в основательности своих предположений. На сыром песке ясно
виднелись отпечатки лошадиных копыт и след индейских мокасин,
ведущий к переправе. Я знал, что одежда метиса еще не высохла и
что его мокасины были пропитаны водой. Я пришпорил лошадь.
Однако, подъехав к переправе, я ничего не увидел, так как
от воды меня отделяли деревья. Но я услышал сердитые голоса.
Это доказывало справедливость моего предположения.
Я не стал терять времени и прислушиваться, а поехал прямо
на звук голосов. На повороте дороги я увидел трех лошадей,
привязанных к дереву. Я проскакал мимо и действительно, как и
следовало ожидать, увидел у воды трех белых и метиса между
ними. Он был у них во власти! Они оставили лошадей у дерева,
подкрались к нему незаметно и схватили его как раз в тот
момент, когда он собирался прыгнуть в челнок.
Метис оказался безоружным. Винтовка, которую я подарил
ему, была еще влажная, а мулат утащил с собой его нож. Вот
почему метис не мог оказать им сопротивления и его сразу
удалось связать по рукам и ногам.
Не теряя времени, они сняли с индейца охотничью рубашку и
привязали его к дереву. Улучив момент излить наконец свою
накопившуюся ярость, они собирались исхлестать бичами его
обнаженную спину. Если бы я не подоспел вовремя, ему пришлось
бы плохо.
-- Стыдитесь, Аренс Ринггольд! -- крикнул я, подъезжая к
ним. -- Стыдитесь! Так поступать подло и достойно труса, и я
расскажу об этом всем в поселке.
Я появился так внезапно, что Ринггольд был ошеломлен. Он
пробормотал какое-то извинение.
-- Проклятый индеец заслуживает этого! -- проворчал
Уильямс.
-- За что, мистер Уильямс? -- спросил я.
-- За то, что он так нагло разевает пасть на белых людей!
-- Ему тут нечего делать! -- вмешался Спенс. -- По какому
праву он разгуливает на этом берегу реки?
-- А вы не имеете права истязать его ни на этом, ни на том
берегу, точно так же как не имеете права трогать меня.
-- Хо, хо, хо! Мы и с вами справимся! -- насмешливо
воскликнул Спенс.
Кровь во мне так и закипела.
-- Ну, это не так-то легко! -- вскричал я, спрыгнув с коня
и подбегая к ним.
Моя правая рука была невредима. Заранее предвидя
неприятные осложнения, я взял у Хикмэна пистолет и теперь
поднял его и прицелился.
-- Ну, джентльмены, -- сказал я, став рядом с пленником,
-- теперь вы можете истязать его! Только предупреждаю вас, что
пущу пулю в лоб первому, кто посмеет его ударить.
Хотя все трое были почти мальчишки, но, по обычаю того
времени, они носили при себе оружие -- ножи и пистолеты. Спенс,
казалось, больше всех был расположен выполнить свою угрозу. Но,
видя, что Ринггольд, их вожак, отступил, он и Уильямс также
последовали его примеру. Ринггольд отступил, так как, ссорясь с
нашей семьей, он мог потерять то, чего не могли потерять его
приятели. Кроме того, что он боялся за свою собственную шкуру,
у него были и другие планы. Все трое в конце концов ушли,
недовольные моим непрошеным вмешательством в ссору, которая,
как они полагали, меня совершенно не касалась. Пылая злобой,
они постыдно оставили поле битвы.
Я немедленно освободил индейца. Он сказал мне всего
несколько слов, но его взгляд выразил всю его признательность,
когда он на прощанье пожал мне руку:
-- Приходите на ту сторону реки, когда вам вздумается. Ни
один индеец не тронет вас. Вы всегда будете желанным гостем в
наших владениях!


