— Это хорошо, — на путунхуа сказал молодой. — Но остаются ещё чёрные. И они в своём времени.
   — Жизнь земная несовершенна, — ответил учитель.
   Дальше они говорили о том, сколько вооружённых стычек было за последние сутки — у сумеречных, светлых и тёмных шла настоящая война, друг друга истребляли и магией, и обычным оружием; досадовали, что зал ожидания — мёртвая зона, и магию здесь применить невозможно.
   Ничего полезного они уже не скажут, пора уходить. Волшебники скользнули по мне безразличными взглядами, все европейцы пока были для них на одно лицо. Едва я вышла в фойе, мобильник запиликал слащавую попсовую песню, которую я терпеть не могла. Этот незатейливый мотивчик оказался последней каплей. У меня в груди словно бомба взорвалась — страх, злость, голод и обиду на судьбу надо было выплеснуть, мне хотелось или все окна на вокзале переколотить или заорать в голос. Вместо этого я ответила на звонок — по телефону тоже неплохо можно и развлечься, и напакостить. Почему мне одной должно быть плохо?
   — Ты где до сих пор шляешься? — спросил сердитый мужской голос. Обладателю не меньше сорока, но не больше пятидесяти, начальник среднего звена. — Хочешь напороться на чёрный патруль?
   Вот так оборот!
   Я судорожно соображала, что ответить.
   — Всего лишь стараюсь не напороться на сумеречных, — сказала я.
   К счастью, голоса и у меня, и у хозяйки телефона оказались похожи. Собеседник ничего не заподозрил.
   — А эти что там делают?! Ты где? — спросил он с беспокойством.
   — На Центральном вокзале, — ответила я.
   В телефонных «поддавках» главное не врать без крайней необходимости, тогда собеседник расскажет гораздо больше, чем хочет.
   — Я сейчас пришлю группу сопровождения. Иди в зал ожидания и не шагу оттуда!
   — Сумеречные как раз в зале ожидания и сидят, я успела вовремя удрать.
   — Тогда иди в буфет, — приказал мужчина, — садись за четвёртый от стойки столик. Левый. Там тоже мёртвая зона.
   — Я их разговор подслушала, — осторожно попробовала вытянуть из собеседника информацию. — Чёрные по всему городу ловят какую-то Дробышеву. Серые послали за ней вампира, по их словам — лучшего поисковика. Говорили, что наши ради неё даже «небесную сеть» в чужое время развернули.
   — Дробышева удрала от наших раззяв на Ак-Ташском рынке, — сказал светлый волшебник. — В том отделении милиции у нас свой человечек, он устроил так, что менты и эфэсбешники принялись ловить террористку-камикадзе с приметами Дробышевой. Но девчонка ушла не только от них, что естественно, она выбралась как из нашего, так и из сумеречного оцепления.
   Я хмыкнула. «Выбралась» — определение ошибочное. Когда началась вся эта суета с оцеплениями, я была у бесплатных туалетов рядом с автостоянкой, то есть за пределами зоны проверки.
   — Великий Свет! — воскликнул мужчина. — Алёна, сумеречные заполучили право первого разговора, поэтому ты должна обработать Дробышеву так, чтобы серых она не приняла. Но и следов быть не должно. Ни в коем случае не реморализация, а только лёгкая перенастройка, чтобы серый агитатор ничего не учуял. Из кожи вылези, но сделай. Дробышева — обратница. Наши соединники так сложили Карты Пути, чтобы она выбрала Белодворье, но тёмные и сумеречные вывели свои расклады. Теперь всё зависит от того, чей поисковик первым поймает след Дробышевой. Так что на воздействие у тебя будет три секунды, не более.
   Я только и смогла, что присвистнуть. Новости одна гаже другой.
   — Груз у тебя? — спросил мужчина.
   — Да, — ответила я.
