Мне что-то говорят о моей подводной работе. Одним словом, еще больше нервируют. Мне вдруг вспомнилась тетя Илка, дальняя родственница. Она носит на шее толстую золотую цепочку. Она всегда приходит в гости, когда папа и мама в ссоре. Тут она появляется и говорит о погоде.
   Детство мое не проходит передо мной, и грехи мои тоже. Это странно и даже подозрительно. Вода плещется, меня спускают в глубину.
   Впечатления под водой:
   1. Те, кто наверху, экономят кислород.
   2. Меры предосторожности не соблюдаются. Ни сигнального колокола, ни аварийного тормоза нет. Водолаз предоставлен руке божьей, но Бог не носит его на руках.
   3. Дальнейшее уменьшение подачи кислорода. Надо бы исповедаться. Моя сердечная деятельность оставляет желать лучшего. Но история может закончиться и эмболией мозга. Однако!.. Так.
   4. Пахнет так странно. Как будто я сижу во рту у плохо пахнущего парикмахера. Даже Мушиноглазый был славным парнем.
   5. Дьявольская темнота. Что-то свистит. Милая тетя Илка, я кончу жизнь не на виселице.
   6. Я случайно дотронулся до груди, вспыхнул электрический фонарь. Плохое предзнаменование. Мою могилу не будут поливать.
   7. Грязные, слизистые предметы проплывают перед моими глазами. Издали замирают маленькие рыбки в воде и машут плавниками. Не дожидаются ли они смерти водолаза?
   8. Опять уменьшение кислорода. После смерти жизнь заканчивается. А если и продолжается, то в лучшем случае совсем недолго. Итак, да или нет? Но стоит ли из-за нескольких минут ломать себе голову?
   9. Мне вдруг приходит на память: я читал где-то, что матросы с подводных лодок бросаются на пол и лежат недвижимо, если кончается кислород. Лучше бы я не читал эту глупую книжонку или по меньшей мере не вспоминал про это. Я чуть не умер преждевременно.
   10. Ты не должен желать дом, землю, слуг, девушку, скот ближнего своего – и даже его работу водолаза. Аминь. Внимание, главное – хорошее настроение. Я буду оптимистичным трупом.
   Дно Сены здорово запушено. Ужасное состояние. Нигде ни скамейки. Да что я говорю – нет даже приличного камня, чтобы посидеть.
   Те наверху определенно прекратили подачу кислорода. Уже полминуты, как я ограничиваю дыхание, чтобы не случилось беды.
   …О-о… Так плохо это… О, больно… Скорее… Исповедь… Смерть… Страшный суд… Растерзанный молодой человек с темными волосами должен появиться здесь слева…
   Когда я пришел в сознание, меня уже вытащили на палубу, выковырнули из водолазного костюма и швырнули на мешки, лежавшие на набережной.
   За карьеру водолаза мне не платят ни гроша. Я мчусь домой. Чего доброго, с меня еще потребуют плату…
   Мне остается констатировать следующее: каждого озабоченного проблемами человека надо по меньшей мере раз в месяц отправлять на прогулку по дну Сены, чтобы к нему вернулась жажда жизни. Так же поступать и с чересчур жизнерадостными – чтобы они стали немного серьезнее.
   По Буль'Мишу спешат деловые люди. Женщины в помятых брючках, с ярко накрашенными губами торопятся в метро. Автомашины гудят, звенят трамваи, автобусы грохочут во всех направлениях, битком набитые людьми, которые имеют постоянную работу и теперь делают вид, что она им претит.
   И кислород, как много кислорода! Он воняет, но это хорошо.
   Кто-то хватает мою руку сзади.
   – Эй, молодой человек!
   Мужчина в синем рабочем кителе сует мне под нос десятифранковую купюру.
   – Прогуливайтесь по возможности так, чтобы не терять при этом свои деньги.
   – Я?.. Мои?..
   Я с ужасом смотрю на него.
   – Faut ?tre idiot, tout de m?me. Наверное, чудила какой-то.
