Навалилась усталость. Он постелил под себя куртку и заснул, положив голову на небольшой выступ. Ему снился сон равнин, наполнивший тело сладостными ощущениями тихой любви и страсти. Каждую часть восстанавливающегося тела: затвердевший пенис, умиротворенный мозг, застучавшее ускоренно сердце. Он хотел эти губы, эту грудь, черный треугольник. Его ласкали и грели светящие влюбленные глаза. Он овладел белым телом. В теплой, освещенной тусклым светом пещере, на высокой горе, покрывшей себя непроницаемым слоем непогоды.
   Проснувшись после первой ночи, он не удивился своему хорошему настроению. Он был уверен, что спасется. Есть тепло, есть вода, есть здоровое, отдохнувшее тело. Что еще нужно восходителю? Не огорчило его и то, что рюкзака на площадке не оказалось. Ничего совершенно необходимого в нем не было. Дмитрий не нуждался ни в чем, особенно после того, как обнаружил, что снег в пещере медленно, но тает. Он набирал его в скорлупу каски и наслаждался неисчерпаемым источником воды. Он лежал безмятежно на теплом полу, осматривал потолок пещеры и удивлялся его до странности ровной поверхности. Он провел в пещере три дня, дожидаясь улучшения погоды.
   На четвертое утро, выглянув из пещеры, он обнаружил вокруг себя ослепительное сияние. Темные очки с трудом справлялись с ярким светом. Дмитрий чувствовал, что прищуривает глаза. Он стоял у края полки и просматривал предстоящий путь. Солнце то открывалось, то скрывалось за редкими высокими облаками. На восточном гребне белели снежные флаги. В ста метрах траверса полка заканчивалась. Начинался ледовый склон, который упирался в скальную стенку. Наверху этой стенки должны быть их веревки. Дмитрий был уверен, что знает свое расположение на горе. Он еще раз посмотрел наверх, еще раз задумался над тем, как попал на эту полку, и вернулся в пещеру, чтобы приготовиться к выходу.
   Через четыре часа он открыл вход штурмовой палатки и нашел в ней рацию напарника.
Из частной переписки
   Да будет с тобой Время, Немногословный!
   Какая приятная неожиданность – получить от тебя письмо. Не изменяешь себе, дружище? Планета 10000АВВ? Что это и где это? Впрочем, не утруждай себя ответом. Не хочу знать. Мысли о столь отдаленных местах всегда вводят меня в глубокую меланхолию. Зная тебя, я не сомневаюсь, что это очень, очень далеко. Бррр.
   Не подозревал, что кто-то интересуется в наше время такими вещами. Чем примечательны эти примитивные цивилизации? Не будет ли время потрачено с большей пользой на то, чтобы понять нашу, которую мы вполне самонадеянно называем развитой? Представь, что и за нами кто-нибудь так же наблюдает, подсмеиваясь. Впрочем, я уверен, что ты относишься к своему заданию очень серьезно.
   Надеюсь, что ты не совсем еще забыл меня и не обращаешь внимания на мой насмешливый тон. На самом деле я чрезвычайно рад твоему письму. Я уверен, что ты в этом не сомневаешься. Я также рад обнаружить тебя в прекрасном состоянии тела и духа. Последнее время я стал тревожиться, что совсем потерял твой след. Помнишь нашу последнюю встречу? Хорошее время.
   Не могу похвалиться большими изменениями в своей жизни. Я по-прежнему прожигаю свои молодые столетия в одном из бесполезнейших отделов Ассамблеи. По-прежнему бюрократ. В отделе мне очень благодарны за согласие занять самую скучную должность и позволяют заниматься чем душа пожелает. Ну а моя душа все так же продолжает желать абсолютно все соблазны нашей рафинированной планеты.
   Почти не слышу ничего от наших, не знаю, остался ли кто-нибудь на Тисе. Несколько сумасшедших, как ты, за пределами сферы. Остальные, вероятно, в теплых местах, заняты продвижением карьер. Наши выпуски всегда были нарасхват. Не перестаю этому удивляться.
