- Даша, как его зовут?
   - Алексей Алексеевич Бессонов.
   Тогда Катя пересела на стул, рядом, положила руку на горло и сидела не двигаясь. Даша не видела ее лица, - оно все было в тени, - но чувствовала, что сказала ей что-то ужасное.
   "Ну, и тем лучше", - отворачиваясь, подумала она. И от этого "тем лучше" стало легко и пусто.
   - Почему, скажи, пожалуйста, другие все могут, а я не могу? Два года слышу про шестьсот шестьдесят шесть соблазнов, а всего-то за всю жизнь один раз целовалась с гимназистом на катке.
   Она вздохнула громко и замолчала. Екатерина Дмитриевна сидела теперь согнувшись, опустив руки на колени.
   - Бессонов очень дурной человек, - проговорила она, - он страшный человек, Дашенька. Ты слушаешь меня?
   - Да.
   - Он всю тебя сломает.
   - Ну, что же теперь поделаешь.
   - Я не хочу этого. Пусть лучше другие... Но не ты, не ты, милочка.
   - Нет, вороненок не хорош, он черен телом и душой, - сказала Даша, чем же Бессонов плох, скажи?
   - Не могу сказать... Не знаю... Но я содрогаюсь, когда думаю о нем.
   - А ведь он тебе тоже, кажется, нравился немножко?
   - Никогда... Ненавижу!.. Храни тебя господь от него.
   - Вот видишь, Катюша... Теперь уж я наверно попаду к нему в сети.
   - О чем ты говоришь?.. Мы с ума сошли обе.
   Но Даше именно этот разговор и нравился, точно шла на цыпочках по дощечке. Нравилось, что волнуется Катя. О Бессонове она почти уже не думала, но нарочно принялась рассказывать про свои чувства к нему, описывала встречи, его лицо. Все это преувеличивала, и выходило так, будто она ночи напролет томится и чуть ли не сейчас готова бежать к Бессонову. Под конец ей самой стало смешно, захотелось схватить Катю за плечи, расцеловать: "Вот уж кто дурочка, так это ты, Катюша". Но Екатерина Дмитриевна вдруг соскользнула со стула на коврик, обхватила Дашу, легла лицом в ее колени и, вздрагивая всем телом, крикнула как-то страшно даже:
   - Прости, прости меня... Даша, прости меня!
   Даша перепугалась. Нагнулась к сестре и от страха и жалости сама заплакала, всхлипывая, стала спрашивать, - о чем она говорит, за что ее простить? Но Екатерина Дмитриевна стиснула зубы и только ласкала сестру, целовала ей руки.
   За обедом Николай Иванович, взглянув на обеих сестер, сказал:
   - Так-с. А нельзя ли и мне быть посвященным в причину сих слез?
   - Причина слез - мое гнусное настроение, - сейчас же ответила Даша, успокойся, пожалуйста, и без тебя понимаю, что не стою мизинчика твоей супруги.
   В конце обеда, к кофе, пришли гости. Николай Иванович решил, что по случаю семейных настроений необходимо поехать в кабак. Куличек стал звонить в гараж, Катю и Дашу послали переодеваться. Пришел Чирва и, узнав, что собираются в кабак, неожиданно рассердился:
   - В конце концов от этих непрерывных кутежей страдает кто? Русская литература-с. - Но и его взяли в автомобиль вместе с другими.
   В "Северной Пальмире" было полно народа и шумно, огромная зала в подвале ярко залита белым светом хрустальных люстр. Люстры, табачный дым, поднимающийся из партера, тесно поставленные столики, люди во фраках и голые плечи женщин, цветные парики на них - зеленые, лиловые и седые, пучки снежных эспри, драгоценные камни, дрожащие на шеях и в ушах снопиками оранжевых, синих, рубиновых лучей, скользящие в темноте лакеи, испитой человек с поднятыми руками и магическая его палочка, режущая воздух перед занавесом малинового бархата, блестящая медь труб, - все это множилось в зеркальных стенах, и казалось, будто здесь, в бесконечных перспективах, сидит все человечество, весь мир.