   Он поворачивается и идет прочь.
   Уже неделя, как у меня нет никаких десяти франков, стало быть, эти деньги не мои. Видимо, я поддел ногой валявшуюся бумажку в десять франков, и этот честный рабочий решил, что она принадлежит мне.
   Я чувствую себя так, словно мне в далекие детские годы нарассказали всякого рода затасканных историй. Вроде, например, бравого мальчика, который передал найденные деньги полицейскому, после чего его сердце наполнилось благотворным теплом. (Не у полицейского сердце, нужно полагать, а у мальчика.)
   Полицейский с почтением козыряет и говорит:
   – Это тебе зачтется.
   Я думаю, тот мальчик был дураком.
   Сразу проверяю деньги – не фальшивые ли. В одном из баров покупаю пачку мэрилендского табака, мне на полном серьезе его выдают.
   Тут же в два прыжка я уже у стойки и заказываю кофе со сливками и рожок. Затем прикуриваю свою самодельную сигарету, разворачиваю газету и изучаю объявления о новых свободных вакансиях.
   Садиться нельзя, иначе завтрак сразу подорожает. Во Франции только богатые люди имеют привычку сидеть, по большей части в Санте. Так называется здесь тюрьма.

Шестая глава

   О Боже милостивый, как смешна жизнь!
   Даже неизвестно толком, что с ней делать. Да и времени нет размышлять, как было бы лучше: так или этак, потому что незаметно стареешь, обзаводишься вставными зубами, да еще грыжевым бандажом в придачу, если юные годы были слишком бурными…
   Определенно есть в Париже богатые люди, которые сейчас даже не знают, что делать с деньгами. Вообще-то дурацкая была идея – выдумать деньги. Красочную бумагу испестрить всякими цифрами и в конце концов все так организовать, что некоторые ее даже в глаза не видят.
   Есть так много молодых, энергичных людей, которые большую часть своей жизни обивают пороги влиятельных особ и ждут. Определенно я не единственный во Вселенной, который скучает без дела. Я ничего не хочу сказать, в целом все налажено очень хорошо.
   В древние времена по крайней мере все было гениально просто. Если предок был голоден, он запросто выходил в своем скромном волосяном костюме на цветущее лоно природы и убивал диплодока. Иногда бывало наоборот, и диплодок убивал его. Во всяком случае, один из них всегда имел что пожрать.
   Ну а затем любовь! Если ему нужна была женщина, он только делал знак прародительнице – они долго не философствовали. («Ах, Ленхен, я бы так хотел сказать вам кое-что на ушко… вы позволите?» – «Не-ет, это неприлично».) Нет, это происходило без обиняков. Праотец еще не интересовался душевной жизнью прародительницы и не думал о том, что будет через девять месяцев. («Куртик, я в интересном положении, потому что ты легкомыслен и у тебя никогда ни гроша за душой».)
   О подобном праотец не заботился, он лишь садился перед своей пещерой и переваривал. Его не волновали ни плата за жилье, ни счета за газ. Ему неведомо было, что это значит – с биением сердца замереть за дверью и вглядываться в силуэт: это наверняка газовщик, не вздумай открывать, идиот.
   А что за женщины были наши прародительницы! Здоровые звери женского пола, самки с мощными туловищами, крупными, большими грудями с сосками как орехи и бедрами шириной в два метра. Кости их трещали, когда они двигались. Они урчали, спариваясь в траве высотой с дом, и ихневмониды гименоптерисы парили над их распаренными телами. (Я заранее должен заявить: пусть никакому ученому не взбредет в голову описывать мне в письменном виде, как это происходило в древности, ибо я не буду на это реагировать. Однако против марок, вложенных для ответа, пожалуй, возражать не буду.)
   «Хоууууууууууууидеруицпикшауууууууууууу…»
   Так рычали праотцы после удовлетворения в надвинувшиеся сумерки, стоя на краю в другое время бесполезной скалы.
   Эти прекрасные времена миновали.
