— Зачем?
   — Как это — зачем? Мы все — закон.
   — Минуточку, минуточку. — Прокурор стукнул ладонью по столу. — Я вас пригласил не на диспут. Я предложил вам конкретный выход из положения. Я предложил вам убивать законно. И мое предложение — не повод начинать лекцию о законе и наказании. Вы не в том положении и звании, чтобы дискутировать со мной. У нас есть определенное количество осужденных на смерть. И смею вас заверить, эти люди будут пострашней некрофила Левши. Идите и стреляйте. Ваша строптивость стоит слишком дорого. Вы неплохой специалист. У нас много случайных людей, вы пытаетесь доказать мне, что вы — истинный радетель закона. Мне не нужно ваших доказательств. Надумаете расслабиться — доложите. А сейчас вы свободны, и постарайтесь в дальнейшем не отнимать мое время по пустякам.
   Хорватый сделал Еве знак рукой, и она осталась за дверью кабинета прокурора, дожидаясь его.
   — Дура ты, и все, — сказал Хорватый, прикрыв за собой осторожно дверь. — Ты просто ненормальная. И в постели ты ненормальная, и вообще!..
   Ева влетела в свой кабинет злая, лицо ее горело. Не закрывая дверь, она стала стучать кулаком в стену. За стеной был кабинет Николаева. Ева забылась, засмотрелась в мокрое окно на прозрачные струйки дождя. Из кабинета Николаева пришел молодой испуганный опер и смотрел на нее, приоткрыв рот. Ева почувствовала его взгляд, повернулась, продолжая стучать в стену.
   — Разрешите доложить… Майор Николаев просил передать вам… Он на выезде… Он хочет взять Кота.
   Ева потерла с досадой руку.
   — А тебя не взяли?
   — Я — стажер… Я просился, но майор Николаев сказал непременно вас дождаться и передать. Он у кафе… Этого… как его…
   — «Рябинушка». Тренируй память, стажер… Что-нибудь еще? — Ева торопилась, не попадая в рукава куртки.
   — Там это… Китаец. И ни слова не понимает по-русски.
   — А… Это Коля. Испугался? — усмехнулась Ева, вытолкала опера, заперла кабинет. — Пошли, я его научу русскому языку… Или тебя — китайскому.
   В кабинете Николаева сидел безобразный китаец. У него не было одного глаза, уродливый шрам пульсировал ввалившейся звездочкой. Китаец нервничал.
   Ева привычно окинула взглядом запоры на шкафах с документами. Стол Николаева был пуст.
   — Тебе, опер, три с минусом — не оставляй никого и никогда одного в рабочем кабинете, а тебе, — она ткнула пальцем в китайца, — три минуты, чтобы вспомнить русский, я очень спешу.
   — Не понимать. — Китаец лихо улыбнулся, демонстрируя огромные металлические зубы.
   — Как хочешь. Выметайся отсюда, это понимать? — Ева провела рукой под столом Николаева, под выдвижными ящиками. Здесь Николаев держал заначку. Пистолета не было, значит, Николаев «припрятал малыша», как он сам выражался, у лодыжки. А вдруг китаец?.. — Руки!
   Китаец мгновенно вскинул руки и перестал улыбаться.
   — Во дает, а говорил, не понимает! — Опер качал головой.
   Ева пробежалась по телу китайца, стукнула по коленкам, и тот быстро раздвинул ноги. На лице у него ничего не отражалось.
   — Коля… Коля-Коля, Николаша.
   — Николяша… — радостно закивал головой китаец.
   — Мне некогда, Коля, понимаешь? Видишь опера? Он ничего не понимает, ты ему все расскажи, он просто запишет и слово в слово передаст Николаеву, а то тебя, Коля, завтра пристрелят, чего доброго.
   — Хорошо, — сказал Коля.
