Нил молчал, глядя на фотографию Тани в обществе Шерова.
   - Опасаешься, как бы он не узнал, что ты - муж женщины, погибшей в результате его махинаций? Ну и что? Информацию на сей счет он может получить только из материалов дела, а там ты фигурируешь только в протоколе опознания... Правда еще есть листочек с твоими официальными показаниями, но оттуда он много не почерпнет. С такого-то года проживали раздельно, встречались эпизодически, о последнем месте жительства не осведомлен. При случае можешь и сам рассказать им о жене - в пределах тех же сведений... Если беспокоишься насчет работы - не беспокойся, бюллетень на любой срок будет тебе обеспечен... Командировочные, сумму на представительские расходы мы тебе выделим... Пойми, другого способа прижать Шерова у нас нет, Нил продолжал хранить молчание.
   - Давить их надо! - рявкнул генерал. - Развелось, понимаешь, выжиг, хапуг, шпрехшталмейстеров всяких, перерожденцев! Совсем распоясались, государственный карман со своим перепутали, подрывают наш строй изнутри! Ты, Баренцев, гордиться должен, что Родина тебе доверие оказывает!
   Нил остервенело махнул рукой - обжегся дотлевшей до фильтра сигаретой - и вновь замер.
   - В молчанку играемся? - со зловещей проникновенностью осведомился Евгений Николаевич. - Ссым? Другие в твои годы голой задницей против танков перли, на амбразуры лезли, а он, понимаешь, на роскошную бабу влезть забоялся! Молчишь? Ну ничего, на Колыме и споешь, и спляшешь!
   Как ни странно, угроза генерала мгновенно скинула то колоссальное напряжение, которое буквально парализовало Нила с того момента, как он принял из рук Асурова фотографии Татьяны - и даже раньше, когда увидел на карточке физиономию Шерова. Он почувствовал себя спокойным и собранным.
   - Сразу на Колыму? За отказ сотрудничать? Получилось хрипло и немножко слишком нагло.
   - За соучастие в убийстве! - торжественно отчеканил генерал.
   - Что?! Это вы на историю с отчимом намекаете? Нил укоризненно посмотрел на Асурова.
   - Ну, если ты настаиваешь, мы можем, конечно, вернуться к безвременной кончине профессора Донгаузера и взглянуть на нее под таким углом, - Асуров усмехнулся. - Однако товарищ генерал имеет в виду совсем другой эпизод.
   - Какой еще эпизод?
   - Константин Сергеевич, объясни. А я пройдусь пока, ноги разомну...
   - В рамках расследования по факту смерти гражданина Штольца, он же Васютинский, и гражданки Макаренко, она же Баренцева, при осмотре места происшествия в вещах потерпевшей был обнаружен револьвер системы "наган", серийный номер ИЗ-01414, - монотонно, будто читая с листа начал Асуров. На основании баллистической экспертизы был сделан вывод об идентичности данного оружия тому, ид которого в ночь с третьего на четвертое августа 1980 года в подвале собственного дома в окрестностях города Сухуми были убиты гражданин Сичина-ва Леван Багратович, министр химической промышленности Абхазской АССР и, предположительно, гражданин Сичинава Михаил Автандилович, бывший студент Ростовского медицинского института. Тело Сичинава М. А. было обнаружено двадцать третьего октября 1980 года в горной пещере в районе реки Бзыбь, до какового времени гражданин Сичинава М. А. считался единственным подозреваемым в убийстве своего дяди, Сичинава Л. Б. и находился во всесоюзном розыске. Согласно показаниям Баренцева Н. Р., мужа гражданки Баренцевой О. В., она же Макаренко, в период с 27 июля по 4 августа 1980, они с женой проживали в гостинице спорткомплекса "Эшера", расположенного близ Сухуми 4 августа Баренцева О. В. неожиданно отбыла самолетом в город Харьков, а Баренцев Н. Р. получил от нее билет на поезд "Сухуми-Ленинград" на то же число и зашитый в мешковину предмет, предположительно чемодан небольших размеров, с просьбой сохранить его для нее. Однако в Харькове она встретила поезд с мужем и забрала чемодан, оставив взамен коробку с крупной суммой денег, со слов Баренцева, десять тысяч рублей. Все вышеизложенное позволяет сделать вывод о непосредственной причастности гражданки Баренцевой О. В. к убийству Сичинава Л. Б. и Сичинава М. А., а гражданина Баренцева Н. Р. - к соучастию в форме сокрытия следов преступления...