   Пиши. Буду с нетерпением ждать твоего ответа. Почему такие смешные ограничения на размер сообщения? В чем еще ты должен себя ограничивать? Страшно подумать.
   Пусть Время откроет тебе свои секреты.
   OO.
 
   Да будет с тобой Время, мой добрый друг!
   Помнишь: “Одиночество – удел погружающегося во Время?” Могу поделиться с тобой своим обновленным пониманием этих строк. Оно пришло ко мне как неизбежная плата за те роскошества, которыми награждает меня моя здешняя жизнь. За пределами сферы? Я так далеко, что эта фраза почти не имеет смысла. Чувство одиночества здесь поглощает несравненно быстрее и глубже, чем в наших краях вселенной. Берусь утверждать, что тебе неведом его настоящий вкус. Ну что ж, рано или поздно. Одна бесконечность, заключенная в другой.
   Моя жизнь на станции не так скудна, как, возможно, тебе представляется, несмотря на множество параноидальных ограничений, которые должны соблюдаться нами без исключения. Размер сообщения – одно из них. Не мне оспаривать их разумность, у Комиссии огромный опыт. Невмешательство – ее главная директива. Для нашей с тобой переписки ограничения не должны быть помехой. Неудобства возникают, когда приходится отсылать большое количество материалов домой. Но это проблемы моего робота.
   Мы с тобой собратья по бюрократии, Комиссия принадлежит Ассамблее, о чем ты, я уверен, и сам хорошо осведомлен. Я был приятно поражен, увидев знакомое имя в последнем сообщении о новых назначениях. Поздравляю! Очень быстро и очень высоко, даже для самого талантливого из нашей группы! Я сразу же захотел написать тебе, но не решался, опасаясь, что ты теперь слишком занят.
   Чрезвычайно рад такому началу нашей переписки. С нетерпением жду твоего ответа.
   Немногословный.
 
   Да будет с тобой Время, Немногословный!
   Такие смешные мысли не должны приходить тебе в голову. Моя новая должность требует еще меньше усилий, чем предыдущая. Ассамблея – самое беспомощное из всех начинаний в истории Тисы. Я не преувеличиваю. Лишь одна миллиардная наших сограждан знает о ее существовании и только потому, что работает в ней!
   Ну да это совсем не интересно. Ты мне лучше скажи, как давно ты не видел живой женщины? Есть ли они там? После нескольких неприятных эпизодов я теперь предпочитаю только платные услуги. По крайней мере можно справиться о возрасте партнерши. Редкий пример чрезвычайно полезной директивы, вышедшей из нашей организации! В годы становления мы были избалованы нашими ровесницами. Замечательные были времена. Свежести и ожидания. А теперь мы наравне со всеми. Никогда не знаешь, с кем имеешь дело. Говорят, что некоторые не теряют интерес к мужчинам сотни тысяч лет. Страшно подумать.
   Заканчиваю, предстоит очередное скучнейшее совещание. Пусть Время откроет тебе свои секреты.
   OO.
 
   Да будет с тобой Время, мой хороший друг!
   Очень рад, что не увижу твоей реакции на эти мои строки. Что говорить о женщинах. Нам запрещен даже холодек. Я веду здесь аскетическую, почти примитивную жизнь. На станции есть только один робот. Ты бы посмеялся над ним, но на самом деле это чрезвычайно интеллектуальное и незаменимое создание. Но не знает ничего о том, как быть женщиной – небольшого размера сфера. Мое передвижение по планете тоже строго ограничено, практически запрещено, несмотря на то что аборигены еще не знают о существование второго уровня материи. Большинство директив Комиссии кажутся абсолютно бессмысленными, но я научился их уважать. У них очень богатый опыт. Правда ли, что многие из руководства работают там еще с начала Вечности? Возможно, ты знаешь, если, разумеется, можешь об этом говорить. Иногда мне приходят такие мысли в голову. Мне не разрешили даже небольшую станцию на окраине местной планетарной системы. Ближайшее место, где есть хоть какие-то блага цивилизации, – автоматический пост за пределами здешней галактики. Можешь себе представить, что это такое. Я, разумеется, не жалуюсь, нас хорошо проинформировали о том, что ожидать. Напротив, во многих отношениях у меня чрезвычайно стимулирующее окружение. Крошечный приют и самое необходимое для жизни. Большую часть времени я провожу в чтении и раздумьях. Наверно, это одна из главных причин, побудивших меня отправиться сюда. Жду с нетерпением ответа.
