И Рычагов проявил себя как командир, способный планировать и осуществлять неожиданные и очень ощутимые для врага удары. В конце тридцать седьмого начале тридцать восьмого года наши летчики-бомбардировщики доставили японскому командованию немало хлопот. В то время наши самолеты СБ обладали весьма приличной для бомбардировщика скоростью и потому так же, как и в Испании, действовали самостоятельно (без прикрытия истребителей). У СБ была неплохая огневая защита, при правильной организации боя группа СБ успешно отбивалась от истребителей противника. Это позволяло нашим бомбардировщикам совершать дерзкие налеты на глубокие тылы японцев. Так был разбит мост через Янцзы, накрыто скопление японских войск на Шанхайском рейде, потоплен крейсер и, главное, разгромлен аэродром на Тайване, где японцы чувствовали себя в полной безопасности. При налете на Тайвань наши бомбардировщики, которые вел Ф. П. Полынин, сожгли огромные запасы горючего. Подобные удары срывали замыслы японского командования, наносили противнику трудновосполнимый ущерб. Огромное значение имела и моральная сторона этих побед. Китайские войска, до прибытия советских летчиков остававшиеся без защиты с воздуха, активизировали свои действия на суше.
   С. другой стороны, обеспокоенные неудачами, японцы усилили массовые налеты на Наньчан и Ханькоу. Каждый такой налет тщательно подготавливался и превращался в большое воздушное сражение. И здесь наша задача, задача истребителей, была совершенно определенной: мы должны были прикрывать крупные города, имевшие в той войне стратегическое значение.
   В боях над Наньчаном
   Надо сказать, японские летчики летали довольно далеко за линию фронта. Не только бомбардировщики, но и, что было ново для нас, истребители. Для истребителя пересечь линию фронта, углубиться в тыл противника на 200-300 километров да еще и вести там бой - было делом неслыханным. И дрались японские летчики смело, одолеть их на И-16 было нелегко. Однако же довольно скоро нам многое стало понятным. Дальность полета японских истребителей объяснялась тем, что они уже в ту пору применяли дополнительные подвесные баки с горючим. Истребители приходили к месту боя, сбрасывали баки, принимали бой и уходили. Хорошая маневренность японского истребителя объяснялась тем, что, в отличие, скажем, от нашего И-16, он был сделан из дюралевых сплавов. По вооружению, по мощности мотора японский И-96 преимуществ не имел, поэтому с ним успешно можно было драться на И-15бис.
   Во время боевых действий любая боевая машина противника представляет определенный интерес. Поэтому наше командование дало задание -по возможности постараться заполучить хоть один экземпляр японского истребителя. Но нам в течение долгого времени никак не удавалось это сделать: японцы в плен не сдавались, подбитые машины не сажали, а уходили куда-нибудь в труднодоступные горные местности, и там самолет либо разбивался, либо падал в болото или озеро, откуда извлечь его было тоже чрезвычайно трудно. А в плен японцы предпочитали не сдаваться не столько из-за самурайских и иных националистических традиций, сколько из-за страха, что будут растерзаны на месте китайским населением.
   Между том война в воздухе ожесточалась. Мы готовились к серьезным боям и планировали использование истребителей с учетом их тактико-технических возможностей. В самом общем плане наша тактика воздушного боя была ясна. И-15бис, как более маневренный и хорошо вооруженный истребитель, предназначался для отсечения японских истребителей от бомбардировщиков. Другими словами, "бисы" должны были вести борьбу с И-96, сковывая и лишая их оперативного простора. На долю же И-16, таким образом, выпадала задача бороться с бомбардировщиками: тут наш истребитель мог с полной отдачей использовать свои скоростные преимущества и маневренность. Это, однако, самая общая схема. А продумывались наиболее удобные положения групп в воздухе и благоприятные высоты, на которых следовало навязывать бой. Особо тщательно решался вопрос о том, как и когда вводить в боевые действия резерв, который может усилить ту или иную группу истребителей или своим вмешательством переломить ход боя. Но многое, безусловно, решалось в ходе самих боев.