   Даша, потягивая через соломинку шампанское, наблюдала за столиками. Вот, перед запотевшим ведром и кожурой от лангуста, сидит бритый человек с напудренными щеками. Глаза его полузакрыты, рот презрительно сжат. Очевидно, сидит и думает о том, что в конце концов электричество потухнет и все люди умрут, - стоит ли радоваться чему-нибудь.
   Вот заколыхался и пошел в обе стороны занавес. На эстраду выскочил маленький японец с трагическими морщинами, и замелькали вокруг в воздухе пестрые шары, тарелки, факелы. Даша подумала:
   "Почему Катя сказала - прости, прости?"
   И вдруг точно обручем стиснуло голову, остановилось сердце. "Неужели?" Но она тряхнула головой, вздохнула глубоко, не дала даже подумать себе, что - "неужели", и поглядела на сестру.
   Екатерина Дмитриевна сидела на другом конце стола такая утомленная, печальная и красивая, что у Даши глаза налились слезами. Она поднесла палец к губам и незаметно дунула на него. Это был условный знак. Катя увидела, поняла и нежно, медленно улыбнулась.
   Часов около двух начался спор - куда ехать? Екатерина Дмитриевна попросилась домой. Николай Иванович говорил, что как все, так и он, а "все" решили ехать "дальше".
   И тогда Даша сквозь поредевшую толпу увидела Бессонова. Он сидел, положив локоть далеко на стол, и внимательно слушал Акундина, который с полуизжеванной папироской во рту говорил ему что-то, резко чертя ногтем по скатерти. На этот летающий ноготь Бессонов и глядел. Его лицо было сосредоточенно и бледно. Даше показалось, что сквозь шум она расслышала; "Конец, конец всему". Но сейчас же их обоих заслонил широкобрюхий татарин-лакей. Поднялись Катя и Николай Иванович, Дашу окликнули, и она так и осталась, уколотая любопытством и взволнованная.
   Когда вышли на улицу, - неожиданно бодро и сладко пахнуло морозцем. В черно-лиловом небе пылали созвездия. Кто-то за Дашиной спиной проговорил со смешком: "Чертовски шикарная ночь!" К тротуару подкатил автомобиль, сзади, из бензиновой гари, вынырнул оборванный человек, сорвал картуз и, приплясывая, распахнул перед Дашей дверцу мотора. Даша, входя, взглянула человек был худой, с небритой щетиной, с перекошенным ртом и весь трясся, прижимая локти.
   - С благополучно проведенным вечером в храме роскоши и чувственных удовольствий! - бодро крикнул он хриплым голосом, живо подхватил брошенный кем-то двугривенный и салютовал рваной фуражкой. Даша почувствовала, как по ней царапнули его черные свирепые глаза.
   Домой вернулись поздно. Даша, лежа на спине в постели, даже не заснула, а забылась, будто все тело у нее отнялось, - такая была усталость.
   Вдруг, со стоном сдергивая с груди одеяло, она села, раскрыла глаза. В окно на паркет светило солнце... "Боже мой, что за ужас был только что?!" Было так страшно, что она едва не заплакала, когда же собралась с духом, оказалось, что забыла все. Только в сердце осталась боль от какого-то отвратительно страшного сна.
   После завтрака Даша пошла на курсы, записалась держать экзамен, купила книг и до обеда действительно вела суровую, трудовую жизнь. Но вечером опять пришлось натягивать шелковые чулки (утром решено было носить только нитяные), пудрить руки и плечи, перечесываться. "Устроить бы на затылке шиш, вот и хорошо, а то все кричат: делай модную прическу, а как ее сделаешь, когда волосы сами рассыпаются". Словом, была мука. На новом же синем шелковом платье оказалось спереди пятно от шампанского.
   Даше вдруг стало до того жалко этого платья, до того жаль своей пропадающей жизни, что, держа в руке испорченную юбку, она села и расплакалась. В дверь сунулся было Николай Иванович, но, увидев, что Даша в одной рубашке и плачет, позвал жену. Прибежала Катя, схватила платье, воскликнула: "Ну, это сейчас отойдет", - кликнула Великого Могола, которая появилась с бензином и горячей водой.