   — Именно сейчас он нужен нам как воздух. Обратники почти не поддаются реморализации и не слушают уговоров. Но «стиратель душ» пробьёт Дробышеву как пуля газетный лист. — Мужчина на мгновение запнулся и сказал: — Скверное название. Надо переименовать в «очиститель». А ещё лучше — в «чистое сердце» или «светлое сердце».
   — Да, — пробормотала я. — Правильное название прежде всего. — И нажала «отбой».
   Телефон зазвонил опять. Я отключила трубку. И сообразила, какую дурочку только что сваляла. Светлый в миг поймёт, что говорил с Дробышевой. И что талисман тоже у меня. По всей вероятности, это камешек в мишуткином брюхе.
   Гомонова бросила телефон в зале. О волшебстве у меня представления смутные, но наверняка есть способы найти при помощи магии потерянную вещь, где бы она ни была. Даже если телефон подберёт бомж, уборщица, пассажир, то всё равно его найдут, как только человек покинет мёртвую зону. Тёмные волшебники зал обшаривать не стали, думали, что талисман у Гомоновой, а серых опередила я.
   И превратилась в маячок, на который с минуты на минуту приедут оперативники всех трёх группировок.
   В том, что я не магиня, можно быть уверенной твёрдо. С волшебством я столкнулась вплотную, но ни малейшего отклика оно во мне не вызвало. Какими бы качествами маги ни обладали, у меня ничего похожего нет. Волшебников ввела в заблуждение цепь случайностей. Поэтому, когда всё выяснится, меня уничтожат — свидетели им не нужны. Это у магов спрашивают, в какую группировку они хотят вступить, маги полезны — каждая свора стремится заполучить новичка к себе, во время войны потребность в живой силе, в новых бойцах не иссякает.
   Я никакой ценности не представляю, и меня убьют.
   От ужаса темнело в глазах. Нет, не сейчас. После буду бояться, после плакать — теперь надо спасать шкуру.
   Избавиться от трубы — это первое. В сказках и волшебных сагах разных народов колдуны находили людей по вещам, к которым те хоть раз прикасались. Тем более найдут по зачарованному телефону. Буду пока считать сказки правдой — другой информации о волшебниках у меня нет.
   Сменить блузку — это второе. Подозреваю, что вампир не мог найти меня из-за чужой обуви и новых джинсов, которые ещё не успели впитать мою энергетику.
   И третье — лимит везения на сегодня явно исчерпан.
   Сказки рекомендуют прятать волшебные вещи в проточной воде. Река в пятидесяти метрах от вокзала, но бросать телефон в Красаву глупо, увязнет в иле, в постоянной среде — доставай и считывай информацию. Нужна вода, которая постоянно обновляется. Течёт как в кране.
   Кран. Точнее — бачок унитаза.
   Я метнулась в женский туалет, зашла в ближайшую свободную загородку.
   Перед тем как выбросить мобильник, просмотрела содержимое, но ничего интересного там не было. Эсемески стёрты. Диктофон пустой. В плеере набор бездарных песенок, в книжке — список телефонов, ни одной знакомой фамилии, и на фотографиях ни одной знакомой рожи. На всякий случай я запомнила лица. Если бы ещё Алёна удосужилась подписать, кто из них кто. Так нет же, все фотографии только пронумерованы.
   Бачок был высоко, но я взобралась на унитаз и дотянулась. Крышка оказалась тугой и тяжёлой, я сломала ноготь, но всё-таки засунула туда трубу. Дёрнула за верёвку. Прежняя вода с шумом унеслась в канализацию, а в бачок потекла новая. И её в канализацию. Пусть теперь свой телефон хоть облизывают, всё равно ничего не найдут.
   Осталось переодеться. Я отыскала бомжиху почище и выменяла блузку на футболку.
   Вокзал к тому времени заполнили волшебники. Я уже научилась выделять их среди обычных людей по взгляду и походке.
   Уйти я смогла только потому, что пришёл поезд с челночниками. Нагруженные сумками торговцы шли плотной толпой, и я легко затерялась в их массе.