   "Это не здесь и не со мной, - промелькнуло в сознании Нила. - Это Кафка пополам с Ионеско, а я лишь зритель в зале экзистенциального абсурда..."
   <Для посвященных этот театр абсурда не так уж и абсурден, тем более что объектом разработки был не только Нил, но и Асуров, показавшийся шефу весьма перспективным. К группе, занимавшейся Евсеевым и Бриллиантом, лысый Костя никакого касательства не имел, зато Нила разрабатывав давно, причем сразу в двух аспектах во первых как жильца квартиры, чрезвычайно интересной для органов, во-вторых - как человека, по роду занятий имеющего плотные контакты с иностранцами. А тут еще мадемуазель Дерьян, особа крайне завлекательная с точки зрения госбезопасности. Наковыряв на Нила обстоятельное досье, он поучил наконец "добро" начальства на привлечение гр. Баренцева Н. Р. к агентурной работе. Но тут как раз произошла роковая незадача с Линдой, и жизнь внесла в стандартную гэбистскую схему несколько нестандартных корректив (Прим. Т.Захаржевскоя )>
   - Хотелось бы уточнить, в чем же это сокрытие выражалось, - тоном театрального критика произнес он.
   - А в том, что ты вывез подальше от места преступления орудие убийства и похищенные у министра ценности, скорее всего, деньги, тем самым дав преступнице возможность беспрепятственно пройти контроль в аэропорту и скрыться, за что и получил свою долю награбленного, - совсем другим тоном пояснил Асуров. - К сожалению, у тебя нет справки, подтверждающей, что ты идиот, ибо только идиот мог не догадаться, что дело здесь нечисто... Такие вот дела, дорогой. Так что хочешь не хочешь, а на агентурную работу подписаться придется. Получишь удовольствие, обещаю.
   - Слушай, гражданин майор, а еще водочки не найдется?
   * * *
   - Ну, как там наш подопечный?
   Евгений Николаевич полулежал на диванчике в расстегнутом мундире, закинув ноги в сверкающих полуботинках на соседнее кресло.
   - Выпил две рюмочки - и с копыт, - без особой приязни отозвался вошедший Асуров. - Присадка, я надеюсь, безвредная?
   - Абсолютно, - заверил генерал. - Я и сам иногда... когда не спится.
   - Вы бы сняли мундир, подполковник, - сказал Асуров. - Маскарад окончен. Или жаль расставаться с большими звездами?
   - Отчасти жаль, но больше лень. Утомили перевоплощения, знаете ли...
   Евгений Николаевич, не вставая, принялся вылезать из мундира.
   - Остаюсь при мнении, что затея ваша безнадежна, - решительно заявил Асуров. - Если вы полагаете, что Шеров его не раскусит с первого взгляда... Профукаем перспективного кадра - и все.
   - Это не вам решать, майор, - оборвал его Евгений Николаевич. - И не мне. Начальству виднее, а нам исполнять. К тому же вы не посвящены в некоторые... нюансы. Полагаю, вашему новому приятелю ничего не угрожает, так что не надо бить копытом.
   - Вы, подполковник, по-французски понимаете? - неожиданно спросил Асуров.
   - Ну, не то, чтобы... На уровне "лямур-тужур".
   - Этого вполне достаточно.
   - Достаточно для чего?
   - А вы послушайте.
   Асуров раскрыл ящик полированного комода, достал оттуда кассетный японский диктофон, поставил на стол, нажал кнопку. Тихо зазвучал взволнованный женский голос.
   - "Ах, Жанин, я здорова - и я больна. Больна сладким и мучительным недугом любви..." - начал переводить Асуров.
   - Понятно. Дальше можете не крутить.
   - Влюблена, как мартовская кошечка... Надеюсь, вас ознакомили с моей аналитической запиской, и мне нет надобности объяснять, в какие круги мы можем внедриться через эту Дерьян, - сказал Асуров, остановив пленку. - Вы, московские, к начальству ближе, попробовали бы все-таки объяснить им, что тут дела поважнее их аппаратных игр...