    Глава XV. МАЮМИ




Такое знакомство не могло просто прекратиться. Чем же оно
должно было закончиться, как не дружбой! Метис был благородный
юноша, со всеми задатками джентльмена. Я решил принять его
приглашение и побывать в его лесном домике. Хижина его матери,
как он объяснил мне, стояла недалеко отсюда, по ту сторону
озера, на берегу небольшой речушки, впадающей в широкую реку
Суони.
Я слушал эти указания с затаенной радостью. Я хорошо знал
речку, о которой он говорил. Еще недавно я плыл по ней в лодке,
и именно на ее берегах я впервые увидел прелестное существо --
лесную нимфу, красота которой произвела на меня такое сильное
впечатление.
Но была ли это Маюми? Мне хотелось поскорее увериться в
этом. Если бы моя рука зажила настолько, чтобы я мог владеть
веслами! Эта задержка мучительно томила меня. Но время шло, и я
наконец выздоровел.
Для своей поездки я выбрал чудесное, ясное утро и собрался
в путь, захватив собак и ружье. Усевшись в лодку, я уже
приготовился отчалить, как вдруг кто-то меня окликнул.
Обернувшись, я увидел сестру.
Бедная маленькая Виргиния! В последнее время она очень
изменилась, потеряла свою прежнюю веселость и стала гораздо
задумчивее. Она еще полностью не оправилась от страшного
потрясения после истории с аллигатором.
-- Куда ты едешь, Джордж? -- спросила она, подходя ко мне.
-- Тебе хочется знать, Виргиния?
-- Да, скажи мне или возьми меня с собой!
-- Как? Взять тебя в лес?
-- А почему бы и нет? Я давно не была в лесу. Какой ты
нехороший, братец, ты никогда не берешь меня с собой!
-- Но раньше, сестричка, ты никогда не просила меня об
этом.
-- Ну и что же, ты мог бы и сам догадаться, как мне это
приятно. А мне так хотелось бы погулять в лесу! Как хорошо было
бы стать вольной птицей, или бабочкой, или каким-нибудь другим
крылатым существом! Тогда я путешествовала бы одна по этим
чудным лесам и не упрашивала бы эгоистичного брата взять меня с
собой.
-- В другой раз, Виргиния, только не сегодня!
-- Отчего же не сегодня? Смотри, какое прекрасное утро!
-- По правде говоря, сегодня я держу курс не совсем в лес.
-- А куда ты держишь курс, Джорджи? "Держать курс" -- так,
кажется, говорят о кораблях?
-- Я еду к молодому Пауэллу. Я обещал навестить его.
-- Ах, вот что! -- воскликнула сестра, вдруг меняясь в
лице и задумавшись.
Имя Пауэлла напомнило ей об ужасной сцене, и я раскаивался
уже, что назвал его.
-- Вот что я скажу тебе, братец! -- начала она, помолчав.
-- Больше всего на свете я хотела бы посмотреть индейскую
хижину. Милый Джордж, возьми меня с собой!
Просьба была высказана так горячо, что я был не в силах
устоять, хотя, конечно, предпочел бы поехать один. У меня была
тайна, которой я не мог поделиться даже с любимой сестрой.
Кроме того, смутное чувство подсказывало мне, что не следовало
бы брать сестру с собой так далеко от дома, в место, с которым
я сам был знаком очень мало. Она снова принялась упрашивать
меня.
-- Ну ладно, если мама позволит...
-- Ничего, Джордж, мама не рассердится. Зачем возвращаться
домой? Ты видишь, я готова, даже шляпу надела. Мы успеем
вернуться прежде, чем нас хватятся. Ведь это недалеко...
-- Ну хорошо, сестренка, садись на корме, у руля. Хэйхо!
Мы отваливаем!
Течение было не сильным, и через полчаса мы доехали до
устья речки и продолжали плыть по ней вверх. Это была неширокая
речка, но достаточно глубокая для лодки или индейского челнока.