   Платье отчистили, Дашу одели. Николай Иванович чертыхался из прихожей: "Ведь премьера же, господа, нельзя опаздывать". И, конечно, в театр опоздали.
   Даша, сидя в ложе рядом с Екатериной Дмитриевной, глядела, как рослый мужчина с наклеенной бородой и неестественно расширенными глазами, стоя под плоским деревом, говорил девушке в ярко-розовом:
   "Я люблю вас, люблю вас", - и держал ее за руку. И хотя пьеса была не жалобная, Даше все время хотелось плакать, жалеть девушку в ярко-розовом, и было досадно, что действие не так поворачивает. Девушка, как выяснилось, и любит и не любит, на объятие ответила русалочьим хохотом и убежала к мерзавцу, белые брюки которого мелькали на втором плане. Мужчина схватился за голову, сказал, что уничтожит какую-то рукопись - дело его жизни, и первое действие окончилось.
   В ложе появились знакомые, и начался обычный торопливо-приподнятый разговор.
   Маленький Шейнберг, с голым черепом и бритым измятым лицом, словно все время выпрыгивающим из жесткого воротника, сказал о пьесе, что она захватывает.
   - Опять проблема пола, но проблема, поставленная остро. Человечество должно наконец покончить с этим проклятым вопросом.
   На это ответил угрюмый, большой Буров, следователь по особо важным делам, - либерал, у которого на рождестве сбежала жена с содержателем скаковой конюшни:
   - Как для кого - для меня вопрос решенный. Женщина лжет самым фактом своего существования, мужчина лжет при помощи искусства. Половой вопрос просто мерзость, а искусство - один из видов уголовного преступления.
   Николай Иванович захохотал, глядя на жену. Буров продолжал мрачно:
   - Птице пришло время нести яйца, - самец одевается в пестрый хвост. Это ложь, потому что природный хвост у него серый, а не пестрый. На дереве распускается цветок - тоже ложь, приманка, а суть в безобразных корнях под землей. А больше всего лжет человек. На нем цветов не растет, хвоста у него нет, приходится пускать в дело язык; ложь сугубая и отвратительная так называемая любовь и все, что вокруг нее накручено. Вещи, загадочные для барышень в нежном возрасте только, - он покосился на Дашу, - в наше время - полнейшего отупения - этой чепухой занимаются серьезные люди. Да-с, Российское государство страдает засорением желудка.
   Он с катаральной гримасой нагнулся над коробкой конфет, покопал в ней пальцем, ничего не выбрал и поднял к глазам морской бинокль, висевший у него на ремешке через шею.
   Разговор перешел на застой в политике и реакцию. Куличек взволнованным шепотом рассказал последний дворцовый скандал.
   - Кошмар, кошмар, - быстро проговорил Шейнберг.
   Николай Иванович ударил себя по коленке:
   - Революция, господа, революция нужна нам немедленно. Иначе мы просто задохнемся. У меня есть сведения, - он понизил голос, - на заводах очень неспокойно.
   Все десять пальцев Шейнберга взлетели от возбуждения на воздух.
   - Но когда же, когда? Невозможно без конца ждать.
   - Доживем, Яков Александрович, доживем, - проговорил Николай Иванович весело, - и вам портфельчик вручим министра юстиции, ваше превосходительство.
   Даше надоело слушать об этих проблемах, революциях и портфелях. Облокотись о бархат ложи и другою рукою обняв Катю за талию, она глядела в партер, иногда с улыбкой кивая знакомым. Даша знала и видела, что они с сестрой нравятся, и эти удивленные в толпе взгляды - нежные мужские и злые женские, - и обрывки фраз, улыбки возбуждали ее, как пьянит весенний воздух. Слезливое настроение прошло. Щеку около уха щекотал завиток Катиных волос.
   - Катюша, я тебя люблю, - шепотом проговорила Даша.
   - И я.
   - Ты рада, что я у тебя живу?
   - Очень.