   — Слушай, опер, — Ева заторопилась, — напиши слово в слово, что скажет Коля, потом засунь эту бумажку в укромное место и никому, кроме Николаева, не показывай. Есть такая веселая компания китайцев, она переправляет своих через нашу страну в Европу, Коля делает паспорта и прячет неожиданно умерших, но вообще он ничего себе, понял? Что тебе приказал Николаев?
   — На телефоне сидеть.
   — Сиди. Только поаккуратней, не сломай аппарат.
   Ева рванула со стоянки, веером рассекая на асфальте дождь. Держа руль одной рукой, она открыла «бардачок» и достала небольшой узкий нож. Несколько раз опробовала, как вылетает лезвие при резком движении ладони сверху вниз. Запрятала его в специальный длинный кармашек в рукаве у самого манжета. На светофоре она подумала несколько секунд и решила надеть бронежилет. Когда она судорожно стягивала через голову рубашку, в окно машины постучали. Интеллигентный очкарик прикрывал голову от дождя кожаной папкой. Ева опустила стекло, очкарик уставился на ее нижнюю весьма откровенную маечку с кружевами.
   — По… жалуйста, подвезите во Внуково, понимаете, вопрос жизни и смерти.
   — В аэропорт не могу, а до кольца подброшу. — Ева рванула с места, не заботясь о том, закрыл ли он дверцу, очкарик завалился на заднем сиденье.
   — Подай мне жилет.
   — Простите… — Он беспомощно смотрел на нее запотевшими стеклами.
   — Рядом с тобой лежит бронежилет, дай его мне.
   — А, простите… минуточку… Пожалуйста…
   — Отлично… Там еще кобура и патроны.
   — Что, дело так серьезно?
   — Ты же сам сказал что-то о жизни и смерти.
   Ева бросала машину из ряда в ряд, очкарик падал на заднем сиденье.
   — Нет, вы поняли меня буквально, понимаете… Она меня не простит, если я ее не встречу.
   — Выметайся сейчас, пока красный свет, и не говори больше так конкретно.
   — С радостью… спасибо вам…
   Он действительно вылетел из машины гораздо быстрее, чем садился, и с большой радостью.
   Ева затормозила с визгом. За поворотом было кафе «Рябинушка». Ева увидела несколько милицейских машин с мигалками и поняла, что есть проблемы.
   Николаев сидел у одной из машин и грыз ноготь на большом пальце. Большое окно в кафе было разбито. Сквозняк вытаскивал наружу занавеску и мочил ее под дождем. На улице у кафе стояли два пластмассовых столика со стульями. На столах остались высокие стаканы с трубочками и бумажные тарелки.
   — Ты что тут собрал столько народу и мокнешь под дождем? — Ева тоже пригнулась, стараясь на поднимать голову над машиной. — Что, хреново?
   — Кот заложника взял, теперь машину требует. Влепят мне строгача. На задержание пошел в людном месте… Да ни души не было в этом людном месте! Дождь льет, зараза. Только этот пьяный в стельку… командировочный не-Рысь… И Кот. Я к нему подошел уже совсем близко, он за столиком сидел… вон там, под зонтом… А тут как на грех вылетели две кукушки. — Николаев махнул рукой в сторону милицейских мигалок. — Вот придурки, пепси-колу примчались пить… Ну, Кот, конечно, давай по ним палить, эти — по нему… Он забежал в кафе, а там в недобрую годину кто-то дождь пережидал.
   С мокрых волос Николаева стекали на лицо прозрачные струйки.
   — Ты на машине? — Он смотрел на нее щурясь, сгоняя воду с ресниц.
   — Что-нибудь придумаем. Ева, пригнувшись, перебежала к милицейской машине. Два гаишника весел о курили впереди.
   — Ну-ка, мальчики, подайте малым ходом назад, прикройте меня до поворота.
   — Еще и баба тут… — Один из милиционеров покачал головой, но машину завел. — Это что за задержание такое, нигде по сводкам нет, слава Богу, дождь льет, а как хорошая погода, тут бы уже полгорода собралось смотреть представление! Оцепление делают сначала, оцепление!