   - В данный период важнее аппаратных игр нет ничего, - возразил Евгений Николаевич. - Вы же не обыватель с улицы, прекрасно знаете, что Глав-папа до конца года не дотянет. Именно сейчас решается - кто кого. И не исключено, что с помощью нашей пешки, - Евгений Николаевич кивнул в сторону стены, за которой спал Нил, - будет сожран не один король.
   - Как бы нас с вами не сожрали... - с сомнением проговорил Асуров. Заодно с вашим королем.
   III
   (Ленинград, 1982, май)
   "Зигги, любимый мой!
   Раз ты держишь это письмо в руках - значит, моя последняя гастроль завершена. Так что, поздравляю с обретенной свободой. Надеюсь, выстрел в сердце не сильно попортил мой портрет, и на нашем последнем свидании я была презентабельна. Досадно было бы уйти в вечность с перекошенной физиономией.
   Поступить иначе я не могла. Весь год перед глазами неотступно стоит его лицо в тот последний миг, белое, с безумными глазами, с распяленным ртом, в ушах не умолкает его крик и грохот выстрела. Надеялась, что это как-то сгладится, приглохнет со временем - но нет. Не получается.
   Мишу мы подцепили в Ростове. Приятель Ринго, мелкий катала, попросил помочь вправить мозги одному бестолковому студенту, не понимающему, что карточные долги надо возвращать. Разговор со студентом закончился тем, что Ринго перевел его долг на себя, расплатился и даже открыл этому чудаку долгосрочный кредит.
   Миша был веселый, беззаботный херувимчик, привыкший ни в чем себе не отказывать и совершенно не способный думать о завтрашнем дне. Богатый дядя, министр химической промышленности Абхазии - представляешь, там есть химическая промышленность! - каждый месяц высылал ему по пятьсот рублей. Поначалу этого хватало, но скоро Миша освоился в городе и вошел во вкус. Кабаки, карты, девочки... Мы были щедры, он отвечал нам любовью и щенячьей преданностью. Идиллия длилась несколько месяцев, а потом Ринго объявил, что пришло время платить по счетам, и назвал сумму. С Мишей случилась истерика, и тогда пришлось вывезти нашего подопечного в укромное место и заняться лечением его нервишек. Строгая диета, интенсивная психотерапия, несколько сеансов "лечебной физкультуры" - и он у нас стал как новенький. Написал дорогому дяде, что жив-здоров, отъехал с друзьями в строительный отряд и в ближайшее время рассчитывает наведаться домой.
   Сам Ринго в Сухуми появиться не мог, его там знали слишком многие и далеко не все вспоминали с любовью. Впрочем, нам в любом случае следовало разделиться - Миша должен был знать, что если он вздумает фокусничать и сдаст могущественному дяде и его ментовским корешам одного из нас, останется второй, который его из-под земли достанет. Поэтому в Сухуми поехала я. Имея рекомендательные письма от Ринго, я быстро устроилась, наладила кое-какие контакты, провела разведку на местности. К концу июля на Мише зажили все следы нашего лечения, и Ринго доставил его в Феодосию и передал с рук на руки мне. Мы должны были отплыть в Сухуми на том же теплоходе, на котором я приехала в Крым.
   Тебя я заметила издалека в компании невидной из себя сопревшей барышни, тут же сделала круглые глаза, оттащила Мишу за кустики, велела срочно взять еще один билет и ждать нас на пароходе, но ни в коем случае к нам не приближаться и не подавать виду, что он меня знает. Пришлось шепнуть ему, что ты - "контролер" от Ринго и хладнокровно пришьешь обоих, если что-то пойдет не так. Он, бедный, рванул во все лопатки. Поверь, я не стремилась создать тебе такую рекламу, но очень уж не хотелось, чтобы он болтался у нас под ногами. Ведь я так истосковалась по тебе, единственному светлому лучику в моей непутевой жизни, и как чувствовала, что больше нам не дано будет свидеться...
   Ладно, извини за лирику. Я вовсе не собиралась как-то использовать тебя, просто хотела провести с тобой те несколько дней, которые были в моем распоряжении. И спасибо тебе - они были незабываемы, жаль только, промчались слишком быстро. Пришлось срочно перекраивать весь план. Изначально предполагалось, что он дождется того дня, когда дядя со всем семейством уедет на свадьбу к родственникам, в последний момент скажется больным, останется в доме один, спустится в подвал, возьмет чемоданчик с деньгами и в условленном месте передаст мне. По Мишиным словам, этих чемоданчиков было так много, что никто и не заметит пропажи. Но за неделю до свадьбы отца жениха, торгового начальника средней руки, вызвали в Тбилиси и там неожиданно арестовали за какие-то махинации. Свадьбу пришлось отложить. Миша психовал, в любую минуту мог сорваться и завалить операцию, медлить было нельзя. Если бы я только знала, чем все это обернется!