   Для надёжности перебралась на другой берег реки, в сказках это помогало уйти от преследователей-волшебников.
* * *
   Везение кончилось. Прямо на Набережной я столкнулась с тёмным патрулём, уже знакомой блондинкой и ангелоподобным красавчиком из кафе.
   Волшебники уцепили меня под руки и повели к машине. Сопротивляться я даже не пыталась — бессмысленно. В каждом движении патрульных чувствовалась отличная боевая выучка.
   — Нина, ты думаешь, — спросила меня в салоне блондинка, — что Тьма — это вселенское зло, чёрные мессы, человеческие жертвоприношения и разнузданные шабаши?
   То, что я думаю обо всех трёх группировках вслух высказывать, не имея при себе заряженного автомата, было бы неразумно.
   — Тьма — это свобода, — сказала блондинка. — Та самая свобода, которая осознанная необходимость. Ты делаешь только то, что считаешь нужным, а…
   — А мне делают реморалицию, — перебила я, — и в свежепромытые мозги закачивают любую программу на ваш вкус.
   — Реморализацию любят светлые, — возразила она. — Во Тьме всё решает свободный выбор. К тому же для самого лёгкого воздействия надо быть ворожеёй, а я всего лишь колдунья. Он — ведьмак. Тебе нечего бояться.
   Я ответила непонимающим взглядом.
   — Волшебнические звания, — пояснила блондинка, — делятся на восемь ступеней.
   — Девять, — уточнил её напарник.
   — Девятая так редко встречается, — ответила блондинка, — что о ней почти и не вспоминают. Начальная ступень — колдун и колдунья. Затем идут ведьмак и ведьма, ведун и ведунья, ворожей-ворожея. Это младшие звания. Теперь старшие — лагвян-лагвяна, волхв-волхва. Высшие — кудесник-кудесница и чародей-чародейка. Высочайшее звание — чаротворец или чаротворица. Но чаротворцев за всю историю волшебного мира было не более трёх десятков.
   — И сколько веков насчитывает история волшебного мира? — спросила я.
   — Тридцать пять-сорок тысячелетий, точная дата пока не установлена.
   — Как и история человечества, — заметила я.
   Сравнение с человеками волшебникам не понравилось, но вслух они ничего не сказали.
   — Кто такой соединник? — вспомнила я непонятное слово.
   — Гибрид координатора, аналитика и прокурора, — пояснил ведьмак. — Обеспечивает согласованность работы разных отделов, просчитывает последствия операций, выдаёт санкции на любое крупное воздействие: на людей, на предметы или точку в пространстве.
   — Понятно, — кивнула я.
   — Тьма, — вернулась к прежней теме блондинка, — даёт истинную свободу, которая…
   — Прелести свободы может объяснить любой дурак, — перебила я. — Что такое Свет и Сумрак?
   — Косность и равнодушие. Светлые постоянно твердят о доброте, о допустимых и недопустимых действиях, связывают себя тысячами правил и ограничений, без обычаев и предписаний шагу не могут ступить. Сумеречные сосредоточены только на выгоде. Их девиз — рациональность. Всё то, что лежит за пределами логики — любовь и ненависть, верность и предательство, радость и горе — для них не существует. А Тьма говорит «Делай что хочешь, живи как нравится, но и за последствия плати сама». Когда ты выберешь Тьму, твоя жизнь будет принадлежать тебе, а не твоему большаку как у светлых, и ты не будешь скована требованиями рациональности как у серых.
   — Кто такой большак? — спросила я.
   — Глава Белодворья, — ответил ангелоподобный оперативник Тьмы. — То есть глава светлых.
   — А кто глава Чернодворья и Серодворья? Ведь так ваши группировки называются?
   — Скажи ещё «мафии», — обиделся он. — Это не группировки, а Великие Дороги, пути Тьмы, Сумрака и Света. Пути свободы, рутинёрства и равнодушия.