Солнце стояло высоко, но его лучи не палили нас -- им
преграждали путь густые деревья, ветви которых как бы
сплетались в зеленый свод над волнами реки. В полумиле от устья
деревья расступились. Мы увидели возделанные поля, засеянные
маисом и засаженные бататом -- сладким картофелем, --
стручковым перцем, дынями и тыквами. Невдалеке от берега
возвышался довольно большой дом, окруженный оградой и группой
домиков поменьше. Это было деревянное здание с портиком,
колонны которого покрывала примитивная резьба. На полях
трудились рабы -- негры и индейцы.
Это не могла быть плантация белого -- на этой стороне реки
белые не жили. Мы решили, что поместье принадлежит
какому-нибудь богатому индейцу, владельцу земли и рабов.
Но где же хижина нашего друга? Он сказал, что она стоит на
берегу реки, не дальше чем в полумиле от ее устья. Может быть,
мы прошли, не заметив хижины, или ее надо было искать где-то
дальше?
-- Давай-ка пристанем к берегу, Виргиния, и спросим.
-- А кто это там стоит на крыльце?
-- Ого, ты видишь лучше меня! Ведь это он сам -- молодой
индеец! Но не может быть, чтобы он жил здесь... Разве это
хижина? А знаешь что? Он, наверно, пришел сюда в гости.
Смотри-ка, он идет к нам навстречу!
Пока я говорил, индеец вышел из дому и поспешно направился
к нам. Через несколько секунд он уже очутился на берегу и
показал нам, где пристать. Как и в день нашего знакомства, он
был в ярком, богато вышитом платье и с убором из перьев на
голове. Его стройная фигура четко вырисовывалась на берегу на
фоне неба, он походил ни миниатюрную статуэтку воина; метис был
еще почти мальчиком и выглядел очень живописно. Я почти
завидовал его дикому великолепию.
Сестра смотрела на него, как мне показалось, с
восхищением, хотя иногда в ее взгляде проскальзывало что-то
вроде страха. Она то краснела, то бледнела; я решил, что облик
индейца напоминает ей ту страшную сцену в бассейне. И я снова
пожалел, что взял ее с собой.
Наше появление, по-видимому, вовсе не смутило молодого
индейца. Он держал себя спокойно и сдержанно, словно ожидал
нас. Но он, конечно, не мог предполагать, что мы приедем
вдвоем. В его обращении отнюдь не чувствовалось холодности. Как
только мы причалили, он схватил нос лодки, подвел ее вплотную к
берегу и с вежливостью образцового джентльмена помог нам
высадиться.
-- Добро пожаловать! -- сказал он и, взглянув на Виргинию,
добавил: -- Надеюсь, что сеньорита поправилась?.. А о вас,
сеньор, нечего и говорить: раз вы сумели грести против течения,
значит, вы вполне здоровы!
Слова "сеньор" и "сеньорита" указывали на следы испанского
влияния, еще сохранившиеся от тех отношений, которые издавна
существовали между семинолами и испанцами. И на нашем новом
знакомом были надеты вещи, которые носят в Андалузии, --
серебряный крест на шее, ярко-алый шелковый пояс и длинный
треугольный клинок за поясом. Даже самый ландшафт напоминал
испанский: здесь были хаотические растения -- китайские
апельсины, великолепные тыквы-папайи, стручковый перец и
томаты. Все это характерно для усадеб испанских колонистов.
Архитектура дома носила отпечаток кастильского стиля. И резьба
на нем была не индейская.
-- Это ваш дом? -- спросил я, слегка смутившись.
Дело в том, что он приветствовал нас как хозяин, но я не
видел никакой хижины. Его ответ успокоил меня. Он сказал, что
это его дом, вернее -- дом его матери. Отец его уже давно умер,
и они жили втроем -- мать, сестра и он.
-- А это кто же? -- спросил я, указывая на работников.
-- Это наши рабы, -- отвечал он с улыбкой. -- Вы видите,
что мы, индейцы, тоже постепенно начинаем приобщаться к
цивилизации.
-- Но ведь не все они негры! Я заметил здесь и индейцев.
Неужели они тоже рабы?
-- Да, так же как и все остальные. Я вижу, вы удивлены?