   Через Гиви я достала себе билет на самолет и билет на поезд для тебя, а вечером последнего дня устроила отвальную в нашем номере. Помню, тебя удивило, что я позвала гостей, но так было надо. В купленную мной чачу я вкачала ударную дозу фенобарбитала, а когда вы все вырубились, вытащила у Гиви ключи от его машины, тихо поехала по шоссе, потом свернула на темную улицу и остановилась, выключив фары. В два пятнадцать Миша должен был объявиться здесь, отдать мне деньги и быстро вернуться, чтобы никто из случайно проснувшихся домашних не хватился его. Вокруг было тихо, темно, только трещали цикады и на дальнем краю улицы горели огни, слышались песни, крики и пальба, там что-то праздновали. Дом Мишиного дяди стоял ближе. Я ждала долго, наконец Миша вынырнул из кустов возле самой машины запыхавшийся, растрепанный, бледный как смерть, - швырнул на заднее сиденье чемоданчик и еще что-то. "Увези меня отсюда, - сказал он. - Я дядю убил".
   Он был невменяем. Из его путаного рассказа я поняла только, что дядя выследил его в подвале, начал кричать на него, вырвал из рук чемодан, ударил по лицу. Я так и не разобрала, откуда у него в этот момент взялся пистолет, но он нажал на спуск, и дядя упал, убитый наповал - пуля попала в глаз. Должно быть, в тесном, захламленном помещении выстрел получился негромкий, или же все здешние жители привыкли к ночным канонадам, только никто в доме не проснулся, и Миша выбежал, никем не замеченный. Долго плутал по полям, не разбирая дороги, пока не вышел к назначенному месту... Мы тронулись, ехали, непонятно куда, лишь бы подальше. Он то причитал, то кричал на меня, то плакал, требовал везти его в Ростов, или к морю, чтобы вплавь добраться до Турции, или в ближайшее отделение милиции. Зигги, это было ужасно! Наконец, мне удалось уболтать его, внушить, что самое лучшее будет найти где-нибудь в горах укромное место, где он мог бы пересидеть несколько дней, пока я не изыщу надежный способ вытащить его. А уж там куплю ему дворец хрустальный и буду по гроб жизни купать в шампанском и кормить королевской кашкой с золотой ложечки. Он разнежился, разулыбался и заявил мне, что есть у него такое местечко, возле реки, и от дороги совсем недалеко, мол, в детстве там с мальчишками лазал и открыл потаенную пещерку, про которую никто во всем свете не знает. Доехали до реки, остановились. Он, как архар, сразу в гору рванул, тут же оступился, упал хоть и луна светит, а все равно темень, южная ночь.
   Хорошо, у Гиви в багажнике фонарик отыскался, а еще я из салона незаметно пистолет прихватила, который он на заднее сиденье бросил, заткнула за, пояс.
   Пойми, Зигги, ничего другого не оставалось, что же мне, из-за этого слабонервного козла до старости в пропотевшем ватнике на лесоповал шагать под песни строевые, в одной шеренге с прочефиренными воровками? За что? За то, что долг мне вернули с довесочком в виде сиятельного трупа? А Миша так на так был уже не жилец. Уж не знаю, та это была пещерка или другая, только не дрогнула у меня рука... Потом я его, как могла, камешками присыпала и вход в пещеру завалила. Помнишь, ты еще утром спросил, где это я коленку расшибла, а я сказала, что в ванной поскользнулась. Так вот, это было там, у речки...
