— Ну как, еще дышишь?
   — Дышу. Только дырки в левом крыле! А так все нормально.
   — Тогда пристраивайся ко мне.
   «Рама» в это время улучшила свои позиции и, прижавшись к земле, на полных газах помчалась к фронту. Мы сейчас могли ее атаковать только по одному. Не теряя времени, я занял позицию для атаки, но услышал умоляющий голос Сулама:
   — Разрешите мне с ней расправиться?
   У него поврежден самолет. Обычно в таких случаях летчики уже не проявляют особой активности. Но я хорошо знал своего ведомого и понял; он не успокоится до тех пор, пока не сквитается с противником.
   И мы втроем, отрезав «раме» все пути отхода и зорко охраняя Сулама, предоставили ему полную свободу действий.
   Теперь он пошел в атаку уже со свойственными ему аккуратностью и расчетом. «Рама», прикрываясь снизу землей, снова уклонилась от удара. На этот раз ее защитный огонь был особенно яростным, но он уже не задел истребителя. Сулам, умело маневрируя, начал со всех сторон трепать врага. Одна атака следовала за другой.
   В стремительности Сулама чувствовалось вдохновенное упорство. Желание победить захватило его целиком. Ответный огонь противника только усилил его натиск. В опасности, как и в веселье, очевидно, есть какая-то притягательная сила. Если бы не знать смысла этого поединка, то можно подумать, что здесь происходит не смертельная схватка, а очень увлекательная игра.
   Хотя враг огрызался зло и опасно, но постоянные атаки Сулама уже сбили его с рассчитанного ритма самозащиты. Пилот на «раме» засуетился. Это решило судьбу фашиста. Казалось бы, сопротивление бессмысленно и нужно выполнить ультиматум — сесть на нашей территории. Но враг и не думал сдаваться. Сулам решил его уничтожить. Вот замолчали пулеметы убитого стрелка. Теперь «рама» совсем беззащитна, но она, как умирающий хищник, в предсмертной агонии бросилась на Сулама. Тот от удивления застыл на месте.
   — Смотри! — закричали мы. Зрители в такие моменты менее терпеливы, чем участники боя.
   Сулам, поняв опасность, уклонился от бешеного натиска противника и, ускоряя неизбежную развязку, окатил его огнем из всего оружия. «Рама» еще некоторое время летела прямо, потом вспыхнула, накренилась и врезалась в землю.
   — Ваше задание выполнено. «Рама» сбита, — спокойно доложил мне Априданидзе после посадки. — Разрешите получить замечания.
   Такие же слова, только без «сбита», Сулам произнес и после первого своего воздушного боя. А какая произошла перемена! Теперь он спокоен. К нему пришла боевая зрелость.
   В двадцать лет — и зрелость? Да. Возмужание на фронте не зависит от возраста, определяется не временем, а боями и внутренней силой самого человека. К одному зрелость приходит через год, а к Априданидзе — за два месяца. Сейчас для него наступила та пора, когда воюют не темпераментом, не азартом и не одним вдохновением, а умением, расчетом.
   — Ну, теперь ты окончательно вошел в строй! — Я от души пожал небольшую, но крепкую руку Сулама. Кустов и Лазарев тоже поздравили его с очередной победой и пожелали счастливого пути на трудных фронтовых дорогах.
   Такие торжественные сценки после боя бывали у нас в полку редко. Все проходило буднично. На этот же раз бой не походил на обычный. Он был как бы публичным экзаменом для Априданидзе. Сулам сдал его отлично, с увлечением и вдохновенно.
   Разве можно воевать с увлечением и вдохновенно? Разве можно с увлечением смотреть смерти в глаза? А страх? А инстинкт самосохранения? Эти чувства подчиняются человеческой воле, которая как бы является внутренним командиром каждого бойца.
   Источник страха — боязнь смерти. Но в борьбе за идеалы страх смерти отступает. Воля к победе в бою есть не что иное, как умение целиком подчинить себя своим убеждениям. Подчинить без оглядки, с полным накалом чувств и мыслей. Только тогда к человеку приходит вдохновение в бою, и он способен на подвиг.
   Победа равнодушным не дается.
 