   На свете появились высоколобые, лысые, бритые люди, гнушавшиеся даже минимальных усилий, чтобы стряхнуть плоды с дерева. Вместо этого они изобрели цивилизацию.
   Остальное мы знаем.
   Так, посмотрим сегодняшние предложения по части свободных вакансий. Первое попавшееся место я не приму.
   «Еженедельник приглашает карикатуриста».
   Это не может быть связано с опасностью для жизни. Зато я никогда в жизни не рисовал. А когда я был водолазом? Выбирать не из чего. Где у меня карандаш и кусок бумаги? В общем, должно получиться. В карикатурах ведь все дело не в умении рисовать. Как раз то, что не получается, забавно, а что не забавно, то… А что вообще в жизни забавно?..
   Я беру шляпу и тотчас отправляюсь в указанный еженедельник.
   Меня встречает маленький черный человечек с головой ящерицы.
   Им нужны пикантные рисунки, изошутки им придумывать должен тоже я. Чем скорее я принесу рисунки, тем лучше.
   – Мсье, посмотрите на меня, вы меня не знаете. Во второй половине дня рисунки будут у вас.
   Я покупаю кучу бумаги, тушь, перья и сразу же сажусь за работу.
   К пяти часам у меня готовы десять рисунков. Я работаю так лихорадочно, что проливаю тушь на скатерть.
   Боже милостивый! Теперь мне придется возместить Мушиноглазому весь отель. Еще попаду в долговую тюрьму, есть такая в Париже. Надо попытаться вывести пятно мыльной водой. Я пытаюсь. Пятно расплывается по скатерти, как раковая опухоль.
   Я стираю всю скатерть. Вода сразу становится черной.
   Эта бархатная скатерть определенно никогда не зналась с водой. Мушиноглазый должен быть мне просто благодарен, но он, конечно, слишком туп для этого.
   Получилась совсем-совсем небольшая скатерть. Очень милая крохотная скатерка. Она едва прикрывает стол. Шут с ней, я так и так куплю этому бессердечному Мушиноглазому скатерть еще лучше этой, если мне заплатят за рисунки.
   Секретарь редакции сказал, когда я ему передавал иллюстрации, что я должен сделать еще две, они покупают больше, когда есть из чего выбрать. Короче, сегодня денег я не увижу. Что ж, ничего не поделаешь. Я возьму деньги и завтра.
   До следующего послеполудня – я трудился даже ночью – мне удалось смастерить еще двадцать рисунков. Это было в среду. В четверг, стало быть, я узнаю приговор.
   В четверг – я буду краток – меня принимает толстый господин, борода его такой длины, что закрывает галстук. Он с презрением возвращает рисунки. Они ему не нужны.
   Два дня я работал, чтобы узнать об этом! Лучше бы остался лежать дома и проедал деньги, бессмысленно истраченные на рисовальные принадлежности. Секретарь редакции порекомендовал мне два иллюстрированных еженедельника, где тоже берут такие рисунки. Там я тоже побывал. На мои рисунки даже не взглянули, потому что знали заранее, что это не для них. Стать иллюстратором было никчемной идеей. А теперь уже все равно. На обратном пути я обнаружил еще одну редакцию, здесь я тоже решил оставить свои работы. Мне сказали, чтобы я через неделю наведался.
   У меня остались пять рисунков – не все взяли для последующего отказа, – я повешу их у себя в комнате.
   Ну вот, теперь я выбрал себе свободную профессию.

Седьмая глава

   В Париже часто празднуют «F?te d'arrondissement» – праздник района. Это народное гулянье столичного масштаба. Вдоль тротуара устанавливаются палатки и киоски. Есть тиры, лотерейные «колеса фортуны», японский бильярд, женщина с крокодильей кожей, самолеты, карусели, вампиры, пойманные в склепах, факиры, вещуньи, глотатели стеклянных осколков, русский балет для рассматривания снизу, музыкальный зал с пикантными шкафчиками, в которые можно заглянуть, предварительно бросив два су, чтобы потом удалиться в приятном возбуждении. Есть цирк с тиграми, борцами и атлетами.