   Даша раздумывала, что бы ей еще сказать Кате доброе. И вдруг внизу увидела Телегина. Он стоял в черном сюртуке, держал в руках фуражку и афишу и давно уже исподлобья, чтобы не заметили, глядел на ложу Смоковниковых. Его загорелое твердое лицо заметно выделялось среди остальных лиц, либо слишком белых, либо испитых. Волосы его были гораздо светлее, чем Даша их представляла, - как рожь.
   Встретясь глазами с Дашей, он сейчас же поклонился, затем отвернулся, но у него упала шапка. Нагибаясь, он толкнул сидевшую в креслах толстую даму, начал извиняться, покраснел, попятился и наступил на ногу редактору эстетического журнала "Хор муз". Даша сказала сестре:
   - Катя, это и есть Телегин.
   - Вижу, очень милый.
   - Поцеловала бы, до чего мил. И если бы ты знала, до чего он умный человек, Катюша.
   - Вот, Даша...
   - Что?
   Но сестра промолчала. Даша поняла и тоже приумолкла. У нее опять защемило сердце, - у себя, в улиточьем дому, было неблагополучно: на минуту забылась, а заглянула опять туда - тревожно-темно.
   Когда зал погас и занавес поплыл в обе стороны, Даша вздохнула, сломала шоколадку, положила в рот и внимательно стала слушать.
   Человек с наклеенной бородой продолжал грозиться сжечь рукопись, девушка издевалась над ним, сидя у рояля. И было очевидно, что эту девицу поскорее нужно выдать замуж, чем тянуть еще канитель на три акта.
   Даша подняла глаза к плафону зала, - там среди облаков летела прекрасная полуобнаженная женщина с радостной и ясной улыбкой. "Боже, до чего похожа на меня", - подумала Даша. И сейчас же увидела себя со стороны: сидит существо в ложе, ест шоколад, врет, путает и ждет, чтобы само собою случилось что-то необыкновенное. Но ничего не случится. "И жизни мне нет, покуда не пойду к нему, не услышу его голоса, не почувствую его всего. А остальное - ложь. Просто - нужно быть честной".
   С этого вечера Даша не раздумывала более. Она знала теперь, что пойдет к Бессонову, и боялась этого часа. Одно время она решила было уехать к отцу в Самару, но подумала, что полторы тысячи верст не спасут от искушения, и махнула рукой.
   Ее здоровая девственность негодовала, но что можно было поделать со "вторым человеком", когда ему помогало все на свете. И, наконец, было невыносимо оскорбительно так долго страдать и думать об этом Бессонове, который и знать-то ее не хочет, живет в свое удовольствие где-то около Каменноостровского проспекта, пишет стихи об актрисе с кружевными юбками. А Даша вся до последней капельки наполнена им, вся в нем.
   Даша теперь нарочно гладко причесывала волосы, закручивая их шишом на затылке, носила старое - гимназическое - платье, привезенное еще из Самары, с тоской, упрямо зубрила римское право, не выходила к гостям и отказывалась от развлечений. Быть честной оказалось нелегко. Даша просто трусила.
   В начале апреля, в прохладный вечер, когда закат уже потух и зеленовато-линялое небо светилось фосфорическим светом, не бросая теней, Даша возвращалась с островов пешком.
   Дома она сказала, что идет на курсы, а вместо этого проехала в трамвайчике до Елагина моста и бродила весь вечер по голым аллеям, переходила мостики, глядела на воду, на лиловые сучья, распластанные в оранжевом зареве заката, на лица прохожих, на плывущие за мшистыми стволами огоньки экипажей. Она не думала ни о чем и не торопилась.
   Было спокойно на душе, и всю ее, словно до костей, пропитал весенний солоноватый воздух взморья. Ноги устали, но не хотелось возвращаться домой. По широкому проспекту Каменноостровского крупной рысью катили коляски, проносились длинные автомобили, с шутками и смехом двигались кучки гуляющих. Даша свернула в боковую улочку.
   Здесь было совсем тихо и пустынно. Зеленело небо над крышами. Из каждого дома, из-за опущенных занавесей, раздавалась музыка. Вот разучивают сонату, вот - знакомый-знакомый вальс, а вот в тусклом и красноватом от заката окне мезонина поет скрипка.