   Немногословный.
 
   Да будет с тобой Время, мой друг!
   Нет холодека? О, боюсь даже спрашивать. Почему не читать все это дома? Как насчет аборигенок? По крайней мере нет опасности наткнуться на доисторический экземпляр. Надеюсь, что у тебя есть возможность регенерировать. Прости мое невежество. В свое оправдание замечу, что даже в Ассамблее единицы подозревают о существовании Комиссии и вряд ли кто-нибудь знает, чем она занимается. Но я совершенно уверен, что твоя деятельность наполнена самым высоким смыслом. Иначе бы ты ей не занимался. Просто не могу иногда удержаться от шутки. Плохая привычка.
   Сообщаю последнюю новость, о которой говорят все. Произошло прекращение линии. Первое за много-много столетий. Поговаривают, что это теперь новое веяние. Забавно, не правда ли? Как будто не существовало всей истории Тисы. На многих планетах Вечность вообще никогда не практиковалась. Забывчивость нашего общества не перестает меня удивлять. Однако на Тисе, действительно, такое не случалось очень давно. Он, кажется, состоял в Ассамблее. Я пытаюсь разузнать. Это первый случай на моей памяти, а моя последняя разгрузка произошла давно. Кстати, рекомендую и тебе удлинить свой цикл, несмотря на теперешнюю моду. Чрезвычайно стимулирует трезвость мысли, что частично объясняет эту теперешнюю нашу моду. Слово трезвость в любом контексте по-прежнему одно из самых непопулярных на Тисе.
   Так вот, он не оставил никакого объяснения, по крайней мере публично. Прекратил регенерацию и состарился естественным образом. Они удивительно быстро приходят в непригодность, наши тела. Интересно было бы увидеть, как выглядит тисянин такого возраста. По слухам, он принимал в это время только самых близких. Жаль, подобный опыт должен быть общественным достоянием. У нас уже очень много сказано о событии. Большей частью, подозреваю, с тайной целью принизить его значимость. Однако я верю, что это единственный достойный путь. Первое поколение Вечности, поколение зеро, как его любят теперь называть, подходит к своему естественному пределу, который не поддается даже регенерации. Этот факт, по моему неофициальному мнению, главная причина совершенной бесплодности руководства Ассамблеи. Официально мы не должны знать возраст своих коллег, но, разумеется, все все знают. Такое исключительное сборище влиятельных особ. Ты абсолютно прав в своем подозрении. Некоторые просто выдают себя с головой – изъясняются, как инопланетяне. Им давно уже пора. Хочу надеяться, что, когда придет мое время, у меня хватит мужества и мудрости для правильного решения. Нельзя до бесконечности обременять собой Вечность.
   На такой серьезной ноте закачиваю свое письмо. Пусть Время откроет тебе свои секреты.
   OO.
 
   Да будет с тобой Время, мой хороший друг!
   Для справки: средняя аборигенка приблизительно в два раза крупней массой нормальной расцветшей тиси и, согласно моим ограниченным знаниям, чрезвычайно требовательна во всем, что касается отношений между полами. Аборигенки отпадают. С позиции своего, признаюсь, довольно незначительного опыта берусь утверждать, что роль женщин в нашей жизни чрезвычайно преувеличена. Немного видеоматериалов и находчивости вполне достаточно. Представляю, какое у тебя сейчас выражение лица. На самом деле я вполне обхожусь, большую часть времени. Иногда, правда, вдруг приснится, что возвращаюсь домой и набрасываюсь на одну за другой на всех проституток Тисы.