6
   Фашисты наконец выдохлись и перешли к обороне. 1-й Украинский фронт, пополненный резервами Ставки, готовился к новому большому наступлению. Понимая обстановку, мы спешили ввести в строй молодых летчиков, но туманы, ненастье и снег срывали наши планы. Новые самолеты поступали быстрее, чем летчики успевали их осваивать.
   По утрам пробивалась заря, багровая, тусклая, тревожная. Пока шли до самолетов, заря не разгоралась, а блекла и, словно обессилев, совсем потухла в быстро возникшем тумане. Туман густой, белый, точно молоко, разливался по Днепру, затопляя берега, Киев, аэродром.
   Делать нечего, приходилось возвращаться на КП.
   Время тянулось медленно.
   В эти хмурые дни пришло письмо от Николая Тимонова. Весточки от него все ждали давно, поэтому письмо, адресованное мне, передали развернутым. Не распечатанным, а развернутым. Оно представляло собой два тетрадных листа, сложенных треугольничком. Его прочли еще в штабе, и, пока оно добралось до моих рук, с ним ознакомились уже десятки людей. Я не был в претензии. Кто знал Тимонова, тот не мог удержаться, чтобы не прочесть письмо и не узнать судьбу товарища.
   Удивительный этот человек Тимоха. Лежит весь в бинтах, не может пошевелить ни рукой, ни ногой, а остается верен своему характеру — ни при каких обстоятельствах не унывать. Каждая строка дышит бодростью, жизнью. Ни одного слова жалобы, сожаления. Он словно бы и своей неподвижностью доволен. Ведь надо же написать: «Никогда еще не испытывал такого затяжного блаженства: лежу — и никаких забот. Теперь отосплюсь и отдохну за все прошлое и запасусь элексиром бодрости на много-много лет вперед. Запас карман не тянет. Здесь даже и кормят меня с ложки, и письмо это я, как вельможа, диктую нашей Шурочке. Эта комсомолка каждый вечер приходит ко мне и читает газеты, книги. Так что я в курсе всех военных, хозяйственных и литературных событий. Вот житуха, так житуха! Разве тут не поправишься? Думаю, месяцев через, пяток снова буду летать вместе с вами. Только боюсь, что после этого злосчастного 13 октября, когда меня подожгли, не держите ли вы камень за пазухой. Ведь я не знаю, удалось ли мне тогда отогнать „юнкерсов“ от переправы. А свой самолет потерял, да и себя надолго вывел из строя. Но поверьте, я сделал все, что мог. Напишите мне. В дружбе прежде всего откровенность».
   Тимонов в заключение письма, как бы между прочим, сообщил о консилиуме врачей. «Они между собой не договорились — лишать меня одной ноги или нет. Их голоса разделились. Я рад. Безмерно рад! Мой голос будет решающим. А я хочу по жизни твердо шагать на двух ногах. К тому же таких, как я, щупленьких, смерть обходит».
   — И ни одного словечка «могём», — подметил Лазарев. — Выполнил обещание комдиву.
   — Может быть, он-то и не говорит «могём», — заметил я, — только теперь это слово взял на вооружение весь полк. А у тебя оно просто с языка не сходит.
   — Давай сейчас напишем ему письмо? Да и фото наше групповое вышлем.
   — Давай! А карточка при тебе?
   Лазарев расстегнул меховую куртку и из нагрудного кармана гимнастерки вынул фото.
   — Это у меня вторая, про запас. Вот ее и пошлем.
   Беру фотографию. Снимались мы, как только прилетели в Киев. С начала Курской битвы это наш первый групповой снимок. Сделан он по случаю присвоения нашей дивизии наименования «Киевская».
   Фотографировались мы в этой же комнате и за этим же столом. Тринадцать человек на снимке. Это те, кто прошел с боями от Курска до Киева. Полк же за это время в воздушных боях уничтожил более двухсот самолетов противника.
   Пробегаю взглядом по лицам товарищей. Теперь все имеют свой боевой почерк, каждый воюет своим стилем, выработанным в длительных боях.
   Крайним слева стоит командир первой эскадрильи Александр Вахлаев. У него болело горло, и он обвязывал шею шарфом. Он не высок ростом, но кругл в плечах, кругл лицом и ходит как-то кругло, словно катится. Его друзья в шутку называли «наш шарик». И Саня не обижался. Уравновешенный, он редко повышал голос. «Истребитель как акробат, — любил говорить Вахлаев. — Нам постоянно нужно держать себя в руках: оступишься — можешь не подняться».
