Федя. Да и была, и, может быть, от этого я не мог удовольствоваться той семейной жизнью, которую она мне давала, и чего-то искал и увлекался. Да, впрочем, я как будто оправдываюсь. Я не хочу, да мне и нельзя оправдываться. Я был, смело говорю был дурной муж, был, потому что теперь я в сознании своем давно не муж и считаю ее совершенно свободной. Стало быть, вот вам и ответ на вашу миссию.
   Князь Абрезков. Да, но вы знаете семью Виктора и его самого. Его отношения к Лизавете Андреевне все время были и остаются самыми почтительными и далекими. Он помогал ей, когда ей было трудно.
   Федя. Да, я своим распутством помогал их сближению. Что же делать, так должно было быть.
   Князь Абрезков. Вы знаете его и его семьи строгие православные убеждения. Я не разделяю их. Я шире смотрю на вещи. Но уважаю их и понимаю. Понимаю, что для него и в особенности для матери немыслимо сближение с женщиной без церковного брака.
   Федя. Да, я знаю его туп… прямолинейность, консерватизм в этом отношении. Но что же им нужно? Развод? Я давно сказал им, что готов дать, но условия принятия вины на себя, всей лжи, связанной с этим, очень тяжелы.
   Князь Абрезков. Я понимаю вполне вас и разделяю. Но как же быть? Я думаю, можно так устроить. Впрочем, вы правы. Это ужасно, и я понимаю вас.
   Федя (жмет руку). Благодарствуйте, милый князь. Я всегда знал вас за честного, доброго человека. Ну, скажите, как мне быть? Что мне делать? Войдите во все мое положение. Я не стараюсь сделаться лучше. Я негодяй. Но есть вещи, которые я не могу спокойно делать. Не могу спокойно лгать.
   Князь Абрезков. Я вас тоже не понимаю. Вы, способный, умный человек, с такой чуткостью к добру, как это вы можете увлекаться, можете забывать то, что сами от себя требуете? Как вы дошли до этого, как вы погубили свою жизнь?
   Федя (пересиливает слезы волнения). Вот уж десять лет я живу своей беспутной жизнью. И в первый раз такой человек, как вы, пожалел меня. Меня жалели товарищи, кутилы, женщины, но разумный, добрый человек, как вы… Спасибо вам. Как я дошел до своей гибели? Во-первых, вино. Вино ведь не то что вкусно. А что я ни делаю, я всегда чувствую, что не то, что надо, и мне стыдно. Я сейчас говорю с вами, и мне стыдно. А уж быть предводителем, сидеть в банке – так стыдно, так стыдно… И, только когда выпьешь, перестанет быть стыдно. А музыка – не оперы и Бетховен, а цыгане… Это такая жизнь, энергия вливается в тебя. А тут еще милые черные глаза и улыбка. И чем это увлекательнее, тем после еще стыднее.
   Князь Абрезков. Ну, а труд?
   Федя. Пробовал. Все нехорошо. Всем я недоволен. Ну, да что о себе говорить. Спасибо вам.
   Князь Абрезков. Так что же мне сказать?
   Федя. Скажите, что сделаю то, что они хотят. Ведь они хотят жениться,– чтобы ничто не мешало им жениться?
   Князь Абрезков. Разумеется.
   Федя. Сделаю. Скажите, что наверное сделаю.
   Князь Абрезков. Когда же?
   Федя. Постойте, Ну, скажем, две недели. Довольно?
   Князь Абрезков (вставая). Так и могу сказать?
   Федя. Можете. Прощайте, князь, еще раз благодарю вас.
Князь Абрезков уходит.
 
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Федя один.
   Федя (сидит долго, молча улыбается). Хорошо. Очень хорошо. Так и надо. Так и надо. Так и надо. Чудесно.
 
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

В трактире. Отдельный кабинет. Половой вводит Федю и Ивана Петровича Александрова.
 