   Неудобства с регенерацией – самая серьезная проблема моего бытия. Я, разумеется, делаю это регулярно. Мысли о прекращении еще не посещали меня. Полагаюсь на тебя – подсказать, когда придет мой срок. У меня есть камера для регенерации. Она установлена в одном из самых труднодоступных и абсолютно ненаселенных мест планеты, с соблюдением всех мер предосторожности. Эти установки, как я, к своему удивлению, обнаружил, создают значительную вторичную радиацию из-за относительно маленьких размеров и должны быть тщательным образом изолированы. Моя станция находится там же, на совершенно не поддающемся описанию рельефе.
   Ты, возможно, не так далек от истины относительно чтения дома, но в Комиссии думают иначе, и я чрезвычайно этому рад. Я разделяю мнение, что непосредственное присутствие естественного интеллекта необходимо в нашей работе, хотя на сегодняшний день мой Сурик вполне обходится без меня. Ты догадался, надеюсь, что я говорю о моем роботе. Он готовит отчеты, работает над переводами, составляет словари. Иногда я выборочно читаю то, что он считает достойным моего внимания. У него свои правила, и я ему доверяю. В остальное время я предаюсь чтению и размышлениям. Давно забытое занятие на Тисе.
   С нетерпением жду твоего ответа.
   Немногословный.
* * *
   – Нет, не на Северном полюсе. С этим ничего не получилось. Он на каком-то безымянном пике в районе Крыши Мира.
   – А я думал, на Северном полюсе. Последний раз он об этом говорил. Когда вернется?
   – Через две-три недели, наверно. Я не знаю. Теперь с ним нет никакой связи. Пропадает, потом появляется.
   – Как у вас дела, как сынок?
   – Неважно. Саша постоянно болеет, не знаю, что делать.
   – Что такое?
   – У него все время головные боли. То пройдет, то опять вернется.
   – Головные боли? Он еще слишком молодой для них.
   – Не знаю, что делать.
   – Он простывает, температурит?
   – Температура иногда поднимается, но простывает он редко. Вдруг начинает жаловаться: мама, у меня голова болит.
   – А что врачи говорят?
   – Наш врач ничего не говорит.
   – Может, нужно показать другому?
   – Хочу отвезти его на обследование. Я очень беспокоюсь.
   – Давно у него это?
   – Уже несколько недель. Он и раньше жаловался, но не так. А теперь чуть не плачет.
   – Ну!
   – Да, очень сильно болит.
   – Бедняжка. Ему одиннадцать?
   – Двенадцать.
   – Большой. Как быстро растут.
   – Почти перерос меня.
   Павел всегда получал удовольствие от бесед с женой Дмитрия. Молодость и привлекательность женщины, несомненно, тому способствовали. Не мешал также очень приятный низкий голос и то, что они общались на равной ноге, несмотря на относительно юный возраст Тамары. С первой женой Дмитрия у него не было таких теплых отношений, даже во времена их общей молодости. Тамара Павлу нравилась. В ее голосе сегодня звучала необычная тревожность.
   – Ну ты не беспокойся. Все обойдется. Помощь нужна? Кто вас отвезет на обследование?
   – Старший брат позаботится.
   – Молодец. Когда?
   – На следующей неделе.
   – Не волнуйся, все будет хорошо. Держи меня в курсе. Если что-то нужно – не стесняйся, сразу звони.
   – Спасибо.