   — Или пути эгоцентризма, доброты и рациональности, — предложила я собственный вариант. — Если оборотная сторона доброты — консерватизм, рациональности — бездушие, то переизбыток свободы оборачивается эгоизмом.
   — Свобода не может быть в переизбытке, — возразила блондинка. — Она либо есть, либо нет.
   — Если что-то бывает в недостатке, оно может быть и в переизбытке, — ответила я. — Но речь не о том. Чего вы добиваетесь? Куда ведёт наш путь?
   — Мы хотим, чтобы основой мира стала Тьма и свобода, — сказал ведьмак.
   — А на чём основывается мир сейчас?
   — Сейчас он трёхосновен, состоит из Тьмы, Сумрака и Света.
   — На чём основывалось мироздание до появления Тьмы, Сумрака и Света? — продолжала я.
   — До их появления никакого мироздания не было, — ответила колдунья. — Сначала появились первоосновные силы, затем из них сформировалось мироздание.
   — Тогда почему вы воюете? — не поняла я. — У вас ведь идёт война?
   Волшебники кивнули. Я сказала:
   — Если в ходе эволюции мир сформировался трёхосновным, то почему его надо переводить только на одну составляющую, какую пользу это принесёт? Естественный отбор, в отличие от людей, не ошибается. Остаётся только самое лучшее и правильное, остальное уходит в небытие. Это в равной мере касается как живой, так и неживой природы. Если мир трёхосновен, то значит так и должно быть.
   — Тьма, Сумрак и Свет отрицают друг друга, — пояснил ведьмак. — Волшебник Тьмы не может воспользоваться силой Света или Сумрака, и наоборот.
   — Ну и что? Разница в сырьевых предпочтениях не причина для войны. Наоборот, делить вам нечего, а значит и воевать не из-за чего. Но вы воюете. Почему?
   — Потому что слишком различны наши пути, потому что нам нет места в одном мире, — ответила колдунья.
   — Вы утверждаете, — сказала я, — что Свет — это добро, Сумрак — рациональность, а Тьма — свобода. Но почему свобода, целесообразность и доброта должны противостоять друг другу вместо того, чтобы друг друга дополнять? Почему из этих трёх явлений надо выбирать только одно, а от двух других отказаться? Во что превратится добро без свободы и рационализма? А рационализм без добра и свободы? Чем окажется свобода без рационализма и добра?
   Волшебники переглянулись.
   — Ты обратница, — осторожно сказал ведьмак. — А мы всего лишь прямники. Обратники иначе воспринимают мир. Тебе лучше задать свои вопросы обратнику. Он объяснит так, что ты поймёшь.
   — Чем обратная магия отличается от прямой? — полюбопытствовала я.
   — У неё спираль закручена в другую сторону, — ответила колдунья, — против часовой стрелки. Благодаря этому заклятия и заклинания обратников действуют сильнее, чем такие же у прямников, а некоторые получаются только у обратников. Обратники намного устойчивей к внешним влияниям, сырья им, то есть вам требуется гораздо меньше. И куча других преимуществ. Обратная магия очень редкий дар, и самый ценный. Родиться даже с ничтожной каплей обратной магии в крови — огромная удача. А у тебя, судя по всему, концентрация выше среднего.
   — Странно, что она до сих пор не активировалась, — сказал ведьмак. — Аура как у стопроцентной простеньши.
   — У кого? — спросила я.
   — Простени — это люди, у которых в крови нет магии. Простые человеки. Но обратники тем и опасны, что выглядят как простени, хотя на самом деле маги. Ничего, приедем в резиденцию, тебя тут же активируют. Не бойся, это не больно, наоборот — приятно.
   Лобовое стекло машины треснуло и разлетелось дребезгами. Ведьмак выпихнул меня на тротуар, выскочил сам, схватил за руку и потащил в сторону Комсомольского парка. Блондинка прикрывала отход. Что-то взорвалось, тявкнули пистолетные выстрелы.