   И у Даши, насквозь пронизанной звуками, тоже все пело и все тосковало. Казалось, тело стало легким и чистым.
   Она свернула за угол, прочла на стене дома номер, усмехнулась и, подойдя к парадной двери, где над медной львиной головой была прибита визитная карточка - "А.Бессонов", сильно позвонила.
   7
   Швейцар в ресторане "Вена", снимая с Бессонова пальто, сказал многозначительно:
   - Алексей Алексеевич, вас дожидаются.
   - Кто?
   - Особа женского пола.
   - Кто именно?
   - Нам неизвестная.
   Бессонов, глядя пустыми глазами поверх голов, прошел в дальний угол переполненного ресторанного зала. Лоскуткин - метрдотель, повиснув у него за плечом седыми бакенбардами, сообщил о необыкновенном бараньем седле.
   - Есть не хочу, - сказал Бессонов, - дадите белого вина, моего.
   Он сидел строго и прямо, положив руки на скатерть. В этот час, в этом месте, как обычно, нашло на него привычное состояние мрачного вдохновения. Все впечатления дня сплелись в стройную и осмысленную форму, и в нем, в глубине, волнуемой завыванием румынских скрипок, запахами женских духов, духотой людного зала, - возникала тень этой вошедшей извне формы, и эта тень была - вдохновение. Он чувствовал, что каким-то внутренним, слепым осязанием постигает таинственный смысл вещей и слов.
   Бессонов поднимал стакан и пил вино, не разжимая зубов. Сердце медленно билось. Было невыразимо приятно чувствовать всего себя, пронизанного звуками и голосами.
   Напротив, у столика под зеркалом, ужинали Сапожков, Антошка Арнольдов и Елизавета Киевна. Она вчера написала Бессонову длинное письмо, назначив здесь свидание, и сейчас сидела красная и взволнованная. На ней было платье из полосатой материи, черной с желтым, и такой же бант в волосах. Когда вошел Бессонов, ей стало душно.
   - Будьте осторожны, - прошептал ей Арнольдов и показал сразу все свои гнилые и золотые зубы, - он бросил актрису, сейчас без женщины и опасен, как тигр.
   Елизавета Киевна засмеялась, тряхнула полосатым бантом и пошла между столиками к Бессонову. На нее оглядывались, усмехались.
   За последнее время жизнь Елизаветы Киевны складывалась совсем уныло, день за днем без дела, без надежды на лучшее, - словом - тоска. Телегин явно невзлюбил ее, обращался вежливо, но разговоров и встреч наедине избегал. Она же с отчаянием чувствовала, что он-то именно ей и нужен. Когда в прихожей раздавался его голос, Елизавета Киевна пронзительно глядела на дверь. Он шел по коридору, как всегда, на цыпочках. Она ждала, сердце останавливалось, дверь расплывалась в глазах, но он опять проходил мимо. Хоть бы постучал, попросил спичек.
   На днях, назло Жирову, с кошачьей осторожностью ругавшему все на свете, она купила книгу Бессонова, разрезала ее щипцами для волос, прочла несколько раз подряд, залила кофеем, смяла в постели и, наконец, за обедом объявила, что он гений... Телегинские жильцы возмутились. Сапожков назвал Бессонова грибком на разлагающемся теле буржуазии. У Жирова вздулась на лбу жила. Художник Валет разбил тарелку. Один Телегин остался безучастным. Тогда у нее произошел так называемый "момент самопровокации", она захохотала, ушла к себе, написала Бессонову восторженное, нелепое письмо с требованием свидания, вернулась в столовую и молча бросила письмо на стол. Жильцы прочли его вслух и долго совещались. Телегин сказал!
   - Очень смело написано.
   Тогда Елизавета Киевна отдала письмо кухарке, чтобы немедленно опустить в ящик, и почувствовала, что летит в пропасть.
   Сейчас, подойдя к Бессонову, Елизавета Киевна проговорила бойко:
   - Я вам писала. Вы пришли. Спасибо.