   Павел положил трубку, подумал немного и направился в ванную. Предстояло побриться. Он щелкнул выключателем. Мало света. Здесь ему нужно больше света. Не богатого солнечного, который оттеняет каждую впадинку, каждую неоднородность, каждую непрошеную примету. Здесь ему нужно много света от раскаленных спиралей лампочек. Неумелого света, который легче обмануть. Он старался улыбаться своим мыслям.
   Крем для бритья лег бугорком на длинные волоски помазка. Павел приложил его к правой щеке и стал размазывать. Затем перешел на верхнюю губу, подбородок, левую щеку и на шею. Он отложил помазок в сторону, взял в руки лезвие и вгляделся пристально в зеркало своими прищуренными глазами. Оттуда на него смотрел малознакомый ему человек. Павел опять отложил более плотное знакомство на другое время. Где реальность, здесь или там? Не дожидаясь от себя ответа, он вернулся в свой мир и еще раз заставил себя улыбнуться.
   Он перевел взгляд на висок левой щеки и провел бритвой от начала виска до края скулы. После еще нескольких движений вся щека очистилась от крема и волос. Он перешел на правую щеку. Затем на шею и подбородок. Последним участком была, как всегда, верхняя губа.
   Он помыл под струей воды лезвие, затем помазок и положил их на свои места. И стал смывать остатки крема с лица теплой водой из ладоней, нащупывая пальцами плохо выбритые участки. Затем, не поворачиваясь, дотянулся до полотенца и вытер им лицо. Наступило время для заключительного взгляда на человека в зеркале. Павел заставил свое лицо расслабиться в улыбке и поднял глаза.
   Никогда нам не привыкнуть друг к другу, никогда не подружиться. Были времена, когда мы с тобой были очень похожи. Что случилось? Плохо стали видеть глаза? Не напрягай их так, все равно не помогает. Не надувай щеки. Лучше улыбнись пошире. Вот, так значительно лучше. Он повесил полотенце, погасил свет, вышел из ванной и остановился у открытого настежь окна их спальни.
   В свежем воздухе улицы чувствовалось тепло поднявшегося высоко солнца. Его лучи пробивались сквозь поредевшую листву дуба, оставляя веселую рябь на белом подоконнике. Позади тихого двора монотонно жужжал воскресный город, не нарушая безмятежности и спокойствия белесого неба.
   Оно здесь. Он ощущал его кожей, вдыхал вместе с воздухом. Оно здесь. Всегда рядом. Только снаружи. Иногда касается его чувств и мыслей, но не проникает глубоко, не возбуждает беспричинной тихой радости и счастья. Так, как – он помнил – оно делало когда-то давно, когда в его сердце еще не поселилась безрадостность. Не вернуть – уколола безнадежная мысль.
   Он отказывался этому верить. Он устроен просто, не такая уж это сложная машина – человек. Можно починить. По крайней мере этого человека. Нужно только постараться понять его глубже, чуть-чуть глубже. Познать себя. Достойнейшее из занятий. Помогло ли оно кому-либо когда-либо? Не знаю и не хочу знать. Мне нужно починить только одного человека. Ни на кого больше не похожего. А до других мне нет никакого дела.
   Одно стало ясным с некоторых пор – нужна помощь извне. Преимущество определенного возраста. Он неохотно обратился за помощью к окружающему миру. И первой встретил там самое близкое к нему в пространстве существо – свою жену. И, возможно, в первый раз в жизни разглядел ее с настоящим интересом. Нет у него ближе человека на свете. Это была одновременно обнадеживающая и очень грустная мысль. Как малочисленны и тонки притягивающие их нити.
   Павел отвел глаза от горизонта. Пора одеваться. Сегодня второе занятие. Он не чувствовал в себе сильного желания, но пропускать причин тоже не было. Первое занятие не разочаровало и не заинтересовало. Он не был ни чужим ни своим в новой среде, которую его жена принимала, казалось, без тени сомнения и с открытым сердцем. Нерешительно, но храбро ступающий по жизни человек. В своей неуверенной манере она предложила ему попробовать, он с сомнением и с невысказанной надеждой согласился. Помогает ли это тебе, солнышко? Знаю. Не буду спрашивать. Не легко тебе передать словами то, что словами не передается. Но я человек слов. Мне нужны слова, нужны объяснения. Меня нужно учить чувствовать вещи без понимания, без ощущения понимания. Может, ты меня научишь, женщина неясной интуиции, существо инстинктов?