   В бою Саня никогда не горячится, не делает ни одного лишнего движения. Его принцип — расчет. И он умеет рассчитывать… Двенадцать личных побед и ни одного поражения. Есть у Сани существенный недостаток: не любит писать письма. Получать любит, а отвечать — тяжел на подъем. В этом я с ним схож. Наши жены обижаются. Мы с Саней договорились: заставлять друг друга писать письма. Из-за этого бывают стычки. Но что поделаешь, уговор дороже денег: теперь пишем почти регулярно, раз-два в месяц. А за ноябрь даже норму перевыполнили.
   Вторым стоит Архип Мелашенко. Воюет с сорок первого. Имеет одиннадцать личных побед. Отличный воздушный боец. На вид крепкий, краснощекий, с рыжеватым оттенком темных волос. Создается впечатление, будто он рдеет от избытка сил и здоровья. Но стоит внимательно присмотреться к нему, заметишь; с Мелашенко творится что-то неладное.
   Войну он начинал, как и все молодые, азартно, с огоньком. Сейчас же эти прекрасные душевные порывы завяли. Мелашенко несколько раз сбивали и ранили. Появилась печальная задумчивость. Часто раздражителен по пустякам. Перед вылетом в бой как-то тяжелеет, на лице выступают болезненные пятна, в светлых глазах нет решительности. И только в воздухе он снова оживает. Чувствуется опыт и мастерство истребителя. После боя испытывает сильную усталость. Огонь войны подточил нервы. Парню нужен длительный отдых и лечение, иначе совсем надорвется.
   В середине стоит Николай Пахомов. Старый летчик-истребитель. На Курской дуге первым из полка открыл боевой счет. И на земле и в воздухе он какой-то тихий, незаметный, но нащелкал больше десятка самолетов. Все бы так «тихо» воевали!
   Правее Пахомова — Сергей Лазарев. По годам он самый молодой летчик в полку. Война его здорово потрепала, но не ослабила. Сергей по-прежнему бодр, весел и всегда как-то торопится воевать. На его счету уже двенадцать сбитых самолетов, но недавно он чуть было не погиб из-за простой ошибки, которую не допустил бы даже новичок. Товарищи упрекнули его. Лазарев серьезно ответил: «Люблю все проверять на собственной шкуре: лучше усваивается». Зачем все проверять на себе? Если бы каждый летчик учился только на собственных ошибках, давно перевелась бы вся авиация.
   Крайним справа стоит Игорь Кустов. Он очень высок и, чтобы не возвышаться над всеми, оперся руками о стул и наклонился вперед. Огонь-человек. Про него можно сказать (если только есть на свете такие люди): он не знает страха, И в этом есть плохое. Страх — естественное чувство, одно из проявлений инстинкта самосохранения. Когда, этот инстинкт притупляется, человек может потерять границу разумной смелости, Кустову пришлось много пережить. Он в борьбе с врагом и в опасности находит успокоение.
   Перед съемкой у Кустова с Лазаревым была перепалка. Поэтому оба выглядят грустно.
   Первым справа за столом сижу я. У меня болела левая рука, и на ней из-под манжеты виднеется повязка. Одному из семи мелких осколков снаряда от «фоккера», впившихся в предплечье, не захотелось спокойно там жить, и он взбунтовался, вызвав большой нарыв. Руку тогда я с трудом согнул в локте и положил на колено. Было больно, оттого такое напряженное лицо.
   Рядом со мной сидит Николай Худяков. Ему недавно вручили первый орден. На подходе второй. В штабе уже лежит приказ о присвоении ему звания капитана. Худякова больше не терзает обида. И воюется ему легче.
   За Худяковым, как бы стиснутый соседями, сидит Георгий Колиниченко. Маленький, юркий, с мягким голосом и очень добрым лицом. Он никак не подходит к книжным описаниям летчиков-истребителей. Во всем его виде — ни черточки суровости и мужественности. А человек до лихости храбр. И храбрость его какая-то легкая, не натужная, но Георгий бьет врага наповал, оставаясь всегда неуязвимым.
   Левее Колиниченко — Миша Сачков и Саша Выборнов. Оба стали настоящими асами. Двадцать восемь вражеских самолетов они уже вогнали в землю. У Сачкова выявился особый природный дар. Его глаза, как у орла, свободно смотрят на солнце, и видит он на десятки километров. Зоркость — непременное качество истребителя. Правда, в первых боях его зоркость часто конфликтовала с горячим темпераментом. Видел он далеко, а вот выбрать главное у Миши иногда не хватало опыта. Курская битва для него явилась первым и жесточайшим испытанием. Михаил с честью его выдержал, закалился в огне. Теперь уже он не ошибается, куда и как направить свой удар.
   — Ох и мощь же теперь у нас в полку!