   Мы прыгали через оградки газонов, перелезали через забор стройки за парком, прятались в штабелях кирпичей и грудах арматуры, опять лезли через забор, бежали переулками. Я окончательно выбилась из сил.
   — Ещё немного, — попросила блондинка. — Давай, Нина, поднажми. За тем углом аварийная точка, машина ждёт.
   За руль села колдунья, погнала куда-то к новым микрорайонам. Вела она отлично, так не каждый мужчина сумеет.
   Ведьмак тревожно глянул мне в лицо.
   — Ты что-то слишком бледная.
   Салон, моя и его одежда в кровавых пятнах.
   — Ты ранена? — испугался он.
   Оказалось, у меня глубоко расцарапана правая ладонь. Струилась кровь. Где, когда и как я поранилась, не знаю. Не до того было.
   Ведьмак втёр мне в царапину неизвестно откуда зачерпнутый золотистый песок, который обжёг рану не хуже спирта. Я взвыла.
   — Тихо, тихо, — стал успокаивать ведьмак. — Уже всё зажило.
   Я глянула на руку. От царапины остался только тонкий ровный шрам.
   Колдунья затормозила.
   — Артём, ты что, прашню ей втёр?! — возмутилась она. — Идиот. Шрам ведь останется.
   — Фигня, — ответил он. — Ладонь не морда. Зато совершенно точно не будет заражения крови.
   — Что такое прашня? — испугалась я.
   — Вещество такое, — пояснила блондинка. — Что-то вроде пыли, праха, но с волшебными свойствами. Например, мгновенно залечивает мелкую рану, но остаётся грубый шрам, который невозможно удалить. Покажи руку.
   Она осторожно прикоснулась к царапине.
   — Да, — согласилась колдунья. — Ладонь — не морда. И лучше шрам, чем гангрена. — Рассмотрев царапину, она хмыкнула и спросила: — Нина, ты в хиромантию веришь?
   — До семнадцати лет я думала, что это матерное ругательство. А в семнадцать прочитала книжку «Основы хиромантии и хирологии» и поняла, что это разновидности умственной отсталости.
   — Что верно, то верно, — согласилась колдунья. — Но посмотри — шрам зачеркнул все линии, которыми начертана судьба.
   Он шёл от середины внешнего края бугра Венеры — то есть от основания большого пальца — к основанию мизинца.
   — Всё так и есть, — ответил Артём. — У неё началась новая жизнь, которая зачеркнула старую. Но это мы позже обсудим, а сейчас надо в резиденцию.
   — Здесь что-то не то, — насторожилась блондинка. — Я чувствую эхо смерти. Проверю с воздуха.
   Она вышла из машины, превратилась в сову и взлетела. Вернулась через три минуты, превратилась в человека.
   — Одежда осталась, — удивилась я.
   — Оксана перекидня, — пояснил ведьмак. — А тот светлорылый — перевертень. Оборотни бывают двух видов — перекидни и перевертни. У обоих истинный облик человечий, плюс какое-нибудь обличье. Перекидень меняет ипостась не раздеваясь, в любое время суток по своему желанию и не зависит от фаз луны. В обличье сохраняется способность разговаривать. Если перекидень получает сколь угодно тяжёлую рану, ему достаточно перекинуться в иное обличье и рана исчезнет. Даже если руку по плечо отрубили или переломали все до единой кости, в истинный облик перекидень возвращается совершенно здоровым. И наоборот, рана, полученная в обличье, бесследно исчезает при возвращении к истинному облику. Даже шрама нет. Поэтому так трудно убить перевертня, ему обязательно надо отрезать голову, ничто другое не поможет. И ещё — у всех оборотней исключительно крепкая, здоровая и устойчивая психика. Смена обличья, иной режим восприятия — слишком тяжёлый шок, его далеко не каждый выдержит. Нередко обращённые простени и даже маги невозвратно теряли рассудок. Сказка о царевне-лягушке, заколдованной магине, основана на реальных событиях, но случай уникальный — в девяноста девяти случаях из ста превращение заканчивается безумием.