   Существо инстинктов продолжало греметь на кухне посудой. Солнце по-летнему решительно наполняло комнату светом. Нужно надеть что-нибудь легкое, чтобы было удобно и тепло лежать на коврике.
   Уходя, он поцеловал Марию в щеку: “Я пошел”, закрыл за собой входную дверь, прищурил от яркого света глаза и вышел из двора на улицу. Тепло и шумно. Озабоченные воскресными делами горожане, открытые двери магазинов, мальчишки на велосипедах. Все как прежде, никуда не торопится. Где же я заблудился?
   На второе занятие пришли все семь человек. Они весело улыбались, включая инструктора, невысокого сухопарого мужичка близких Павлу лет. Его слегка раздражающая активность компенсировалась умными глазами и уверенной широкой улыбкой. Они расселись по кругу каждый на своем коврике, расстеленном на прохладном деревянном полу просторной комнаты.
   К середине занятия Павел окончательно убедил себя, почему это не для него. Он лежал с закрытыми глазами на коврике, раскинув слегка в стороны ноги и руки, и не верил. Не верил, что у остальных собратьев и сестер по группе такие же проблемы, как у него. У молодой девушки с привлекательной фигурой и не очень привлекательным лицом, которому не хватает лишь одного – жизнерадостности хозяйки. У не совсем молодой женщины с расплывшейся фигурой и выражением стеснительности. У лежащего рядом с Павлом крепкого вида мужика с подозрительно красным носом и острым взглядом. У молодого пузатенького парня с неловким телом. У двух подружек средних лет, не стесняющихся обтягивать свои большие зады плотным темным трико. С их проблемами Павел мог бы справиться без труда. Для этого ему не нужна помощь. У него другого рода проблемы. Не поможет ему этот инструктор, они с ним, наверно, товарищи по несчастью.
   Командные интонации голоса инструктора постепенно перестали раздражать, он почувствовал расслабление в теле, и это было уже хорошо. Они дышали, представляли разные картинки и отправлялись в благодатные места. Лежать было легко и приятно. Пришел отвлекающий запах. Юная соседка справа. Сильный запах. Такой может возмутить молодые привередливые мужские носы, но был благосклонно принят понюхавшим на своем веку. Запах зрелой упругой плоти. Подавленных эмоций, невысказанных желаний. Павел пытался сосредоточиться на словах говорящего. Послышался тихий храп. Наверно, мужик с красным носом.
   Храпела одна из круглозадых подружек. Ее выдала виноватая улыбка. Занятие закачивалось, они опять сели в кружок, чтобы выслушать заключительные указания. На лицах едва заметное просветление и умиротворение. И то хорошо, как будто породнились немного. Павел встретился глазами с молодой соседкой. Довольно смело. Да… Посмела бы ты на меня так посмотреть, когда мне было двадцать пять. Хорошие глаза, умные.
   – Ну как? – на лице жены был усиленный интерес.
   – Ничего, немного расслабился.
   – Тебе нравится?
   – Неплохо. Ничего особенного не произошло, но расслабился неплохо.
   – Это только начало.
   – Надеюсь.
   – Ты голодный?
   – Да нет вроде. Меня накормили.
   После занятия он вдруг решил зайти к Дмитрию домой. Там, несмотря на возражения, Тамара посадила его за стол и накормила вкусным ужином. Она выглядела уставшей и немного истерично покрикивала на сына, который не вызвал у Павла никакой озабоченности. Он выглядел совершенно нормально и не обращал внимания на окрики. Павлу только не понравилось, что он дома в такой хороший день.