   Ева быстро шла рядом с машиной, спрятавшись за нее. В туфлях хлюпала вода. После поворота Ева выпрямилась и побежала к своей машине.
   В машине она судорожно стянула с себя форменный пиджак и надела свой, в крупную черно-белую клетку. От кобуры тоже пришлось отказаться — она не пряталась под ее пиджаком. Ева выдохнула, задержала вздох, пока не пошли синие круги перед глазами, вздохнула, с удовольствием, — вздох получился вкусный, успокаивающий. Поудобней приладила пистолет рукояткой вверх в пояс юбки.
   Она подъехала к самым дверям кафе, прилегла, осторожно оглядывая окна. Подумала и сняла туфли на каблуках. Открыла дверцу машины.
   — Дяденька!.. — крикнула Ева, не выпрямляясь. — Дяденька, где вы… Я машину привезла!
   Тишина.
   Выпрямился Николаев, поднял руки.
   — Кот! Я достал тебе машину! Не вздумай дурить, за рулем женщина!
   Дверь кафе открылась. В проеме показался совершенно пьяный пожилой мужчина с растрепавшимся оселедцем на продолговатой лысине. Его обхватывал одной рукой невысокого роста молодой парень с застывшим напряженным выражением лица. Он выглядывал из-за плеча пьяного цепко и осторожно.
   — Дяденька… — Ева поднялась, прижала руки к горлу. — Дяденька, не стреляйте. Кот посмотрел на нее отрешенно:
   — Пошла вон.
   Ева вылезла из машины на дорогу.
   — Подойди, чтоб я видел.
   Ева обошла машину, все так же прижимая руки к горлу, и топталась в луже, переступая ногами в колготках. Кот посмотрел на ее ноги и немного расслабился.
   — Быстро к стене! — Он махнул головой в сторону кафе.
   — Ой, дяденька… сейчас. — Ева медленно пошла к разбитому окну. — Не стреляйте.
   Николаев, сцепив зубы, смотрел на Еву. Он судорожно прикидывал, будет ли Кот затаскивать пьяного в машину. Кот, похоже, думал о том же, но заметил слабую попытку Николаева опустить правую руку.
   — Стоять! — закричал Кот, дернув заложника. Пьяный повис на его руке тяжело и неподвижно. Ева уже стояла почти сзади Кота, она видела, как дрожит его левая рука с оружием. Ева скорей почувствовала, чем осознала, что Кот сейчас выбросит пьяного, и в момент разворота его тела, когда он рывком правой руки отбрасывал заложника, успела приподнять борт модного пиджачка, выхватить из-за пояса юбки пистолет и прострелить Коту левую ладонь.
   Из машины Николаева вывалились два бравых оперативника и побежали по лужам к прыгающему на одном месте и подвывающему Коту. Ева подтолкнула к ним по асфальту револьвер и села к себе за руль. Николаев заглянул в открытую дверцу, он тяжело дышал и был насквозь мокрый.
   — Спасибо. Учту… Пить охота. — Он отвернулся, наблюдая, как оперативники скручивают назад руки Коту.
   — Хочешь апельсин? — спросила Ева.

Четверг, 17 сентября, вечер

 
   В управление они ввалились мокрые, Ева несла в руках туфли и свой китель. Они смерчем пронеслись по длинным коридорам с тем заразительным азартом собственного достоинства, от которого быстро расступаются в стороны все, кто попадается навстречу.
   — Старший инспектор Николаев! — Демидову пришлось бежать рядом. — Вас просили оформить задержание немедленно!
   — Ну ты, прокуратура, расслабься, попей чайку… Ты же знаешь, я медленно пишу, с ошибками и падежов не знаю..
   — Следователь Курганова!.. Вы считаете обоснованным ваше участие в подобных захватах? — У Демидова дергалось веко, смотрел он на Еву с ненавистью, громко сопя.