   И сейчас же села напротив него, боком к столу, - нога на ногу, локоть на скатерть, - подперла подбородок и стала глядеть на Алексея Алексеевича нарисованными глазами. Он молчал. Лоскуткин подал второй стакан и налил вина Елизавете Киевне. Она сказала:
   - Вы спросите, конечно, зачем я вас хотела видеть?
   - Нет, этого я спрашивать не стану. Пейте вино.
   - Вы правы, мне нечего рассказывать. Вы живете, Бессонов, а я нет. Мне просто - скучно.
   - Чем вы занимаетесь?
   - Ничем. - Она засмеялась и сейчас же залилась краской. - Сделаться кокоткой - скучно. Ничего не делаю. Я жду, когда затрубят трубы, и зарево... Вам странно?
   - Кто вы такая?
   Она не ответила, опустила голову и еще гуще залилась краской.
   - Я - химера, - прошептала она.
   Бессонов криво усмехнулся. "Дура, вот дура", - подумал он. Но у нее был такой милый девичий пробор в русых волосах, сильно открытые полные плечи ее казались такими непорочными, что Бессонов усмехнулся еще раз - добрее, вытянул стакан вина сквозь зубы, и вдруг ему захотелось напустить на эту простодушную девушку черного дыма своей фантазии. Он заговорил, что на Россию опускается ночь для совершения страшного возмездия. Он чувствует это по тайным и зловещим знакам:
   - Вы видели, - по городу расклеен плакат: хохочущий дьявол летит на автомобильной шине вниз по гигантской лестнице... Вы понимаете, что это означает?..
   Елизавета Киевна глядела в ледяные его глаза, на женственный рот, на поднятые тонкие брови и на то, как слегка дрожали его пальцы, державшие стакан, и как он пил, - жаждая, медленно. Голова ее упоительно кружилась. Издали Сапожков начал делать ей знаки. Внезапно Бессонов обернулся и спросил, нахмурясь:
   - Кто эти люди?
   - Это - мои друзья.
   - Мне не нравятся их знаки.
   Тогда Елизавета Киевна проговорила, не думая:
   - Пойдемте в другое место, хотите?
   Бессонов взглянул на нее пристально. Глаза ее слегка косили, рот слабо усмехался, на висках выступили капельки пота. И вдруг он почувствовал жадность к этой здоровой близорукой девушке, взял ее большую и горячую руку, лежавшую на столе, и сказал:
   - Или уходите сейчас же... Или молчите... Едем. Так нужно...
   Елизавета Киевна только вздохнула коротко, щеки ее побледнели. Она не чувствовала, как поднялась, как взяла Бессонова под руку, как они прошли между столиками. И когда садились на извозчика, даже ветер не охладил ее пылающей кожи. Пролетка тарахтела по камням. Бессонов, опираясь о трость обеими руками и положив на них подбородок, говорил:
   - Мне тридцать пять лет, но жизнь окончена. Меня не обманывает больше любовь. Что может быть грустнее, когда увидишь вдруг, что рыцарский конь деревянная лошадка? И вот еще много, много времени нужно тащиться по этой жизни, как труп... - Он обернулся, губа его приподнялась с усмешкой. Видно, и мне, вместе с вами, нужно подождать, когда затрубят иерихонские трубы. Хорошо, если бы на этом кладбище вдруг раздалось тра-та-та! И зарево по всему небу... Да, пожалуй, вы правы...
   Они подъехали к загородной гостинице. Заспанный половой повел их по длинному коридору в единственный оставшийся незанятым номер. Это была низкая комната с красными обоями, в трещинах и пятнах. У стены, под выцветшим балдахином, стояла большая кровать, в ногах ее - жестяной рукомойник. Пахло непроветренной сыростью и табачным перегаром. Елизавета Киевна, стоя в дверях, спросила чуть слышно:
   - Зачем вы привезли меня сюда?
   - Нет, нет, здесь нам будет хорошо, - поспешно ответил Бессонов.
   Он снял с нее пальто и шляпу и положил на сломанное креслице. Половой принес бутылку шампанского, мелких яблочков и кисть винограда с пробковыми опилками, заглянул в рукомойник и скрылся все так же хмуро.