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Федя, Иван Петрович и половой.
   Половой. Сюда пожалуйте. Здесь никто не обеспокоит, а бумагу сейчас подам.
   Иван Петрович. Протасов! Я войду.
   Федя (серьезный). Пожалуй, войди, но я занят и… Хочешь – войди.
   Иван Петрович. Ты хочешь ответить на их требования? Я тебе скажу как. Я бы не стал так. Я всегда говорю прямо и действую решительно.
   Федя (половому). Бутылку шампанского.
Половой уходит.
 
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Федя и Иван Петрович.
   Федя (вынимает револьвер и кладет). Подожди немножко.
   Иван Петрович. Что ж? что ты застрелиться хочешь. Можно, можно. Я тебя понимаю. Они хотят тебя унизить. А ты им покажешь, кто ты. Себя убьешь револьвером, а их великодушием. Я понимаю тебя. Я все понимаю, потому что я гений.
   Федя. Ну да, ну да. Только…
Входит половой с бумагой и чернильницей.
 
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Те же и половой.
   Федя (прикрывает пистолет салфеткой). Откупори. Давай выпьем. (Пьют. Федя пишет.) Погоди немного.
   Иван Петрович. За твое… большое путешествие. Я ведь стою выше этого. Я не стану удерживать тебя. И жизнь и смерть для гения безразличны. Я умираю в жизни и живу в смерти. Ты убьешь себя, чтобы они, два человека, жалели тебя. А я – я убью себя затем, чтобы весь мир понял, что он потерял. И я не стану колебаться, думать. Взял (хватает револьвер) – раз, и готово. Но еще рано. (Кладет револьвер.) И мне писать нечего, они сами должны понять… Ах, вы…
   Федя (пишет). Немножко подожди.
   Иван Петрович. Жалкие люди. Копошатся, хлопочут. И не понимают – ничего не понимают… Я не тебе. Я так, высказываю свои мысли. А что нужно для человечества? Очень мало: ценить своих гениев, а они всегда казнили их, гнали, мучали. Нет. Я не буду вашей игрушкой. Я выведу вас на чистую воду. Н-е-е-е-т. Лицемеры!
   Федя (кончил писать, выпивает и читает). Уйди, пожалуйста.
   Иван Петрович. Уйти? Ну, прощай. Я не стану удерживать тебя. Я то же сделаю. Но еще рано. Я только хочу сказать тебе…
   Федя. Хорошо. Ты скажешь, но после, а теперь вот что, дружок: пожалуйста, отдай вот это хозяину (подает ему деньги) и спроси на мое имя письмо и посылку. Пожалуйста.
   Иван Петрович. Хорошо. Так ты меня подождешь? Я еще важное скажу тебе. Такое, чего ты не услышишь не только на этом свете, но и в будущем, по крайней мере до тех пор, пока я не приду туда. Так всё отдать?
   Федя. Сколько нужно.
Иван Петрович уходит.
 
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Федя один.
   Федя (вздыхает облегченно, запирает за Иваном Петровичем дверь, берет револьвер, взводит, прикладывает к виску, вздрагивает и осторожно опускает. Мычит). Нет, не могу, не могу, не могу.
Стучат в дверь.
   Кто там?
Из-за двери голос Маши: «Я».
   Кто я? Ах, Маша… (Отворяет дверь.)
 