Это индейцы не из нашего племени. Наш народ когда-то покорил
племя ямасси, и многие из пленников остались у нас рабами.
Мы подошли к дому. Мать юноши, чистокровная индианка,
встретила нас в дверях. Она была в национальном индейском
костюме. В молодости она, по-видимому, была замечательной
красавицей и произвела на нас самое приятное впечатление.
Особенно привлекало в ней сочетание тонкости ума с нежной
материнской заботой.
Мы вошли в дом. Во всем -- в обстановке, охотничьих
трофеях, конской сбруе -- чувствовалось испанское влияние. Мы
увидели даже гитару и книги. Эти признаки цивилизации под
индейской крышей поразили нас с сестрой.
-- Как я рад, что вы приехали! -- воскликнул юноша, как бы
вспомнив что-то. -- Ваши мокасины уже готовы... Где они,
мама?.. А где Маюми?
Он как бы облек мои мысли в слова, отразившие эти мысли,
как эхо.
-- Кто это Маюми? -- шепотом спросила меня Виргиния.
-- Девушка-индианка. Кажется, это, его сестра.
А вот и она сама!
Крохотная ножка в вышитом мокасине, стройный стан
необычайной гибкости, бронзовое лицо с прозрачной кожей,
румяные щеки, алые губы, черные глаза, оттененные длинными,
загнутыми вверх ресницами, густые брови и прекрасные черные
волосы...
Представьте себе девушку, одетую со всем изяществом и
изысканностью, на которые способна индейская изобретательность,
представьте себе ее походку, соперничающую с неуловимой грацией
арабской лошадки, -- и вы только в отдаленной степени получите
представление о Маюми.
Бедное мое сердце! Это была она -- моя лесная нимфа!


    x x x




Мне не хотелось уходить из этого гостеприимного дома, но
сестре было как будто не по себе. Ее словно преследовало
воспоминание о злополучном происшествии.
Мы пробыли в гостях около часа. За это короткое время я
превратился в мужчину. Когда я взмахнул веслами на обратном
пути, я почувствовал, что мое сердце осталось там, позади...


    Глава XVI. ОСТРОВ




Мне очень хотелось еще раз побывать у индейцев, и я не
замедлил удовлетворить свое желание. Вообще я жил как хотел,
пользуясь неограниченной свободой. Ни отец, ни мать не
вмешивались в мои дела, и никто не интересовался моими
длительными отлучками. Все считали, что я отправляюсь на охоту.
Подтверждением этому служили винтовка и собаки, всегда
сопровождавшие меня, и дичь, которую я приносил домой.
Мои охотничьи походы всегда увлекали меня только в одном
направлении -- легко догадаться, в каком! Я переправлялся через
большую реку, снова и снова киль моей лодки резал воды
маленькой речки -- ее притока. Скоро я знал каждое дерево на их
берегах.
Наше знакомство с молодым Пауэллом постепенно перешло в
тесную дружбу. Мы встречались почти каждый день на озере или в
лесу, вместе охотились и подстрелили немало оленей и диких
индеек. Мой друг был уже опытным охотником, и я узнал от него
много лесных тайн. Впрочем, охота теперь не так уж привлекала
меня.
Я предпочитал тот час, когда она кончалась. На обратном
пути я заходил к индейцам и выпивал у них из резной тыквы
несколько глотков подслащенного медом "конте". Этот напиток
казался мне еще слаще от улыбки той, которая мне его подносила,
-- от улыбки Маюми!
Несколько недель -- как быстро они промелькнули! -- я
провел будто во сне. Никакая радость в дальнейшей жизни не
могла сравниться с этим блаженным временем. Слава и власть дают
лишь удовлетворение, одна любовь дарует блаженство -- самое
чистое и сладостное в ее первом расцвете.
Виргиния часто сопровождала меня в этих прогулках по диким
лесам. Она полюбила леса и говорила мне, что с наслаждением
блуждает в зеленых чащах. Иногда я предпочел бы пойти один, но
не хватало духу ей отказать. Она привязалась к Маюми, и в этом
не было ничего удивительного.