   Елизавета Киевна отогнула штору на окне, - там среди мокрого пустыря горел газовый фонарь и ехали огромные бочки с согнувшимися под рогожами людьми на козлах. Она усмехнулась, подошла к зеркалу и стала поправлять себе волосы какими-то новыми, незнакомыми самой себе движениями. "Завтра опомнюсь, - сойду с ума", - подумала она спокойно и расправила полосатый бант. Бессонов спросил:
   - Вина хотите?
   - Да, хочу.
   Она села на диван, он опустился у ее ног на коврик и проговорил в раздумье:
   - У вас страшные глаза: дикие и кроткие. Русские глаза. Вы любите меня?
   Тогда она опять растерялась, но сейчас же подумала; "Нет. Это и есть безумие". Взяла из его рук стакан, полный вина, и выпила, и сейчас же голова медленно закружилась, словно опрокидываясь.
   - Я вас боюсь и, должно быть, возненавижу, - сказала Елизавета Киевна, прислушиваясь, как словно издалека звучат ее и не ее слова. - Не смотрите так на меня, мне стыдно.
   - Вы странная девушка.
   - Бессонов, вы очень опасный человек. Я ведь из раскольничьей семьи, я в дьявола верю... Ах, боже мой, не смотрите же так на меня. Я знаю, зачем я вам понадобилась... Я вас боюсь.
   Она громко засмеялась, все тело ее задрожало от смеха, и в руках расплескалось вино из стакана. Бессонов опустил ей в колени лицо.
   - Любите меня... Умоляю, любите меня, - проговорил он отчаянным голосом, словно в ней было сейчас все его спасение. - Мне тяжело... Мне страшно... Мне страшно одному... Любите, любите меня...
   Елизавета Киевна положила руку ему на голову, закрыла глаза.
   Он говорил, что каждую ночь находит на него ужас смерти. Он должен чувствовать около себя близко, рядом живого человека, который бы жалел его, согревал, отдавал бы ему себя. Это наказание, муки... "Да, да, знаю... Но я весь окоченел. Сердце остановилось. Согрейте меня. Мне так мало нужно. Сжальтесь, я погибаю. Не оставляйте меня одного. Милая, милая девушка..."
   Елизавета Киевна молчала, испуганная и взволнованная. Бессонов целовал ее ладони все более долгими поцелуями. Стал целовать большие и сильные ее ноги. Она крепче зажмурилась, показалось, что остановилось сердце, - так было стыдно.
   И вдруг ее всю обвеял огонек. Бессонов стал казаться милым и несчастным... Она приподняла его голову и крепко, жадно поцеловала в губы. После этого уже без стыда поспешно разделась и легла в постель.
   Когда Бессонов заснул, положив голову на ее голое плечо, Елизавета Киевна еще долго вглядывалась близорукими глазами в его желтовато-бледное лицо, все в усталых морщинках - на висках, под веками, у сжатого рта: чужое, но теперь навек родное лицо.
   Глядеть на спящего было так тяжело, что Елизавета Киевна заплакала.
   Ей казалось, что Бессонов проснется, увидит ее в постели, толстую, некрасивую, с распухшими глазами, и постарается поскорее отвязаться, что никогда никто не сможет ее полюбить, и все будут уверены, будто она развратная, глупая и пошлая женщина, и она нарочно станет делать все, чтобы так думали: что она любит одного человека, а сошлась с другим, и так всегда ее жизнь будет полна мути, мусора, отчаянных оскорблений. Елизавета Киевна осторожно всхлипывала и вытирала глаза углом простыни. И так, незаметно, в слезах, забылась сном.
   Бессонов глубоко втянул носом воздух, повернулся на спину и открыл глаза. Ни с чем не сравнимой кабацкой тоской гудело все тело. Было противно подумать, что нужно начинать заново день. Он долго рассматривал металлический шарик кровати, затем решился и поглядел налево. Рядом, тоже на спине, лежала женщина, лицо ее было прикрыто голым локтем.