   — А ты, Гена Петрович, сходил бы хоть на одно, знаешь, как заражает, концентрирует и все такое… Мы когда Слоника выследим, я попрошу, чтобы тебя взяли в группу захвата… А то хочешь — один на один, а? Ты — и он? Он — и звание, а?
   — Ева Николаевна! — Слабый и тонкий голосок словно дернул в Еве невидимую ниточку удивления, она оглянулась и отпустила пуговицу на кителе Демидова. — Прошу вас, подождите, я вас ищу…
   К Еве подходила молодая высокая женщина, неуправляемые пшеничные волосы лезли в лицо, полузаплетенной косой валялись на плече, тонкая прядь попала в рот. Короткая юбка, большие круглые коленки, высоченные каблуки, огромный вырез тонкой шерстяной кофточки, большая толстая папка под мышкой.
   — Что это?.. — Ева опешила.
   — Психолога просили, Ева Николаевна? — Демидов злорадно наблюдал растерянность на лице Евы. — И чтобы женщина, и чтобы вам по вкусу?
   Психолог попробовала достать из маленькой сумочки через плечо очки с круглыми большими стеклами, но при этом выронила папку. Некоторое время женщина задумчиво рассматривала засыпанный бумагами пол, потом решительно нацепила очки и уставилась на Еву, присела, не отводя взгляда от ее лица, и попыталась собрать все в папку. Наконец она просто сгребла все, прижав к груди, медленно поднялась и сказала, что ее зовут Далила.
   Нервное напряжение, сильная эйфория от хорошо выполненной работы, довольство собой и растерянность от такого имени словно одновременно выплеснулись наружу. Ева засмеялась, прижав к себе посильней туфли и китель, сползла спиной по стене коридора, икая от смеха, и села на пол.
   Далила сначала неуверенно усмехнулась несколько раз, потом не выдержала, рассмеялась от души, закидывая голову и демонстрируя Еве все свои зубы. Дальше они просто уже не смогли остановиться, хохот перерос у Евы в истерику, у нее текли слезы. Психолог пыталась несколько раз сдержать смех, но не смогла, она проползла на коленках к стене, села рядом, прижимая к себе бумаги по делу Евы Николаевны. Замолкая на несколько секунд, они поворачивались друг к другу лицами, и все начиналось сначала. Наконец Ева жестами показала идти за ней, встала первая и протянула руку Далиле. У психолога этот жест вызвал новый приступ хохота, поднимаясь, она опять выронила папку, Ева покорно махнула рукой и побрела к своему кабинету, тихонько подвывая, уже неспособная смеяться.
   — Что… вы делаете?.. — спросила Далила в кабинете, когда Ева Николаевна разделась до трусов.
   — Сейчас… минуточку, я готовлюсь к тестированию.
   Они не засмеялись, сидели обе словно в оцепенении, потом Ева включила обогреватель и развесила около него мокрую одежду.
   — Ну вот, я готова, прошу. — Ева села за стол примерной ученицей, сложив руки одну на другой и выпрямившись.
   — Я… понимаете, я аспирантка, у меня нет ученой степени… Меня попросил мой руководитель протестировать вас еще раз, с вашим делом я знакома.
   — Ну и как — есть аномалии?
   — Ева Николаевна… Я включаю магнитофон, запишу нашу беседу, а потом обработаю записи на работе и составлю композиционный отчет… Отчет будет вам показан. Если вы пожелаете что-либо в нем убрать или изменить, это будет сделано. Но проведу нашу беседу, немного необычно… Мне бы хотелось, чтобы она была доверительной и чтобы вопросы задавали вы.
   — Как это?
   — Вы задаете мне вопросы о чем угодно: о моей личной жизни, работе, о погоде, вообще о жизни, я на них отвечаю, иногда я задаю вам вопросы, чтобы поддержать видимость полноценного дружеского разговора.
   — Ну что ж, попробуем. — Ева расслабилась, откинулась на спинку стула. — Ну вот… к примеру, ты одинокая или замужем?