Маюми тоже полюбила сестру, хотя между девушками не было
ни малейшего сходства ни по характеру, ни по наружности.
Виргиния была блондинка с золотистыми волосами, Маюми --
смуглянка с черными косами. Сестра была робка, как голубка;
индианка -- смела, как сокол. Впрочем, такой контраст, быть
может, еще больше укреплял их дружбу. Это часто встречается в
жизни.
В моем отношении к обеим девушкам не было никакой
логической последовательности: я любил сестру за ее мягкость и
нежность, а Маюми, наоборот, привлекала меня своей дерзкой
отвагой. Конечно, эти чувства были совершенно различны, как не
похожи были и те, кто их вызывал.
Пока мы с Пауэллом охотились, наши сестры оставались дома
или гуляли в поле, в роще или в саду. Они играли, пели и
читали. Маюми, несмотря на свою одежду, вовсе не была дикаркой.
У нее были книги и гитара (вернее, нечто вроде мандолины),
оставшаяся после ухода испанцев. Маюми умела читать и играла на
гитаре. По своему умственному развитию она была достойной
подругой даже для дочери гордого Рэндольфа. Молодой Пауэлл
получил такое же, как и я, если даже не лучшее, образование. Их
отец не пренебрегал своим родительским долгом.
Ни мне, ни Виргинии и в голову не приходила мысль о
каком-нибудь неравенстве. Мы жаждали, мы стремились к дружбе с
молодыми индейцами. Мы оба были слишком юны, чтобы иметь хоть
какое-нибудь представление о кастовых предрассудках, и
следовали только побуждениям своей неиспорченной натуры. Мы и
не думали о том, что делаем что-то непозволительное.
Девушки часто ходили с нами в лес, и мы, охотники, не
возражали. Не всегда мы гонялись за быстрыми оленями, часто мы
охотились на белок и других мелких зверьков. И тогда наши
сестры, конечно, могли сопровождать нас. Что касается Маюми, то
она была прирожденной охотницей и смелой наездницей. Она любила
мчаться на коне сломя голову. Зато моя сестра только еще робко
начинала учиться верховой езде.
Увлекшись охотой на белок, я стал часто оставлять собак
дома и редко приносил домой дичь. В своих походах мы не
ограничивались только лесом: часто и водяная птица на озере --
ибисы, цапли и белые журавли становились жертвами нашего
охотничьего пыла.
На озере был чудесный островок -- не тот, который стал
ареной недавней трагедии, а другой, подальше, недалеко от устья
реки. Он был довольно большой, холмистый посередине и весь
порос вечнозелеными деревьями -- дубами, магнолиями, звездчатым
анисом и дикими апельсиновыми деревьями. Все это были уроженцы
Флориды. Там можно было встретить кусты желтодревника с яркими
желтыми цветами, ароматный ярко-красный дерен и много других
благоухающих растений.
Величественные пальмы высоко поднимались над всеми
деревьями, и их широкие зонтикообразные кроны как бы создавали
второй ярус густой зелени.
Однако, как тесно ни росли деревья, здесь не было
непроходимой чащи. Правда, кое-где ползучие лианы и чужеядные
растения -- эпифиты, или паразиты, -- преграждали путь, а между
ними вились огромные изглоданные лозы дикого винограда,
переплетались кусты хинина и сарсапариллы, цвели бегонии,
бромелии и пахучие орхидеи. Но самые большие деревья стояли
поодиночке, а между ними расстилались красивые лужайки,
усыпанные цветами и покрытые травой.
Чудесный островок лежал как раз на полпути между нашими
домами, и мы с Пауэллом часто встречались и охотились именно
здесь. В ветвях мелькали белки, взлетали дикие индейки, иногда
через прогалины пробегали олени, а с берегов озера мы охотились
на водоплавающую дичь, которая беззаботно резвилась на озере.