   — Если быть совсем точным, — сказала Оксана, — то для оборотня родиться перевертнем всё равно что для человека появиться на свет глухим или слепым. Возможности ограничены, но ущербным оборотня это не делает, если только сам себя неполноценным не считает. Перевертни тоже могут превращаться по своей воле, но им обязательно надо снять всю одежду, иначе потоком неправильной волшбы её развеет в пыль. У перекидня всегда несколько обличий, минимум три, а верхний предел не ограничен — хоть триста. У перевертней только одно. Речь в обличье они понимают, могут читать, а говорить — нет. Рана, полученная в звериной ипостаси, сохраняется и в человеческой. И наоборот. Ночью в полнолуние, а днём в новолуние на двенадцать часов они превращаются в зверя против своей воли, хотят того или нет. Вот и вся разница.
   — Что ты нашла? — спросил Артём.
   — Раненого человека, — ответила оборотница. — Бомжа на «перо» посадили и на газоне бросили.
   — «Скорую» надо, — сказала я.
   — Обойдёмся и без неё, — заверила Оксана. — Сейчас ты, Нина, увидишь, как способна исцелять Тьма. Идём.
   Бомж, сильно испитой и потрёпанный жизнью азиат неопределённого возраста, был уже без сознания. Крови натекла целая лужа.
   — Хочешь, мы его и от пьянства вылечим? — спросила Оксана. — Что он опять не сопьётся, не гарантирую, но теперешнюю алкогольную зависимость снять можно.
   — Хочу, — ответила я.
   — Тогда смотри, — сказал Артём.
   Вылечили они бомжа за полчаса. Сонного усадили на скамейку.
   — Через пару минут очухается и даже не вспомнит о ране, — заверила Оксана.
   Выглядели они усталыми и опустошёнными.
   — Тяжело, — пояснил Артём. — Такая работа для ведунов, а ещё лучше для ворожеев.
   Бомж очнулся, бросил на нас настороженный взгляд и ушёл прочь.
   — Пора в резиденцию, — напомнил Артём.
   — Пора, — сказала женщина у нас за спиной. — Но только в Белодворскую.
   Нас окружили пятеро волшебников, трое мужчин и две женщины. Нет, два оборотня, волшебник и две волшебницы. У оборотней немного другая походка и движения рук. В пятёрке были и кавказец с Алексеем.
   — Ты оборотница, — сказал кавказец Оксане. — Ты знаешь, что принудительная трансформация — это очень больно. Даже для перекидней. И тем более для перевертней.
   Оксана судорожно сглотнула. Артём побледнел, бросил на светлых испуганный взгляд. Численный перевес противников надежды на спасение не оставлял.
   Одна из светлых волшебниц, крашеная рыжулька с большими серыми глазами и симпатично вздёрнутым носиком, подошла ко мне.
   — Вам нечего бояться. И давайте поедем в резиденцию.
   — А они? — кивнула я на Артёма с Оксаной.
   — Бойцы прекрасно смогут разобраться с пленными без штабистов. На войне как на войне, Нина. Не думайте, что если эти двое исцелили бомжа, то преисполнены добра и милосердия. Им всего лишь надо было произвести на вас благоприятное впечатление. А крови на них столько, что олимпийский бассейн наполнить можно.
   — Как и на солдатах Света, — ответила я. — Война есть война. И бомжа вы нарочно ножом пырнули, чтобы Артём и Оксана начали его лечить и потратили всю магию, чтобы не могли сопротивляться.
   — Бомжу ничего не угрожало, — сказала светлая. — У нас были наготове заклятия исцеления. Свет никому и никогда не причиняет зла.
   — Но и пользы не приносит.
   — Именно пользу и приносит, — возразила волшебница. — Свет — это воплощение доброты, это путь милосердия.
   — Оно и видно.