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Федя и Маша.
   Маша. Была у тебя, у Попова, у Афремова и догадалась, что здесь. (Видит револьвер.) Вот хорошо-то. Вот дурак. Право, дурак. Да неужели ты в самом деле?
   Федя. Нет, не мог.
   Маша. А меня-то нет разве? Безбожник. Меня-то не пожалел. Ах, Федор Васильевич, грех, грех. За мою любовь…
   Федя. Хотел их отпустить, обещал. А лгать не могу.
   Маша. А я-то?
   Федя. Что ты? И тебя бы развязал. Разве тебе лучше со мной мучаться.
   Маша. Стало быть, лучше. Не могу я без тебя жить.
   Федя. Какая со мной жизнь? Поплакала бы, да и прожила бы.
   Маша. И совсем не плакала бы, черт с тобой. Коли ты меня не жалеешь. (Плачет.)
   Федя. Маша! Дружок! Ведь я хотел лучше сделать.
   Маша. Себе лучше.
   Федя (улыбаясь). Да как же себе лучше, коли бы я себя убил?
   Маша. Разумеется, лучше. Да что тебе нужно? Ты скажи.
   Федя. Как что нужно? Много нужно.
   Маша. Ну что? Что?
   Федя. Нужно, во-первых, сдержать обещание. Это первое, и этого довольно. Лгать и делать все эти гадости, что нужно для развода, не могу.
   Маша. Положим, что гадко. Я сама…
   Федя. Потом нужно точно их освободить, и жену и его. Что же, они хорошие люди. Зачем им мучаться? Это два.
   Маша. Ну уж хорошего в ней мало, коли она тебя бросила.
   Федя. Не она бросила – я бросил.
   Маша. Ну хорошо, хорошо. Все ты. Она ангел. Еще что ж?
   Федя. А еще то, что ты хорошая, милая девочка – люблю тебя, и коли останусь жить, то погублю тебя.
   Маша. Это уж не твое дело. Я сама про себя знаю, где погибну…
   Федя (вздыхает). А главное, главное… Что моя жизнь? Разве я не вижу, что я пропал, не гожусь никуда. Всем и себе в тягость, как говорил твой отец. Негодящий я…
   Маша. Вот вздор. Я от тебя не отлеплюсь. Прилепилась я, да и все. А что ты плохо живешь, пьешь да кутишь… А ты живой человек – брось. Вот и все.
   Федя. Легко сказать.
   Маша. И сделай так.
   Федя. Да вот как смотрю на тебя, так, кажется, все сделаю.
   Маша. И сделаешь. Все сделаешь. (Видит письмо.) Это что же? Ты им писал? Что же писал?
   Федя. Что писал? (Берет письмо и хочет разорвать.) Теперь уже не нужно.
   Маша (вырывает письмо). Писал, что убил себя, да? Не писал про пистолет? Писал, что убил?
   Федя. Да, что меня не будет.
   Маша. Давай, давай, давай. Читал ты «Что делать?»?
   Федя. Читал, кажется.
   Maша. Скучный это роман, а одно очень, очень хорошо. Он, этот, как его, Рахманов, взял да и сделал вид, что он утопился. И ты вот не умеешь плавать?
   Федя. Нет.
   Маша. Ну вот. Давай сюда свое платье. Все, и бумажник.
   Федя. Да как же?
   Маша. Стой, стой, стой. Поедем домой. Там переоденешься.
   Федя. Да ведь это обман.
   Маша. И прекрасно. Пошел купаться, платье осталось на берегу. В кармане бумажник и это письмо.
   Федя. Ну, а потом?
   Маша. А потом, потом уедем и будем жить во славу.
 
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Те же. Входит Иван Петрович.
   Иван Петрович. Вот те на. А револьвер? Я себе возьму.
   Маша. Бери, бери. А мы едем.
 
Занавес

КАРТИНА ВТОРАЯ

Гостиная у Протасовой.
 
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Каренин и Лиза.
   Каренин. Он так определенно обещал, что я уверен, что он исполнит обещание.
   Лиза. Мне совестно, но я должна сказать, что то, что я узнала про эту цыганку, совсем освободило меня. Не думай, что это была ревность. Это не ревность, а, знаешь, освобождение. Ну как вам сказать…
   Каренин. Опять: вам.
   Лиза (улыбаясь). Тебе. Да не мешайте, не мешай мне сказать, что я чувствую. Главное, что мучало меня, это то, что я чувствовала, что люблю двух. А это значит, что я безнравственная женщина.
   Каренин. Ты безнравственная женщина?
   Лиза. Но с тех пор, как я узнала, что у него есть другая женщина, что я, стало быть, не нужна ему, я освободилась и почувствовала, что я могу, не солгав, сказать, что люблю вас – тебя. Теперь в душе у меня ясно, и меня мучает только мое положение. Этот развод. Это все так мучительно. Это ожидание.
   Каренин. Сейчас, сейчас решится. Кроме того, что он обещал, я просил секретаря съездить к нему с прошением и не уезжать, пока он не подпишет. Если бы я не знал его, как знаю, я подумал бы, что он нарочно делает это.
   Лиза. Он? Нет, это все та же его и слабость и честность. Не хочет говорить неправду. А только напрасно послал ему деньги.
   Каренин. Нельзя же. Это могло быть причиной остановки.
   Лиза. Нет, деньги что-то нехорошее.
   Каренин. Ну, ему бы уж можно было быть менее pointilleux[18].
   Лиза. Какие мы делаемся эгоисты.
   Каренин. Да, каюсь. Ты сама виновата. После этого ожидания, этой безнадежности я теперь так счастлив. А счастье делает эгоистом. Ты виновата.
   Лиза. Ты думаешь, что ты один. Я тоже. Я чувствую, что вся полна, купаюсь в своем счастии. Всё: и Мика поправился, и твоя мать меня любит, и ты, и, главное, я, я люблю.
   Каренин. Да? Без раскаяния? Без возврата?
   Лиза. С того дня все вдруг переменилось во мне.
   Каренин. И не может вернуться?
   Лиза. Никогда. Я только одного желаю, чтобы в тебе это было так же совсем кончено, как во мне.
 