   Обратно ехала в бодрости необыкновенной, такая вся из себя крутая, человека замочить - что муху прихлопнуть. Чуть с шоссе съехала - не удержалась, остановилась, свет включила, чемоданчик взяла. Открываю. Битком, и все четвертные! Неудивительно, что у них там частные домики и по миллиону стоят, и по два, а все равно нарасхват. Капусты у них у всех, будто на Кавказе свой печатный двор, честное слово! Я несколько пачек в пакет переложила и про запас, и место освободилось, чтобы револьвер туда поместился, - замочки защелкнула и поехала дальше, чтоб затемно успеть. Успела. Машину на то же место поставила, забор перемахнула, в номер через балкон забралась, чтобы вахтера не беспокоить, на вас на спящих поглядела, вышла в коридор, в шкафу у уборщицы нашла мешок, предназначенный, видимо, на тряпки, чемоданчик им обшила, в сумку запаковала, душ приняла, а вы все дрыхнете, будто стадо сурков. Уже будить пора, в аэропорт ехать. И тут я соображаю, что лететь с таким грузом не могу - там ведь и на металл проверяют, и рентгеном просвечивают. Решила отправить с тобой, поездом. До меня ведь только потом дошло, во что я могла тебя впутать. Ну да, слава Богу, обошлось!
   А потом лихая Бонни воссоединилась со своим Клайдом, и жили они совсем недолго и не очень счастливо, зато умерли в один день. Уж с этим-то я постараюсь! Буду бить в голову, чтобы наверняка...
   Ринго проявил сочувствие и понимание, вместо оговоренной половины оставил мне три четверти добычи, обеспечил чистыми документами, устроил на работу в суд, надоумил поступить на заочный юридический. И все было бы славно, если бы через некоторое время мне не начал являться Миша. Он преследовал меня и во сне, и когда я бодрствовала. Избавиться от него не помогло ничто - ни водка, ни косяк, ни "винт". Это было невыносимо. Когда я сидела в своей конуре в задрипанной общаге, пьяная в дымину, и глядела в дуло револьвера со взведенным курком, вновь явился Ринго. Услышала его шаги, его бодрый голос за дверью, еле успела спрятать пушку. И тут же окончательно поняла, что не могу уйти, не прихватив с собою и его. Но уйти красиво...
   Зигги, я ненавижу его! Он мнит себя благородным жуликом, этакой помесью Робин Гуда и Остапа Бендера, а на самом деле - обыкновенный сутенер, только очень изобретательный, коварный, с богатым воображением. Он столько лет манипулировал мной, всегда перекладывал на меня самую грязную часть работы, подкладывал под тех, на кого строил планы!
   Вот и в тот раз его идея была в том же роде. Я уволилась, вернулась в Ленинград, сняла квартирку в отдаленном районе, и вскоре он свел меня с Яшей Бриллиантом. Я всякого навидалась, но такой грязной, вонючей свиньи!.. Не в буквальном, конечно, смысле - Яша холит себя и лелеет, часами отмокает в душистой ванной, а его коллекции духов и лосьонов позавидует самая дорогая проститутка. Но когда он... Нет, я не могу заставить себя написать об этом, даже зная, что когда ты будешь читать мое письмо, все здешние мерзости уже не будут иметь ровно никакого значения. Знал бы ты, как трудно подавлять в себе желание раздавить этого жирного клопа, особенно имея для этого все возможности. Но я терпела, улыбалась ему, шептала нежные слова, ласкала... Представь себе, что ласкаешь гигантского опарыша, только волосатого, потного и слюнявого. Нет, это существо недостойно смерти. Я отберу у него то, что составляет смысл его существования, заменяет честь, порядочность, самоуважение - его паршивые деньги.
   Я долго ломала голову, как бы это дело провернуть половчей, и знаешь, кто меня в конце концов надоумил? Сдаешься?
   Танька Захаржевская, та самая рыжая очаровашка, по которой ты так сох на первом курсе! Зимой, в Москве, когда я в невменяемом состоянии убегала от пьяного Яшеньки, надумавшего поделиться мною еще с тремя такими же, меня чуть не сбила машина, а за рулем была она. Таня теперь птица высокого полета, и котелок у нее варит - будьте любезны. С ней-то мы и обмозговали, как нам прокинуть Яшеньку, и я даже не постеснялась взять с нее задаточек... Да только я поступлю хитрее и прокину всех, включая и ее всесильного босса и ее саму, родненькую, и наше говенное отечество бензинчик имеется, успею между выстрелами превратить кучу зелени в кучу пепла!