   У глотателя огня нет своей палатки, он расстилает на земле рваный коврик, ставит рядом бутылку с керосином и тампон, укрепленный на длинной проволоке.
   – Дамы и господа, представление начинается. Я выпью керосин и затем подожгу его. Выступление опасно для жизни. Сначала мы организуем небольшой сбор. Когда наберется сотня су – это не много, будьте рассудительны, я, в конце концов, тоже должен есть, – начнется представление… Спасибо… спасибо… спасибо. Так, не хватает еще девяноста двух су… Спасибо, итак, еще восемьдесят шесть су… Франки в счет не идут, господа, они считаются почетным даром.
   Прежде чем дело доходит до представления, появляется полицейский. Огнеглотатель не глотает никакого огня, его самого проглатывает толпа.
   Уличные торговцы предлагают невероятные вещи: настоящие, восемнадцати каратов, золотые наручные часы с браслетом за пять франков, а вдобавок еще и платиновое кольцо. Никто не понимает, как это у них получается. Конечно, им приходится приплачивать.
   На углу уличные певцы знакомят с новейшими шлягерами:
   – Aupr?s de ma blonde… qu'il fait bon… fait bon… fait bon… aupr?s de ma blonde qu'il fait bon dormir. Рядом с моей блондинкой… о, как хорошо… как хорошо… как хорошо… рядом с моей блондинкой спать.
   Маленькие дамочки приглаживают пальто и плащи на своих вялых формах и заглядывают вам в лицо, прищуриваясь и подмигивая, словно близорукие, забывшие дома очки.
   На таких праздниках есть чертовски много развлечений, но я уже не раз убеждался, что на это у меня никогда не хватает денег. Стоило лишь объявить об этом гигантском гулянье и приступить к возведению будок и киосков, я уже знал: когда они будут выстроены, у меня уже не будет денег. Поэтому я всегда мрачнею, завидев что-нибудь палаточноподобное или просто белое пятно, простыню или озаренный солнцем брандмауэр.
   Вот и на этот раз у меня всего тридцать пять сантимов.
   Перед одной из палаток толпится особенно много народу.
   – Дамы и господа! Один номер лотереи стоит всего двадцать пять сантимов, и обратите внимание, сколько всего вы можете выиграть. Ваш приз – большая сумка для покупок, в которую мы кладем следующие вещи: палку лионского салями, килограмм масла, пачку сахара, пакет макарон, банку кофе, плитку шоколада, пачку риса, коробку сардин, сыр, мясные консервы, сладкий горошек, коробку фиников, банку компота и, наконец, бутылку шампанского. Все это вы сможете иметь всего за двадцать пять сантимов. Есть также утешительные призы. Смелее, дамы и господа, approchez-vous, подходите ближе!
   Все спешат приобрести номера лотереи. Сначала я хочу взглянуть поближе – может, надувают?
   Не надувают.
   Показывают на толстую женщину, которая с полчаса как стоит перед палаткой и ухмыляется. Она уже выиграла такую сумку для покупок!
   – Дайте сюда один номер, мне тоже! Мне достается номер 132.
   Встаю перед выкликающим, вперяю взгляд в его водянистые глаза и начинаю гипнотизировать: вытащи номер 132, ты, собака… номер 132…
   Пришлось ждать добрых полчаса, пока набралось столько идиотов, что проведение лотереи стало выгодным.
   – Итак, дамы и господа, мы продали все номера, сейчас будем тянуть.
   Нервное содрогание в толпе.
   – Первый выигравший: 132.
   Я цепляюсь за шляпу старой женщины:
   – Это я… я! Боже милостивый!
   – Пожалуйста, номер. Да, 132. Мы не обманули. Прошу, дамы и господа, взгляните на этого мсье, он сошел с ума от радости. Пожалуйста, не трогайте сумку для покупок. Сначала разыгрываются утешительные призы. Вот ваш утешительный приз.