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Те же и няня с ребенком. Входит няня с мальчиком. Мальчик идет к матери. Она берет его на колени.
   Каренин. Какие мы несчастные люди.
   Лиза. А что? (Целует ребенка.)
   Каренин. Когда ты вышла замуж и, вернувшись из-за границы, я узнал это и почувствовал, что потерял тебя, я был несчастлив, и мне было радостно узнать, что ты помнила меня. Мне этого было довольно. Потом, когда установились наши дружеские отношения и я чувствовал, что ты ласкова ко мне, что есть в нашей дружбе маленькая искра чего-то большего, чем дружба, я был уже почти счастлив. Меня мучил только страх за то, что я нечестен относительно Феди. Но, впрочем, у меня всегда было такое твердое сознание невозможности других отношений, кроме самой чистой дружбы, к жене моего друга,– да и тебя я знал,– так что это не мучало меня, и я был доволен. Потом, когда Федя стал мучать тебя и я чувствовал, что я поддержка тебе и что ты боишься моей дружбы, я был уже совсем счастлив, и у меня начиналась какая-то неопределенная надежда. Потом… когда он уж стал невозможен, ты решила оставить его, и я в первый раз сказал все, и ты не сказала – нет, но в слезах ушла от меня, я был уже вполне счастлив, и если бы у меня спросили, чего я еще хочу, я бы сказал: ничего. Но потом явилась возможность соединить с тобой жизнь; maman полюбила тебя, возможность эта стала осуществляться, ты сказала мне, что любила и любишь меня, потом сказала мне, как теперь, что его нет для тебя, что ты любишь меня одного,– чего бы, казалось, мне желать? Но нет, теперь, теперь я мучаюсь прошедшим, хотелось бы, чтобы не было этого прошедшего, не было того, что напоминает о нем.
   Лиза (с упреком). Виктoр!
   Каренин. Лиза, ты прости меня! То, что я говорю, я говорю потому, что не хочу, чтобы во мне была мысль о тебе и от тебя скрытая. Все это я сказал нарочно затем, чтобы показать, как я дурен и как я знаю, что идти дальше некуда, что я должен бороться с собой и побороть себя. И я поборол. Я люблю его.
   Лиза. Так и надо. Я сделала все, что могла. Не я, а в моем сердце сделалось все, чего ты мог желать: из него все исчезло, кроме тебя.
   Каренин. Все?
   Лиза. Все, все. Я бы не стала говорить.
 
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Те же и лакей.
   Лакей. Господин Вознесенский.
   Каренин. Это он от Феди с ответом.
   Лиза (Каренину). Зовите сюда. Каренин (встает и идет к двери). Ну вот и ответ.
   Лиза (отдает ребенка няне). Неужели все решится. Виктoр! (Целует его.)
 