   Тамаре всегда было легко с Павлом. Она не сомневалась в себе в компании этого мужчины много старше ее. Такая уверенность посещала ее все реже в компании отказывающегося стареть мужа. Теперь, тринадцать лет спустя, она забыла, почему согласилась выйти замуж именного за этого человека, но была почти уверена, что живет не такой жизнью, которой хотела бы жить. Она не спешила никого в этом винить. И в первую очередь себя. Заботы о сыне заполняли ее дни, временами к ним добавлялись заботы о муже. Какой жизнью она хочет жить? В одном не было сомнений. Ей придется решать этот вопрос самой. Это было одним из самых больших разочарований в ее замужестве.
   – Очень вкусно. Ты для сына так готовишь?
   – Он стал много есть.
   – Ему надо, растет.
   – Да. Я тоже не прочь. Иногда гости приходят. Сегодня ждем Андрея.
   – Пацан выглядит нормально.
   – Посмотри, какой он худенький.
   – Нормальный. Растет, вот как вытянулся. От Димы ничего?
   – Нет. Недели через две объявится.
   – А он знает про пацана?
   – Про головные боли? Я ему говорила.
   Он просидел в гостях несколько часов. Они часто доверяли друг другу довольно откровенные слова и мысли. Павлу уже не нужно было догадываться о том, что Тамара не совсем радостна в замужестве, но и он не спешил винить в этом друга. Ждет, когда муж сделает ее жизнь счастливой. Неразумные ожидания. Совершенно неразумные. Молодая жена друга была для него безоговорочным табу и одновременно неясным соблазном. Ему нравилось чувствовать, как она так же инстинктивно вступает в соревнование с его женой. Неравное соревнование. Павел запивал варенье горячим чаем и обращал внимание на гладкую кожу неспокойных рук.
   – Ну, спасибо за стол. Накормила, напоила.
   – На здоровье. Заходи чаще.
   – Обязательно позвони, когда будут результаты анализов. Я буду сам тоже звонить. Пока.
   – До свиданья, – Павел махнул появившемуся в дверях своей комнаты мальчику.
   – До свиданья.
   Дома тоже сели пить чай.
   – Как там Тамара?
   – Цветет. Озабочена мальчиком.
   – А что?
   – У него головные боли.
   – Головные боли? Это нехорошо.
   – Повезет на обследование.
   – А Димы нет дома?
   – Нет еще.
   – А где он?
   – Я же тебе говорил сегодня утром. Лазает где-то.
   Она промолчала. Он догадался о ее мыслях и молча согласился с ее решением. Иногда его раздражала готовность, с которой она оставляла попытки проникнуть внутрь его немного глубже. Очень редко раздражала. В остальное время он ценил это качество. Без него им не прожить бы вместе сколько-нибудь продолжительное время. И сейчас оно было кстати. Расспросов не будет, даже если он позволит себе еще несколько выплесков. Уверена в бесполезности своих усилий, сидит и тихо пьет чай. Ну и хорошо.
   Он досадовал на свой раздражительный тон. В досаде было не столько чувство вины, сколько недовольство собой. Он переменил позу на стуле в слабой надежде отвлечься. Боль не забывалась. Она занимала место в его голове, совершенно непропорциональное своей силе. Собственно, она не была еще настоящей болью. Больше ожиданием, скрытой угрозой. Он размышлял над играми своевольного мозга. Ни на минуту он по-настоящему не верил, что с ним что-то не в порядке, но вот уже как будто ощущал пугающую близость своей слабости, чувствовал ее разрушительную силу. Вот она уже почти здесь. Он не желал ее ни в каких проявлениях. Ни в воображении, ни в действительности. Не желал превращаться в неистребимого оптимиста или спасаться самообманом. Сильно не желал ничего из этого, несмотря на то, что ничего от него не требовалось и ничто ему не угрожало. Очень реально, мелодраматично не желал, как в хорошей книге.