Несколько раз мы встречались на этой нейтральной земле, и наши
сестры всегда сопровождали нас. Они полюбили этот
восхитительный уголок. Обыкновенно, взобравшись на пригорок,
они скрывались в тени какой-нибудь высокой пальмы, тогда как
мы, охотники, бродили внизу, где было больше дичи, и тогда в
лесу гремело эхо наших выстрелов. Обычно, когда нам надоедало
охотиться, мы тоже поднимались на холм, чтобы похвастать перед
девушками своей добычей, особенно если нам удавалось
подстрелить какую-нибудь редкую птицу, вызывавшую у них
любопытство и восторг.
Эта охота -- успешная или неудачная -- надоедала мне
раньше, чем моему другу. Мне больше нравилось отдыхать на
мягкой траве возле наших девушек. Голос Маюми звучал для меня
слаще винтовочных выстрелов, а любоваться ее глазами было куда
приятнее, чем высматривать дичь.
Сидеть возле нее, слушать ее, смотреть на нее -- только в
этом и проявлялась моя любовь. Мы не обменялись с Маюми ни
одним нежным словом, и я даже не знал, любим ли я. Не всегда
суждены мне были часы блаженства, не всегда небо любви было
окрашено в розовые цвета. Сомнение в любви Маюми было облаком
на этом небе и часто тревожило меня.
Вскоре я был огорчен и еще одним обстоятельством. Я
заметил, или это мне так показалось, что Виргиния увлеклась
братом Маюми и что он отвечает ей взаимностью. Я был удивлен и
опечален. Почему все это заставляло меня удивляться и страдать,
я и сам не могу объяснить.
Я уже говорил, что мы с сестрой были еще слишком молоды,
чтобы разделять предубеждения привилегированных слоев и рас.
Однако это было не совсем верно. Хотя и смутно, но я уже,
по-видимому, чувствовал, что, дружа с молодыми индейцами, мы
поступаем нехорошо. Иначе что бы еще могло омрачать мое
настроение? Мне казалось, что это чувство разделяет со мной и
Виргиния. Нам обоим было как-то не по себе, а между тем мы
ничего не говорили друг другу. Я опасался, что мои мысли станут
известны хотя бы даже моей сестре, а она, без сомнения, также
неохотно согласилась бы поведать мне свои тайны.
К чему могла бы привести эта юная любовь, если бы ей
предоставили свободно развиваться? Погасла ли бы она сама
собой, или пережила бы момент пресыщения и измены, или,
наконец, перешла бы в вечную привязанность? Кто знает, как
дальше расцветало бы это чувство, если бы ничто не прервало
его? Но ему не суждено было расцветать бесирепятственно.
Наша дружба оборвалась совершенно внезапно. Ни сестра, ни
я ни разу не проговорились о нашем знакомстве ни отцу, ни
матери, хотя мы не прибегали ни к каким уловкам, чтобы скрыть
нашу тайну. Обычно мы во всем советовались с ними. Если бы они
спросили нас, куда мы так часто уходим, мы сказали бы правду.
Но никому и в голову не приходило удивляться нашим отлучкам, и
мы сами не отдавали себе ясного отчета в их значении. Я уходил
охотиться, и это было вполне естественно. Немного удивляло
родителей то, что Виргиния очень полюбила прогулки в лесу и
часто сопровождала меня. Но скоро они к этому привыкли, и мы
свободно уходили из дому, пропадали надолго и возвращались, и
никто ни о чем нас не спрашивал. Я уже сказал, что мы и не
думали скрывать тех, кто были нашими спутниками в
странствованиях по диким лесам, но это не совсем верно. Самое
наше молчание было своеобразной хитростью. Мы втайне
чувствовали, что поступаем нехорошо и что наше поведение не
может быть одобрено родителями. Иначе зачем бы мы старались
сохранить это в тайне?
Итак, нашему безмятежному блаженству не суждено было вечно
продолжаться, ему совершенно неожиданно пришел конец.