   — Тузы! Настоящие асы, — подхватил Лазарев. — Сколько мы вдесятером сбили самолетов?
   — Подсчитаем. Почти полтораста.
   — На каждого по пятнадцати. Здорово!
   — Мы уничтожили пять немецких полков, — замечаю я и задерживаю взгляд на тройке слева — командование полка.
   Первым от Выборнова сидит штурман Николай Игнатьев, за ним — начальник воздушно-стрелковой службы Василий Рогачев и крайний слева — командир полка. Вся эта руководящая тройка — опытнейшие летчики, воюют с сорок первого года.
   — И начальство у нас тоже сильное.
   — Только старшой у нас летать стал мало: слишком много хлопот у него на земле, — заметил Лазарев.
   Василяку я знал давно, когда он еще работал инструктором в Харьковском военном училище. Воевал Владимир Степанович смело и много. В боях за Киев сбил два фашистских бомбардировщика. В его атаках чувствуется решительность и смелый натиск, доступные только волевому и мужественному человеку. Но он очень изменился с тех пор, как стал командиром полка.
   Командир полка в авиации — фигура особая. На его плечах лежит организация наземной жизни части. Он с самого начала боевого дня руководит полетами. Руководство зачастую изматывает нервы больше, чем сами полеты и бой. А тут еще наплывает куча хозяйственных, партийно-политических и административных дел. Поэтому умение сочетать наземную работу с полетами — необходимое условие успешной работы командира полка. У Владимира Степановича не всегда это получается. Он привык готовить летчиков и руководить их полетами сам. Сказалась длительная работа инструктором.
   — На кой черт Василяке самому выпускать нас в полет и дрожать за каждого! — возмутился Лазарев.
   — Правильно! — согласился я. — Ввести штатного руководителя полетов — и все встанет на место.
   — Ох и крепкая же у нас эскадрилья! — воскликнул Лазарев. — Трое нас, да еще Априданидзе с Хохловым. Они тоже уже стали «стариками». Каждому по молодому летчику — и боевая десятка готова. В других эскадрильях такая же картина. Самолеты обещают дать на каждого летчика и даже с запасом. Полк будет что надо. Таким сильным он еще никогда не был.
   Летчики полка собираются в аэродромной комнате. Мне поручено провести с товарищами беседу, благо снова погода нелетная. Без семи минут десять. Смотрю в окно. Трое молодых летчиков играют в снежки. Совсем дети! Но вот они, стряхнув с себя снег, входят к нам.
   Оглядываю своих слушателей. Все одинаково одеты, у всех загорелые лица. И возрастом мало отличаются друг от друга. Определи тут с первого-то взгляда, кто из них необстрелянный, а кто бывалый солдат! Но я замечаю: группируются они не по эскадрильям и не по рангам, как это бывает обычно на совещаниях, а по степени боевого опыта. Молодежь тесной стайкой сгрудилась в первых рядах. «Старики» позади и вид у них более равнодушный. Солидный народ!
   Наш полк теперь наполовину состоит из новичков, так было и перед Курской битвой.
   Совсем мало времени прошло с тех пор, а прежние новобранцы успели стать ветеранами. И сейчас мы снова должны помочь молодежи быстрее обрести крылья.
   В памяти почему-то встает недавний разговор с инструктором дивизии по технике пилотирования, летчиком лет под сорок. Он горячо уверял: «Теперешняя молодежь не то, что мы, — мелковата. Разве из таких выйдут настоящие истребители!» «Старики» ревнивы к молодым и потому часто судят о них необъективно. Среди молодежи немало рослых, представительных ребят. Но по сравнению с нашими «стариками» они действительно кажутся мелковатыми. Наверно, и мы, когда еще не нюхали пороха, в глазах бывалых командиров казались такими же юнцами. И так же жадно прислушивались к каждому слову бывалых. Это хорошо, что новички так внимательны и с такой готовностью перенимают опыт старших. Понимают, что летчик-истребитель рождается только в бою и среди нашего брата выскочек не бывает. Все, что добыто в борьбе, — непреклонная истина: смерть не обманывает, ее побеждают.
   Мне хочется передать этим ребятам все, что знаю и что умею. Сказать нужно так много. Но сейчас я должен выбрать самое главное.
   — Что нужно для того, чтобы стать хорошим летчиком-истребителем? Прежде всего чувство долга, стремление отдать свои силы, всего себя Родине, победе над врагом. Но одного желания в нашем деле мало. Мастерство летчика — понятие сложное. И чтобы стать хорошими истребителями, нам с вами надо решить много задач.