   Мне дают лишь продолговатую коробку. Что это? Это утешительный приз? Ничто не в силах меня утешить.
   Сумку для магазина снова выигрывает толстая дама впереди. Вот счастье скотине! Я смотрю на свою коробку. На ней написано: «Питательное средство для укрепления костной системы младенцев. Полную ложку питательного средства добавить в молоко или суп ребенка. Смесь не имеет вкуса. Вы будете поражены развитием вашего ребенка».
   У меня осталось еще десять сантимов. Их тоже стоило бы пустить в дело. Сейчас я иду домой. Только бы еще знать, что там делать.
   Половина первого.
   Раз уж мне все равно проходить мимо Люксембургского сада, я решаю зайти в него, чтобы немного передохнуть.
   Прекрасное осеннее настроение. Бессильные солнечные лучи ласкают деревья и людей. Аллеи полны опавших листьев. Солнце светит невыразимо мягко, как будто у него не осталось других забот.
   Я прогуливаюсь с утешительным призом.
   Находясь в подобном настроении, примиряешься со своими воспоминаниями. Начинаешь верить в более сносное будущее, которое определенно придет, нужно только уметь ждать. Терпение! В конечном счете даже эта ужасная современность будет когда-нибудь прекрасной, и я буду предаваться блаженным воспоминаниям о ней. Когда-нибудь я сделаю вывод: все-таки я был счастлив. Короче, я и сейчас счастлив, только не ведаю о том.
   Под деревьями гувернантки неотступно следуют за бегающими, играющими детьми. Их задача – по возможности отравить им детство всевозможными злыми замечаниями:
   «Ты не должен засовывать камешки в нос Нинетте!» «Не обмазывай грязным песком голову Полетте!»
   «В сумке воспитательницы воду носить нельзя!» А что тогда можно?
   Стаи голубей прорезают воздух. На краю зеленого газона еще цветут цветы. Так приятно пахнет травой. Туристы с планом города в руках идут, осторожно ступая, словно босиком по жнивью, и всё добросовестно обнюхивают.
   Я сажусь на бесплатную скамейку. На ней уже сидит девушка и читает газету. Фигура ее в этом положении образует красивую, эротично изогнутую линию. Интересно. У всех молодых девушек, когда они сидят, красивые фигуры. Я сбоку смотрю на ее профиль.
   Надо бы привязаться к ней: «Мадемуазель, ведь я знаю вас!» – «Я тоже». – «Меня?» – «О! Не вас – этот трюк».
   У нее красивое маленькое, почти детское лицо. Интересно, как ее зовут? Какой у нее голос, когда она говорит? Какие привычки? Живы ли еще ее родители? Невинна ли она или уже носит скрытую горечь, которую каждая первая любовь привносит с собой и которую каждая молодая девушка утаивает, полагая, что ее случай единственный и неповторимый.
   Ее прекрасные длинные пальцы нервно шелестят газетой. Она просматривает объявления, наверняка ищет работу. Это же родственная душа, на ней можно жениться. Теперь она взглядывает на меня и презрительно кривит прекрасные пухловатые губы. Сложенную газету она кладет рядом с собой на скамью, встает, оправляет платье и уходит. Можно рассмотреть ее фигуру: она из тех, кого женщины называют немножко полными, а мужчины – немножко худыми. Мой случай. В конце аллеи она сворачивает, и я больше не вижу ее.
   Газета словно упрек лежит на скамье рядом со мной; если бы она могла говорить, она бы сказала: «Добрый человек, женщины презирают лишь тогда, когда не имеют возможности любить».
   Кого я буду любить через пять лет? Мне это совсем неожиданно пришло в голову. Кстати: та женщина этого еще не знает. Она, не унывая, завязывает одно знакомство за другим и не подозревает, что однажды ей придется дать мне отчет о своем прошлом.
   В два часа я отправляюсь домой.
   Оставшиеся десять сантимов раздражают меня. Я смотрю на них: отчеканены в 1921 году. На них стоит: Libert?, Egalit?, Fraternit?. Свобода, Равенство, Братство.