Однажды мы все четверо были на острове. После охоты Пауэлл
и я вернулись к сестрам и болтали с ними. Одновременно мы
разговаривали и взглядами на немом языке любви. Кроме глаз
Маюми, я не замечал ничего, что делалось вокруг. Я не замечал,
что сестра и молодой индеец обмениваются такими же взглядами. В
эту минуту для меня, кроме улыбки Маюми, не существовало ничего
на свете...
Но нашлись глаза, которые следили за нами, которые
подметили наши взгляды, слова и движения. Внезапно наши собаки
вскочили и с рычанием бросились в чащу. Хруст ветвей возвестил
нам о том, что близко люди. Собаки перестали рычать и, виляя
хвостами, повернули обратно. Значит, это были знакомые,
друзья... Кто же это?
Из-за деревьев показались отец и мать. При их появлении
Виргиния и я вскочили, объятые страхом. Мы предчувствовали
что-то зловещее. Несомненно, мы сознавали, что поступаем
неправильно. И отец и мать -- оба нахмурились и казались
раздраженными и сердитыми. Мать первая подошла к нам, ее губы
были презрительно сжаты. Она гордилacь своим происхождением еще
больше, чем потомки Рэнгольфов.
-- Что это такое? -- воскликнула она. -- Мои дети в
обществе индейцев!
Пауэлл встал, но ничего не ответил. В его взгляде
отразились его чувства. Он безошибочно понял намек.
Гордо взглянув на моих родителей, он кивком приказал
сестре следовать за собой и удалился вместе с нею. Виргиния и я
словно лишились дара речи и не посмели даже сказать друзьям ни
одного слова на прощанье. Мы пошли за родителями к их лодке. В
ней, кроме негров-гребцов, оказались и оба Ринггольда -- отец и
сын.
Виргиния поехала вместе с родителями. Я возвращался домой
один в своей лодке. Когда челнок метиса входил в устье
маленькой речки, я оглянулся и увидел, что индеец и его сестра
тоже смотрят на меня. Они не спускали с меня глаз, но я не
осмелился послать им прощальный привет, хотя на сердце у меня
было тяжело от предчувствия, что мы расстаемся надолго... может
быть, навсегда.
Увы! Предчувствие не обмануло меня. Через три дня я уже
ехал на далекий север, в военное училище в Уэст-Пойнте. А
Виргинию отправили в одну из женских школ, какие есть почти в
каждом городе Северных штатов. Много, много времени прошло,
прежде чем мы снова увидели родную Страну Цветов...


    Глава XVII. УЭСТ-ПОЙНТ




Военное училище в Уэст-Пойнте -- одно из лучших учебных
заведений в Соединенных Штатах. Ни руководители государства, ни
отцы церкви не властны над ним. Там преподаются подлинные
знания, и они должны быть усвоены, иначе грозит исключение.
Окончивший это училище выходит оттуда образованным человеком,
однако отнюдь не похожим на оксфордского или кембриджского
попугая, бойко болтающего на мертвых языках, знающего все
стихотворные ритмы и размеры, механического виршеплета
идиллических строф. Нет, окончивший Уэст-Пойнт основательно
знает живые иностранные языки. Овладев основами науки, он не
пренебрегает искусством, и в то же время он -- ботаник,
чертежник, геолог, астроном, инженер, солдат -- все, что
хотите! Короче говоря, он -- человек, способный занимать высшие
должности в государстве, способный руководить и командовать и
при этом способный к повиновению и точному выполнению
порученного дела.
Если бы я даже и не имел особой склонности к наукам, то в
этом училище я не мог бы позволить себе отлынивать от ученья. В
Уэст-Пойнте нет отстающих и "тупиц", и там не благоволят к
знатным или богатым. Даже сын президента был бы исключен из
училища, если бы он плохо учился. Под страхом исключения, под
угрозой позора я поневоле сделался усердным учеником и со
временем выдвинулся в первые ряды кадетов.