   Одна из них — отлично овладеть техникой пилотирования. Кто в совершенстве не научился делать виражи, петли, перевороты, бочки и другие фигуры высшего пилотажа, тот рано или поздно будет за это наказан. Говорят, что фигуры высшего пилотажа не применяются в бою. Это не правда.
   В бою необходим самый сложный маневр. Со мной был такой случай: преследуя вражеский самолет, я оглянулся назад и увидел, что сзади на меня наседает «мессершмитт» и вот-вот окатит из трех пушек и двух пулеметов. Медлить нельзя ни мгновения. И маневр должен быть безошибочным. Я рывком ушел на горку градусов под семьдесят. Фашист проскочил подо мной, а я перевернул свой «як» вокруг продольной оси и расстрелял «мессершмитта», находясь в перевернутом положении, вниз головой.
   — Технику пилотирования, — говорю я молодежи, — надо довести до такого автоматизма, чтобы уметь выполнить любую фигуру с закрытыми глазами. Воздушный бой ведется, как правило, с полным напряжением сил. От перегрузок часто темнеет в глазах. В такие моменты, чтобы не попасть под огонь противника, нужно продолжать пилотирование, не теряя представления о своем положении в пространстве. Потеряешь — возьмет тебя на мушку враг или же, если бой проходит на низкой высоте, можешь врезаться в землю.
   Вторая задача: научиться уверенно, без промаха стрелять. В воздухе победа добывается только боем. Вся тактика сводится к тому, чтобы сблизиться с противником и уничтожить его.
   Что самое сложное при стрельбе по самолетам? Прицеливание — маневр, тонкий, ювелирный. Нельзя овладеть им, если не научился в совершенстве повелевать машиной. И снова мы убеждаемся, что техника пилотирования — основа, на которой зреет мастерство истребителя.
   Помните два правила. Первое — стрелять в упор, и не просто куда попало, а выбирать самое уязвимое место вражеской машины — кабину летчика или мотор. Второе — уметь пользоваться скоростью, как певец голосом. Когда нет надобности, не разгоняйте машину: скорость мешает прицеливанию и часто сводит на нет атаку.
   — Третье, что нам нужно развить в себе, — внимательность и зоркость. Бывает, что истребитель в совершенстве владеет самолетом, прекрасно стреляет, но невнимателен в воздухе и не натренировал свой глаз и из-за этого терпит поражение.
   От летчика требуются активность, дерзость и самоотверженность. Рискованные атаки менее опасны, чем вялость, бездействие. Кто всеми силами не стремится уничтожить врага, тот сам становится жертвой. Нейтральных в бою нет. И исход боя бывает один: победа или поражение. В любом случае для истребителя лучшая защита — нападение.
   И наконец, мы все должны помнить, что в бою не победить без крепкой дисциплины и высокого чувства товарищества. В чем главная сила истребителей? В спаянности. Стоит хоть одному ее нарушить, и вся боевая группа может распасться, как цепь при разрыве одного звена.
   Сам погибай, а товарища выручай! Этот закон советских воинов особенно важен для нас, истребителей. Без него в воздухе не победить.
   Закончил я беседу словами:
   — Мы твердо уверены, что каждый из вас очень скоро станет хорошим летчиком, бесстрашным и умелым бойцом. Вам есть у кого учиться — рядом с вами, на земле и в воздухе, наши ветераны, люди, совершившие многие десятки боевых вылетов, сбившие много вражеских самолетов.
   В беседу втянулись все. Каждому хочется поделиться мыслями. Молодежь засыпает нас вопросами. Чувствуется, что она хочет учиться всерьез, понимает, что без учебы не добиться успеха в боях.
   А мы знали, что нам предстоит еще много ожесточенных схваток. Зажегся рассвет над древним Киевом. Наш курс теперь — на Берлин. Великая цель — победа над врагом — виделась нам отчетливо и ясно. А близость желанной цели всегда рождает новый прилив уверенности и мужества.
 
   1962-1966.

Список иллюстраций

   Н. В. Худяков
 
   Мой молодой друг Н. Л. Априданидзе (Сулам)
 
   А. М. Сирадзе. Он стал отличным летчиком
 
   И. А. Хохлов
 
   Н. А. Тимонов
 
   Это мы снялись уже в Киеве. Сидят (слева направо): В. Василяка, В. Рогачев, Н. Игнатьев, А. Выборнов, М. Сачков, Г. Колиниченко, Н. Худяков, А. Ворожейкин. Стоят: А. Вахлаев, А. Мелашенко, Н. Пахомов, С. Лазарев, И. Кустов