   Я швыряю их в окно. Сразу становится намного спокойнее.
   Я ложусь на диван, чтобы почитать свой французский словарь. Другого чтения у меня нет.
   Неожиданно я слышу необычное оживление и радостный, довольный смех во дворе.
   В будни после полудня в отеле «Ривьера» это крайняя редкость.
   Я выглядываю в окно. Группа празднично одетых негров, мужчин и женщин, пожимает руку негру, играющему на лютне.
   Играющий на лютне женится.
   Мне он бросился в глаза еще вчера. Он сидел во дворе, грелся на солнце и нагло ухмылялся. Уже это должно было навести на подозрение. Кроме того, он уплатил за квартиру за два месяца вперед.
   У негра много хороших друзей.
   Будет куча еды и выпивки, накрытый стол занимает почти всю комнату. Сверху мне все будет очень хорошо видно. Бедняги, как много им придется всего съесть.
   …Негры ели и пили в течение трех часов – уже темнело, когда они постепенно разошлись, оставив молодую парочку наедине.
   Вскоре свет был погашен, а окно захлопнуто.
   Что делает эта негритянская свинья теперь там, внутри?
   Парень определенно заключил брак по всем правилам.
   Я высунулся из окна и смотрел на небольшой клочок звездного неба, видневшегося поверх крыш и дымовых труб.
   Дома сейчас папа наверняка играет с кем-нибудь в шахматы, пепел едва держится на его сигаре… «Теперь мой ход».
   Бабушка тихо сидит в кресле, держит руки на коленях и делает вид, что думает о чем-то. Но на самом деле она дремлет.
   Мама в большой столовой дает указания по сервировке стола, девушка постукивает приборами – бокалы тихо звенят в ее руке. В коридоре снаружи другая девушка машет утюгом, напевая «Адью, мой маленький гвардеец-офицер…».
   Господин в пенсне на носу долго чистит ботинки, прежде чем войти в дом. «Привет, Паульхен, какой приятный сюрприз!..»
   И начинается ужин…
   Ну а мы идем спать. Кстати: мы очень поздно ужинаем в отеле. В пансионе уже звонят отход ко сну. Девушки выстраиваются плечо к плечу и идут в общую спальню. Сплошь девчушки-подростки с большими руками и ногами, только в их глазах уже отблески общей судьбы. Пока даже неизвестно, кто из них станет красивой и элегантной: все это спит еще под двойной оболочкой их институтских одежд и их полудетским возрастом. Они уже раздеваются красиво и томительно долго: складывают свои платья, спускают рубашки и выступают из белого круга. В зале горит лишь красная лампочка, надзирательница обходит аллею из кроватей, пока равномерное дыхание девушек не показывает, что все в порядке. Тогда, тихо ступая, она выходит.
   Раздается шепот из одной кровати:
   – Смотри, Жанетта, Бог тебя накажет!
   – Та-ра-та-та!
   Я ложусь. До чего же холодная постель!
   На далекой крыше плачет влюбленная кошка. Кто-то хочет выйти из дома в соседнем дворе и кричит привратнику:
   – Шнур, пожалуйста!
   Я определенно умру с голоду.

Восьмая глава

   Сегодня я целый день гулял в Люксембургском саду, пил много воды, вечером выкурил свою последнюю сигарету и наблюдал за негритянской парой. Но ничего особенного не произошло.
   Я бодрствовал до полуночи. Прочел словарь до буквы «С». Затем, утомленный, уронил его на колени и прислушался в сумерках к треску старого шкафа.
   Окно я оставил открытым, потому что погода была весьма приятной и свежий ветерок надувал странно пахнущие желтоватые занавески.
   Мне вспомнилось детство. Прошлое на цыпочках подкралось ко мне и нежно прикоснулось к вискам. Все, что было прекрасного, снова ожило во мне. У меня появилось ощущение, что я очень, очень стар.
   Если лечь на спину и разглядывать кусочек неба, то из моей постели видны две звезды.