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Каренин, Лиза и Вознесенский входит.
   Каренин. Ну что?
   Вознесенский. Их нет.
   Каренин. Как нет? И не подписал прошение?
   Вознесенский. Прошение не подписано, а оставлено письмо вам и Лизанете Андреевне. (Подает из кармана письмо.) Я приехал на квартиру. Мне сказали, что в ресторане. Я пошел. Тогда Федор Васильевич сказали, чтобы я пришел через час, и найду ответ. Я пришел, и вот…
   Каренин. Неужели опять откладыванье, отговорки? Нет, это прямо нехорошо. Как он упал.
   Лиза. Да прочти что?
Каренин открывает письмо.
   Вознесенский. Я не нужен вам?
   Каренин. Да нет, прощайте, благодарю… (Останавливается, удивленно читая.)
Вознесенский уходит.
 
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Каренин и Лиза.
   Лиза. Что? что?
   Каренин. Это ужасно.
   Лиза (хватает письмо). Читай.
   Каренин (читает). «Лиза и Виктoр, обращаюсь к вам обоим. Не буду лгать, называя вас милыми или дорогими. Не могу совладать с чувством горечи и упрека – упрека себе, но все-таки мучительного, когда думаю о вас, о вашей любви, о вашем счастье. Все знаю. Знаю, что, несмотря на то, что я муж, я рядом случайностей помешал вам. C'est moi qui suis l'intrus[19]. Но все-таки не могу удержаться от чувства горечи и холодности к вам. Теоретически люблю вас обоих, особенно Лизу, Лизаньку, но в действительности больше чем холоден. Знаю, что я не прав, и не могу измениться».
   Лиза. Как это он…
   Каренин (продолжая читать). «Но к делу. Это самое раздваивающее меня чувство и заставляет меня иначе, чем как вы хотели, исполнить ваше желание. Лгать, играть гнусную комедию, давая взятки в консистории, и вся эта гадость невыносима, противна мне. Как я ни гадок, но гадок в другом роде, а в этой гадости не могу принять участие, просто не могу. Другой выход, к которому я прихожу,– самый простой: вам надо жениться, чтобы быть счастливыми. Я мешаю этому, следовательно я должен уничтожиться…»
   Лиза (хватает за руку Каренина). Виктoр!
   Каренин (читает). «Должен уничтожиться. Я и уничтожаюсь. Когда вы получите это письмо, меня не будет.
   P. S. Очень жаль, что вы прислали мне деньги на ведение дела развода. Это неприятно и непохоже на вас. Ну, что же делать. Я столько раз ошибался. Можно и вам раз ошибиться. Деньги возвращаются. Мой исход короче, дешевле и вернее. Об одном прошу: не сердитесь на меня и добром поминайте меня. А еще, тут есть часовщик Евгеньев, не можете ли вы помочь ему и устроить его? Он слабый, но хороший. Прощайте. Федя».
   Лиза. Он убил себя. Да?
   Каренин (звонит, бежит в переднюю). Верните господина Вознесенского!
   Лиза. Я знала, я знала. Федя, милый Федя.
   Каренин. Лиза!
   Лиза. Неправда, неправда, что я не любила, не люблю его. Люблю его одного, люблю. И его я погубила. Оставь меня.
Входит Вознесенский.
 
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Те же и Вознесенский.
   Каренин. Где же Федор Васильевич? Что вам сказали?
   Вознесенский. Сказали, что они вышли поутру, оставили это письмо и больше не возвращались.
   Каренин. Это надо узнать. Лиза, я оставляю тебя.
   Лиза. Прости меня, но я тоже не могу лгать. Оставь меня теперь. Иди, узнай всё…
 
Занавес

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Грязная комната трактира. Стол с пьющими чай и водку. На первом плане столик, у которого сидит опустившийся, оборванный Федя и с ним Петушков, внимательный, нежный человек с длинными волосами, духовного вида. Оба слегка выпивши.
 