   — У меня есть ребенок, я не одинока. Можно сказать, я даже замужем. — Психолог сосредоточенно смотрела в пол, обдумывая ответ. — У нас гражданский брак и ребенок, — закончила она решительно.
   — А как ты занимаешься сексом с партнером?
   — В смысле?.. — Далила залилась краской.
   — Ну, как ты любишь больше всего?
   — Можно встречный вопрос?
   — Давай.
   — Я знаю, что вы неоднократно высказывали в коллективе свое сугубо личное мнение… об отношениях между мужчиной и женщиной.
   — Ты просто хочешь спросить меня, почему я задаю такие вопросы, когда на каждом шагу заявляю о своей девственности?
   — Да!.. Спасибо. Это действительно странно для женщины… девушки вашего возраста. Видите ли, я сталкивалась несколько раз с принципиальными девственницами и со старыми девами, которые предпочитают скрывать свою личную жизнь… или ее отсутствие. Вы не похожи на них… Но с другой стороны… Целомудрие есть воздержание.
   — Целомудрие здесь ни при чем. Я веду полноценную сексуальную жизнь.
   — М-м-м.. — Психолог растерянно шарила глазами по комнате. Ева опередила ее вопрос:
   — Я с удовольствием занимаюсь этим орально и анально.
   — В кабинете повисла напряженная тишина. Взгляд Далилы перестал обшаривать комнату и застыл на небольшой черной розетке в углу, она облизала пухлые большие губы. Ева заметила ее напряжение, словно психолог получила именно тот ответ, который ей что-то объясняет. Собака взяла след.
   — Ева Николаевна, а почему вы этим занимаетесь… именно так, можно спросить?
   — Я должна выйти замуж девственницей. Есть такое место в организме женщины, оно предназначено только для любимого мужа и ребенка, оно под сердцем, а определенные потребности организма могут реализовываться другими способами… Все должно быть в жизни упорядоченно, правильно, если ты понимаешь, что я хочу сказать. Но ты же понимаешь, правда? — Ева улыбалась, видя почти охотничий азарт психолога.
   — Я понимаю… Да, я понимаю, — просияла Далила. — Значит, принципиально!..
   Дверь в кабинет открылась. Николаев влетел возбужденный и начал говорить, захлебываясь:
   — Кот сдаст его, сдаст Слона, вот увидишь, приходи… минут через… — Он наконец разглядел Еву и теперь вытаращил глаза, не в силах отвести их от ее груди. — А что это вы тут делаете?
   — У нас тут психотестирование, ты что, не понял? — Ева протянула руку к обогревателю за блузкой. — Если хочешь — раздевайся, тебя тоже протестируют. — Ева смотрела серьезно.
   — Простите, вы ведь коллега Евы Николаевны? — Далила поправила очки и строго уставилась на Николаева. — Вам мешает в работе привлекательность обследуемой?
   — Балдеете, да?.. Ну-ну, а ты все-таки зайди, только оденься, и пожалуйста, никаких ананасов! — Он с силой грохнул дверью.
   — Что это за ананасы?
   — А… так, ничего, ему что апельсины, что ананасы, все одно. — Ева не спеша одевалась. — Знаешь, мне жаль твое усердие, хотя, конечно, может, все это тебе и пригодится для работы, но у нас в управлении… Даже если ты докажешь в результате тестирования, что я просто ненормальна, меня все равно не отстранят.
   — Почему?
   — Я с десяти метров в муху попадаю. Уж на все захваты брать будут, это точно.
   — В какую это… муху?
   — В дрозофилу. — Ева оделась и выключила обогреватель.
   — Еще одну минуту… Я понимаю, у вас дела… Почему вы, следователь, выезжаете на захваты? У вас ведь юридическое образование, могли бы работать в прокуратуре.