   Сегодня я еще не слышал колокол в пансионе. Смешно.
   Хоть бы раз посмотреть на того, кто звонит.
   Пятница
   В шесть часов утра у одного из моих соседей громко затрещал будильник. Потом зазвенело. Что-то шмякается о стену, и сосед, который в это время один, кричит:
   – Je suis malade, salaud! Я болен, свинья ты этакая!
   Это относится к будильнику, который старик отшвырнул за то, что тот разбудил его.
   Будильник тупо продолжает свое дело где-то на полу, но все тише, апатичнее, как подстреленная птица; наконец он затихает.
   Заснуть я уже не в состоянии. Желудок мой горит. Я встаю и пью воду. Она теплая, с каким-то своеобразным привкусом. Я снова ложусь и вслушиваюсь в шорохи просыпающегося отеля.
   В ближней церкви Сен-Жак-дю-От-Па зазвонили колокола.
   Почему сегодня звонят в колокола? Как прекрасна эта мелодия – я очень люблю колокольный звон. Может, умер кто-нибудь?
   Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
   Теперь покойный стоит перед троном Бога. Бррр. Не приведи Господи, чтобы со мной случилось такое.
   Неожиданно я вспоминаю о питательном средстве, которое я выиграл на ярмарке. Уже два дня я живу рядом с этой подкормкой и совсем забыл про нее.
   Решительными движениями я одеваюсь и достаю утешительный приз. Не повредит, если мои кости немного укрепятся, боюсь, правда, что немножко поздновато.
   Я вспарываю коробку. Похоже на белую муку. Совсем ничем не пахнет. Что мне делать с ней? В таком виде потреблять ее вряд ли разумно. От нее задохнешься. Я разведу ее в небольшом количестве воды и буду есть.
   Я высыпаю весь порошок в свою чашку и с помощью воды делаю кашу. У нее нет никакого вкуса. Ничего. Да и не важно. Еда для меня давно перестала быть наслаждением. (Жизнь – это сон в лихорадке. «Счастливых сновидений. Моему дорогому Мутцихен от его верной подружки Путцихен».)
   Одну-две ложки этого месива можно рискнуть проглотить. Мой желудок принимает к сведению поступление пищеобразного и перестает урчать.
   Много питательной каши есть нельзя, после пятой ложки она переходит в наступление и душит меня. Я запиваю ее двумя стаканами воды, и дело в шляпе.
   Как-нибудь перебьемся.
   С сегодняшнего дня начинаю целесообразную жизнь.
   Я выучу из Ларусса все слова, начинающиеся на «X», – их меньше всего.
   «"X" – двадцать третья буква и восемнадцатый консонант алфавита».
   Мне это нравится, я люблю точных людей, они все пересчитывают, не дают себя ни в чем провести. Может ли точность быть должностью? Почему у меня нет подобной должности?
   Если бы это был немецкий словарь, тут было бы указано, что «X» является вторым консонантом и третьей буквой с конца алфавита. Еще бы, милый мой, немцы…
   «Ксантрель, дворянин из Гаскони, умер в 1461 году в Бордо».
   Сказано очень трогательно, но мало. Отчего он умер? Долго ли он болел перед смертью?
   Когда у меня в следующий раз будут деньги, я куплю толстенный лексикон и вызнаю про это дело все.
   Или человек интеллигентен, или нет.
   В сущности, интеллигентность нужна не ему самому, а другим, потому они и не прощают тому, кто глуп.
   Сначала я должен раздобыть точные данные о Ксантреле.
   Суббота
   Черт возьми, из чего сделано это питательное средство? Надо бы обязательно записать название этого препарата. Но я не нахожу коробку. В комнате убирались, пустую коробку выбросили. А для чего здесь вообще убирают, как будто ничего не случилось? Они еще ничего не знают, механически выполняя предначертания Судьбы. В один из дней уберут и меня, когда найдут посреди комнаты, как высохшую муху, отдавшую Богу душу, в положении лежа на спине с откинутыми конечностями.