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Федя и Петушков.
   Петушков. Я понимаю, понимаю. Вот это настоящая любовь. Ну и что ж?
   Федя. Да, знаете, если бы эти чувства проявились у девушки нашего круга, чтобы она пожертвовала всем для любимого человека… а тут цыганка, вся воспитанная на корысти, и эта чистая, самоотверженная любовь – отдает все, а сама ничего не требует. Особенно этот контраст.
   Петушков. Да, это у нас в живописи валёр называется. Только тогда можно сделать вполне ярко-красный, когда кругом… Ну, да не в том дело. Я понимаю, понимаю…
   Федя. Да, и это, кажется, один добрый поступок у меня за душой – то, что я не воспользовался ее любовью. А знаете отчего?
   Петушков. Жалость…
   Федя. Ох, нет. У меня к ней жалости не было. У меня перед ней всегда был восторг, и когда она пела – ах, как пела, да и теперь, пожалуй, поет,– и всегда я на нее смотрел снизу вверх. Не погубил я ее просто потому, что любил. Истинно любил. И теперь это хорошее, хорошее воспоминание. (Пьет.)
   Петушков. Вот понимаю, понимаю. Идеально.
   Федя. Я вам что скажу: были у меня увлечения. И один раз я был влюблен, такая была дама – красивая, и я был влюблен, скверно, по-собачьи, и она мне дала rendez-vous[20]. И я пропустил его, потому что счел, что подло перед мужем. И до сих пор, удивительно, когда вспоминаю, то хочу радоваться и хвалить себя за то, что поступил честно, а… раскаиваюсь, как в грехе. А тут с Машей – напротив. Всегда радуюсь, радуюсь, что ничем не осквернил это свое чувство… Могу падать еще, весь упасть, все с себя продам, весь во вшах буду, в коросте, а этот бриллиант, не брильянт, а луч солнца, да,– во мне, со мной.
   Петушков. Понимаю, понимаю. Где же она теперь?
   Федя. Не знаю. И не хотел бы знать. Это все было из другой жизни. И не хочу мешать с этой.
За столом сзади слышен крик женщины. Хозяин приходит и городовой – уводят. Федя и Петушков глядят, слушают и молчат.
   Петушков (после того, как там затихло). Да, ваша жизнь удивительная.
   Федя. Нет, самая простая. Всем ведь нам в нашем круге, в том, в котором я родился, три выбора – только три: служить, наживать деньги, увеличивать ту пакость, в которой живешь. Это мне было противно, может быть не умел, но, главное, было противно. Второй – разрушать эту пакость; для этого надо быть героем, а я не герой. Или третье: забыться – пить, гулять, петь. Это самое я и делал. И вот допелся. (Пьет.)
   Петушков. Ну, а семейная жизнь? Я бы был счастлив, если бы у меня была жена. Меня жена погубила.
   Федя. Семейная жизнь? Да. Моя жена идеальная женщина была. Она и теперь жива. Но что тебе сказать? Не было изюминки,– знаешь, в квасе изюминка? – не было игры в нашей жизни. А мне нужно было забываться. А без игры не забудешься. А потом я стал делать гадости. А ведь ты знаешь, мы любим людей за то добро, которое мы им сделали, и не любим за то зло, которое мы им делали. А я ей наделал зла. Она как будто любила меня.
   Петушков. Отчего вы говорите: как будто?
   Федя. А оттого говорю, что никогда не было в ней того, чтоб она в душу мне влезла, как Маша. Ну, да не про то. Она беременная, кормящая, а я пропаду и вернусь пьяный. Разумеется, за это самое все меньше и меньше любил ее. Да, да (приходит в восторг), вот сейчас пришло в голову: оттого-то я люблю Машу, что я ей добро сделал, а не зло. Оттого люблю. А ту мучал за то… не то что не люблю… Да нет, просто не люблю. Ревновал – да, но и то прошло.
 