   — Моя беда, романтизм подвел. На третьем курсе спрашивали, не захочет ли кто попробовать суровых милицейских будней, я попробовала пару недель, мне там люди понравились. В прокуратуре они какие-то… вареные, что ли… спокойствие на грани удовольствия. Вот я и выбрала в результате высшую школу милиции и тревожные будни, а у нас в управлении как раз влипла в эксперимент, это когда инспектор и следователь стали работать в одной команде.
   — Жалеете о таком выборе?
   — Как сказать… Скажу — жалею, немного совру, скажу, что довольна, — совру еще больше… Очень много противоречий.
   — В законе?
   — Нет, в законе противоречий нет, а когда его на жизнь намазывают, происходит частичная несовместимость.
   Ева жестом показала, что времени больше нет, выпроводила Далилу и закрыла кабинет.
   — Ева… Николаевна, одну минуту, почему вы не хотите работать по исправлению и уточнению законодательства?..
   — Все дело во времени. — Ева уже почти бежала по коридору, Далила подскакивала к ней то справа, то слева. — Я хочу видеть результат своего упорства и умения… У тебя пленка кончилась.
   — А, черт с ней… У меня нет упорства и умения… У меня только чутье. — Психолог устало прислонилась к стене. — Я буду с вами бороться, Ева Николаевна, вы опасны.
   — Хорошее у тебя чутье, еще у тебя обалденный стиль, ты меня просто покорила. Давай встретимся при случае и поборемся в более приятном месте.
   Далила покусала обветренную верхнюю губу, медленно вытащила из уголка рта золотую тонкую прядку волос.
   — Я стараюсь, — сказала она в спину не дождавшейся ответа Еве.
 
   Кот сидел в маленьком душном кабинете. Он осторожно баюкал забинтованную левую руку правой. Лицо у него было удлиненное, глаза большие, словно оплывшие немного вниз, аккуратный чуть курносый нос, растительности никакой, хотя волосы на голове лихо кудрявились Маленькие тонкие брови, словно выщипанные узкой полоской, иногда вдруг перемещались по лбу, изгибаясь, когда Кот хотел продемонстрировать уж очень сильное удивление и возмущение. Оглядев Кота быстро сверху вниз, Ева отметила странный стиль его одежды: из-под потертых джинсов выглядывали морды отменных толстых ботинок, рубашка была ослепительно белой, в некоторых местах, правда, со следами свежей грязи, на шее — маленький блестящий зеленый галстук, на столе перед Николаевым лежала кожаная куртка Кота и все, что выгребли из карманов.
   Кроме Кота и Николаева в кабинете были еще оперативники, которые его брали у кафе, и старший следователь Гнатюк. Дышать было нечем.
   Ева не стала прерывать допрос, села у двери на табуретку. Кот отметил ее появление, зло искривил губы и смачно сплюнул на пол.
   Были подозрения, только подозрения, что Кот иногда работал со Слоником — Пашей Закидонским, особо опасным убийцей в розыске. Но Паша оставался неуловим, хотя были все основания полагать, что несколько заказных убийств авторитетов преступного мира совершены именно им. Но улик никаких. После грамотно выполненного убийства появлялся слух, даже слушок, что это дело рук Слоника. Определить источники этих слухов Николаеву не удавалось. Пытаясь покопаться поглубже, он натыкался на непробиваемую стену секретных сведений своего же управления. Сначала Николаев допускал, что Слоника завербовали агентом в одну из контор, но ничем не смог этого доказать. За год сменилось четыре инспектора, которые вели дело Слоника, Николаев оказался самым удачливым — добыл отпечатки пальцев Паши и наметил первую очень слабую ниточку: Паша Закидонский — Турция. Информацию о турецких преступных группах добыл так оперативно, что получил повышение в звании. Но там Слоник даже не наследил. Теперь Николаев разрабатывал версию «Слоник — турецкая разведка», он попытался привязать Пашу к политическим отношениям между российскими денежными мешками и турецкой разведкой. Здесь Николаев немного растерялся, не привыкший работать в таких масштабах, честно заявил начальству, что дело Слоника нужно решать на высоком государственном уровне, объяснив ситуацию такой схемой: на заре свободы и демократии в Турцию потекли русские деньги, сейчас идет отстрел особо богатых авторитетов, отказавшихся подчиниться турецкой мафии, но переправивших в Турцию большой капитал. Эти люди строили отели, держали публичные дома, занимались курортным бизнесом. Для отстрела был завербован хороший специалист из наших, целый год турецкая разведка и наша служба безопасности тешили себя уверенностью, что Паша работает именно на них.