   Раз ты читаешь это строки, значит, уже знаешь, что мне это удалось. Надеюсь, компетентные органы посвятили тебя в детали. Жаль, что я так и не узнала результатов следствия. А может быть, и узнала. Не та ситуация, где можно что-то сказать наверняка.
   А больше я не жалею ни о чем.
   Все, пора собираться в предпоследний путь. Через недельку-другую, когда сыр-бор уляжется, верный человек бросит это письмо в твой ящик.
   Люблю тебя.
   Линда.
   Р. S. Помнишь, где мы собирали солнечную малину? Когда стают снега, наведайся туда. Прихвати лопатку. Под каменной розой найдешь мое наследство".
   * * *
   Нил сложил листки на тумбочку, аккуратно разгладил, придавил гипсом, здоровой рукой кое-как сложил и засунул в нагрудный карман пижамы.
   Это длинное письмо она писала в несколько приемов. Разные ручки, разный почерк - местами разлетающийся и торопливый, местами старательный, почти каллиграфический. Оформленные, видимо, не раз обдуманные фразы чередовались с поспешными, то набегающими одна на другую, то почти бессвязными. Настроение тоже менялось. Чувствовалось, что временами ее одолевали сомнения, о том ли следует говорить в последнем послании.
   - О том, о том, - шепотом заверил Нил. - Ты умница, девочка...
   - Плохие новости? - тихо, чтобы не будить остальных, спросил Кузя.
   - С чего ты взял, что плохие?
   - Просто лицо у тебя... Нил улыбнулся.
   - Заштопанное у меня лицо, дорогой товарищ. А ты что не спишь?
   - Болит, стерва... Слушай, если выйти курить надумаешь, попроси там сестричку, чтобы пришла, еще разок уколола.
   - Годится. А ты мне трубочку набей, а то мне не с руки.
   Воистину, не с руки, это он правильно сформулировал, поскольку с такой руки, как сейчас его левая, все будет только "не". В гипсе по самое плечо, зафиксирована в позе "а воды здесь повыше пояса". В целом же, можно считать, отделался легко...
   Не в том он был состоянии, возвращаясь с генеральской дачи, чтобы обращать внимание на проезжающий транспорт, однако же успел в последнюю долю секунды отпрыгнуть от бампера легковушки, вынесенной юзом на тротуар. Но к борту приложился основательно - синяки, ссадины, сильно содрал кожу па щеке. Больше всего пострадала рука, угодившая под заднее колесо. Помятая машина попала на аварийную стоянку, а Нил и водитель, порезавший лицо осколками лобового стекла - в Институт скорой помощи. Водителя, обработав порезы, отпустили, а Нила отправили наверх, в хирургическое отделение, где он и валялся вот уже десятый день.
   Больничную тоску разнообразили визиты. Приперлась незнакомая тетка, назвавшаяся страхделегатом - и впрямь была страшна, как Хиросима после атомной бомбы! - притащила кулек конфет, черствый пряник в коробочке и извещение об удержании профсоюзных взносов из текущей зарплаты. Зато каждый день приходила Хопа, то одна, то в обществе Гоши, кормила его вкуснейшей домашней едой, забирала прочитанные книги и приносила новые, рассказывала последние новости. То обстоятельство, что дом находился в четырех остановках от хирургического, нисколько не умаляло его благодарности за заботы. Попутно она по мере надобности ухаживала за другими больными переворачивала лежачих, выносила судно, меняла флаконы на капельницах. Потом Нил провожал ее до площадки, и они там курили.
   - Только Эду не рассказывай, что я все еще дымлю, - говорила она.
   - Запрещает?
   - Еще как! Обнюхивает, говорит, что целоваться с курящей женщиной все равно, что целоваться с пепельницей.
   Именно она принесла письмо с того света, и Нил сразу узнал почерк на конверте, но сразу читать не стал, выждал, когда соседи по палате, получив на ночь предписанные уколы и таблетки, вырубили радио и затихли в своих кроватях, и только тогда включил ночник и вскрыл конверт, помогая себе зубами...
   Он вышел из палаты, и осторожно прикрыл за собой дверь.
   - Не спишь, Баренцев? - Постовая сестричка смачно зевнула, показав розовое небо. - Зря от папаверина отказался.
   - Ты лучше мою порцию Кузе вколи. Который без ноги. Мается, бедный.
   - Фантомная боль - самая паскудная, - кивнула сестричка. - Не повезло парню. А ты курить?