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Те же и Артемьев.
Подходит Артемьев с кокардой, крашеными усами, в подправленной древней одежде.
   Артемьев. Приятного аппетита. (Кланяется Феде.) Познакомились с артистом-художником?
   Федя (холодно). Да, мы знакомы.
   Артемьев (Петушкову). Что ж, портрет кончил?
   Петушков. Нет, расстроилось.
   Артемьев (садится). Я не мешаю вам?
Федя и Петушков молчат.
   Петушков. Федор Васильевич рассказывал про свою жизнь.
   Артемьев. Тайны? Так я не мешаю, продолжайте. Я-то уж в вас не нуждаюсь. Свиньи. (Отходит к соседнему столу и требует себе пива. Все время слушает разговор Феди с Петушковым, перегибаясь к ним.)
   Федя. Не люблю этого господина.
   Петушков. Обиделся.
   Федя. Ну, бог с ним. Не могу. Как такой человек – у меня слова не идут. Вот с вами мне легко, приятно. Так что я говорил?
   Петушков. Говорили, что ревновали. Ну, а как же вы разошлись с вашей женой?
   Федя. Ах. (Задумывается.) Это удивительная история. Жена моя замужем.
   Петушков. Как же? Развод?
   Федя. Нет. (Улыбается.) Она от меня осталась вдовой.
   Петушков. То есть как же?
   Федя. А так же: вдовой. Меня ведь нет.
   Петушков. Как нет?
   Федя. Нет. Я труп. Да.
Артемьев перегибается, прислушивается.
   Видите ли… Вам я могу сказать. Да это давно, и фамилию мою настоящую вы не знаете. Дело было так. Когда я уже совсем измучал жену, прокутил все, что мог, и стал невыносим, явился покровитель ей. Не думайте, что что-нибудь грязное, нехорошее,– нет, мой же приятель и хороший, хороший человек, только прямая во всем противоположность мне. А так как у меня гораздо больше дурного, чем хорошего, то это и был и есть хороший, очень хороший человек: честный, твердый, воздержный и просто добродетельный. Он знал жену с детства, любил ее и потом, когда она вышла за меня, примирился с своей участью. Но потом, когда я стал гадок, стал мучать ее, он стал чаще бывать у нас. Я сам желал этого. И они полюбили друг друга, а я к этому времени совсем свихнулся и сам бросил жену. А тут еще Маша. Я сам предложил им жениться. Они не хотели. Но я все делался невозможнее и невозможнее, кончилось тем, что…
   Петушков. Как всегда…
   Федя. Нет. Я уверен и знаю, что они оставались чисты. Он, религиозный человек, считал грехом брак без благословенья. Ну, стали требовать развод, чтоб я согласился. Надо было взять на себя вину. Надо было всю эту ложь… И я не мог. Поверите ли, мне легче было покончить с собой, чем лгать. И я уже хотел покончить. А тут добрый человек говорит: зачем? И все устроили. Прощальное письмо я послал, а на другой день нашли на берегу одежду и мой бумажник, письма. Плавать я не умею.
   Петушков. Ну, а как же тело-то, не нашли же?
   Федя. Нашли. Представьте. Через неделю нашли тело какое-то. Позвали жену смотреть. Разложившееся тело. Она взглянула. – Он? – Он. – Так и осталось, Меня похоронили, а они женились и живут здесь и благоденствуют. А я – вот он. И живу и пью. Вчера ходил мимо их дома. Свет в окнах, тень чья-то прошла по сторе. И иногда скверно, а иногда ничего. Скверно, когда денег нет… (Пьет.)
   Артемьев (подходит). Ну, уж простите, слышал вашу историю. История очень хорошая и, главное, полезная. Вы говорите – скверно, когда денег нет. Это нет сквернее. А вам в вашем положении надо всегда иметь деньги. Ведь вы труп. Хорошо.
   Федя. Позвольте. Я не вам рассказывал и не желаю ваших советов.
   Артемьев. А я желаю их вам подать. Вы труп, а если оживете, то что они-то – ваша супруга с господином, которые благоденствуют,– они двоеженцы и в лучшем случае проследуют в не столь отдаленные. Так зачем же вам без денег быть?
   Федя. Прошу вас оставить меня.
   Артемьев. Просто пишите письмо. Хотите, я напишу, только дайте адрес, а вы меня поблагодарите.
   Федя. Убирайтесь. Я вам говорю. Я вам ничего не говорил.
   Артемьев. Нет, говорили. Вот он свидетель. Половой слышал, что вы говорили, что труп.
   Половой. Мы ничего не знаем.
   Федя. Негодяй.
   Артемьев. Я негодяй? Эй, городовой. Акт составить.
Федя встает и уходит. Артемьев держит его. Приходит городовой.