   Начальство почесало в затылке, написало докладную. К Николаеву прислали суетливого эфэсбэшника, который заверил Николаева, что больше Паша Закидонский никого не интересует, он просто маньяк. И все.
   Николаев понял, что Пашу сдают. Дальше — как получится. Если Паша сумеет кого-нибудь запугать достаточно сильно разглашением всего, что он знает, его либо прикончат при захвате, либо заново купят и сделают хороший убедительный побег. Для себя Николаев решил так: в подробности переживаний службы безопасности не вдаваться, преступника ловить, жизнь ему сохранять, бежать не давать.
   — Ты убил в августе прошлого года Карпатого, — сказал вдруг Николаев Коту в полной тишине.
   — Нет, не я, — ответил лениво Кот.
   — Тебя вызвал твой корешок, ты приехал из Тулы, сначала вы хотели идти на дело втроем, но потом корешок сказал Прохора не брать… Вспомнил?
   — Не помню такого. — Кот перестал баюкать руку и напрягся.
   — У твоего корешка хороший нюх… Как он говорит в таких случаях?
   — Чего еще?!
   — Когда ему не нравится человек, он говорит, что от него уже пахнет лефортовской парашей, ну?
   Кот молчал и напряженно смотрел на Николаева. Ева встала с табуретки и подошла к столу.
   — Убери эту стрелялку. — Кот старался не смотреть на Еву, она стала рядом с ним. — Пусть отойдет, я плохо соображаю, когда она тут стоит.
   — Зря ты, Женя, так ко мне относишься. — Ева обошла стол и перебирала вещи из карманов Кота. — Я же тебя чисто и хорошо сделала, ну раздробила одну косточку, так ведь самую маленькую… Я старалась.
   — Две, — сказал Кот и шумно сглотнул.
   — Ты, Женя, зря время не трать, придурка с потерей памяти не изображай, потому что Прохор нам все подробно и хорошо рассказал. Я к тебе — со всей душой, я тебя к чистосердечному подвожу, ласково так подвожу, поэтому расскажу только незначительные подробности. Это чтобы самое главное ты написал сам и как бы безо всякого давления с моей стороны.
   Гнатюк сидел сзади Кота, он поднял руку и сделал знак Николаеву, Николаев чуть потеснил Еву плечом и перехватил инициативу:
   — Что с ним валандаться, давай заводи дело по материалам допроса Пушкарева, повесим Коту по максимуму, да еще этот заложник…
   — Да какой заложник, какой заложник? Подумаешь, вытащил пьяного из кафе, а вы бы пристрелили беднягу, как пить дать! Вы все там перебили, стрелять… не умеете. — Кот начал свою речь с крика, потом, наткнувшись на насмешливый взгляд Евы, перешел почти на шепот.
   — Не горячись, Николаев… — Ева задумчиво вертела в руках крошечный ключик на небольшом шнурке. — Может, Женя захочет сам себе помочь, и нам мороки и писанины меньше.
   — Вы меня не покупайте. — Кот говорил неуверенно.
   — Ты, Женя, блондинок любишь, а Прохор — брюнеток. Ты после того дела девочку себе снял, помнишь? Прохору не понравилась, он блондинкам не верит.
   — Где эта сука… Пусть он мне в глаза скажет! Продажная тварь!
   — Женя, ты убил Карпатого или Слоник?