   — На любой войне есть случайные жертвы, — нашла она оправдание. — Но необратимых последствий мы не допустили.
   — Хватит болтать, — оборвал её Алексей. — Того гляди, патруль припрётся. Забирайте девчонку в резиденцию.
   Я отскочила от волшебницы. В каком виде светлые предпочитают привозить к себе новичков, я уже знала. И что меня ждёт в резиденции, отлично понимала — прочистка мозгов, зомбирование.
   От усталости и страха ломило виски.
   — Свет никого ни к чему не принуждает, — сказала волшебница. — У тебя будет право выбора.
   — Я выберу. И это будет именно мой выбор. Только мой.
   Я метнулась в кусты. Пронзительно, по-звериному, закричала Оксана, громко матерился Артём. Я оглянулась.
   Тёмных уже сковали наручниками. У Оксаны обожжены левое ухо и щека.
   — Я поклялся отрезать уши тому, — сказал кавказец, — кто заставил Лёшку трансформироваться. Но вот беда — нож забыл.
   Он протянул к Оксане ладонь, сверкнула белая вспышка, и ухо у тёмной обуглилось. Крик Оксаны должен был перебудить весь микрорайон, но светлые наколдовали так, что звук не шёл дальше пяти метров, глушился.
   — Вы… — тихо сказала я. Голос не слушался. — Звери… Садисты…
   — Это война, — ответил Алексей. — Если в плен берут светлых, нашим приходится ничуть не легче. И даже хуже.
   Я поверила. Война у них идёт на тотальное истребление, и каждая из трёх сторон стремится превзойти другие в жестокости. А чем оправдаться в собственных глазах всегда найдётся. Я вздохнула поглубже и сказала как могла решительно и твёрдо:
   — Если вы отпустите Оксану и Артёма, то я выберу Свет. Вам нужна обратная магия, так заплатите за неё.
   Волшебница довольно улыбнулась.
   — На жертвенность способен только Свет. Предлагая нам эту сделку, ты уже выбрала путь, и свернуть с него не сможешь. Но чёрных мы отпустим. Пусть живут во имя Света.
   Она кивнула подчинённым, и с Оксаны с Артёма сняли наручники. Но вид у них был обречённый. Жизнь во имя Света оказалось для тёмных страшнее пытки и казни.
   Артём и Оксана ушли. Светлая волшебница взяла меня под руку и повела к машине. Я чувствовала себя обманутой. Артём и Оксана всё равно умрут самое позднее через час, их убьёт помилование Света.
   Я стряхнула руку волшебницы и рванула через кусты. Светлые за мной. Я выскочила на автостоянку у большого казино, увернулась от выезжающей машины. Алексей метнулся за мной, машина зацепила его крылом, и от удара оборотень превратился в волка. Из машины выскочил основательно подвыпивший и наверняка проигравшийся водитель.
   — Что за ботва?! — заорал он. — Чья псина?! Где этот хмырь?!
   Увидел кавказца и полез в драку.
   — Понаехало чурок, плюнуть некуда! — горланил водитель.
   Из машины выскочили четыре его приятеля, подраться хотелось и им. Магия магией, но на несколько минут волшебникам стало не до меня. От погони я оторвалась.
* * *
   Деваться мне некуда. Я даже не могла придумать, где переночевать. На вокзал нельзя. Хотя… Это на железнодорожный нельзя, а на речной можно и на автобусные. Только далеко до них. Лучше на стройке поспать, ночь тёплая, а какой-нибудь топчан в почти достроенном доме найдётся.
   Идти туда надо было через маленький рынок-пятачок. Я вышла из переулка и тут же шмыгнула обратно. Выглядел пятачок как после бомбёжки — в киосках повылетали стёкла, асфальт вздыбился обломками. Около десяти человек размахивали руками, вычерчивали в воздухе затейливые фигуры. С их пальцев струился густой серый туман, мерцающий, светящийся. Склеивался разбитый асфальт, восстанавливались из крошева стёкла.