   Несколько дней мы ждали крупного налета на Наньчан. Уже поступали оповещения, но, когда наши истребители поднимались в воздух, японцы меняли маршрут и уклонялись от боя. Я как-то полетел в Ханькоу, чтобы привести оттуда дополнительную группу И-16 (мы часто взаимодействовали с ними), и в то время, пока я туда летел и возвращался, над Наньчаном произошел крупный воздушный бой.
   Это было во второй половине февраля тридцать восьмого года.
   Получив оповещение наземных постов наблюдения, две группы наших истребителей поднялись с наньчанского аэродрома. Группа И-15бис, которой предстояло вести бой с японскими истребителями, шла выше И-16. Вел группу Николай Смирнов - мой товарищ по киевской эскадрилье. Алексей Душин, который шел у Смирнова левым ведомым, рассказывал потом, что ему первому удалось увидеть японские бомбардировщики - они были ниже "бисов" и летели на высоте три тысячи метров, Смирнов продолжал вести группу, не обращая на бомбардировщики никакого внимания, и Душин подумал, что ведущий просто не видит их. Тогда он вышел вперед и указал на бомбардировщики командиру. Но Смирнов отрицательно покачал головой, дав понять Алексею, что атаковать бомбардировщики это не их задача и что им надо быть внимательнее, так как где-то поблизости наверняка идут японские истребители. Душин понял и поспешил занять свое место в строю. Однако не успел: головное звено И-15бис было внезапно атаковано сверху. Атакующих истребителей противника было много почти по три на каждый И-15бис, и Душин сразу оказался отрезанным от командира и правого ведомого.
   Так неудачно этот бой начался для сковывающей группы, но другая группа И-16, когда бой завязался между истребителями, сразу же ударила по бомбардировщикам и с первых атак добилась успеха.
   За несколько дней до этого боя мы с Душиным побывали в одной из летных школ, где наши инструкторы обучали китайцев летать на наших машинах. Нам требовалось перегнать в Наньчан два истребителя. Над школьным аэродромом мы провели для курсантов учебный воздушный бой. Душин после признавался, что он понял - бой проигран, но ошибок своих увидеть не сумел. Мы с ним подробно проанализировали тот учебный бой,
   Когда летчик хорошо летает, ему указать на ошибки не так-то просто. Явных ошибок не допускал и Душин. Маневр он выполнял грамотно, но боясь перегрузок, только вот на какую-то долю секунды порой запаздывал с маневром. И эти небольшие опоздания в сумме дали мне преимущество, которое я обратил в конечный выигрыш. Алексей не зря так внимательно анализировал наш учебный бой - только высокое мастерство пилотирования помогло ему не попасть в число сбитых после первой мощной и внезапной атаки японских истребителей,
   Потом он сам подбил один И-96, но тут же снова был атакован японцами. В горячке боя Алексей совершил ошибку, которая едва не стоила ему жизни, - забыл убрать корректор высотного газа. Прежняя высота (четыре с половиной тысячи метров), на которой начался бой, была потеряна, и мотор стал давать перебои. В это время его и заметили И-96. Это был бы конец. Но из огненной воздушной карусели внезапно вывалился какой-то И-16 и тут же открыл по японцам огонь. Как потом выяснилось, это был Иван Пунтус. От его очереди один преследователь Душина загорелся. Тут появилась еще группа И-16, которая с ходу, бросилась добивать уходящие бомбардировщики. А я привел группу из Ханькоу уже к заключительной стадии воздушного боя. Нам тоже оставалось только преследовать уходящие японские самолеты: бой завершался,
   В той схватке мы потеряли трех летчиков, три наши машины оказались подбиты. У японцев же было сбито двенадцать самолетов.
   Погиб в тот день прекрасный воздушный боец Николай Смирнов. В трагической его судьбе отчасти свою роль сыграл один случайный момент, о котором я хочу упомянуть. Николай вылетел в бой на моей машине, и, как потом выяснилось из показаний пленных летчиков и из японской печати, японцам именно эта машина была известна.
   В отличие от всех "бисов" группы на моем истребителе вместо обычного номера на борту был выведен огромный приметный нуль. Летчики так и звали мою машину - "нулевка". А сделали мы это для того, чтобы в бою было видно машину командира. Ведь на И-15бис и И-16 радио еще не устанавливали, командовать приходилось эволюциями самолета.
   Словом, когда я на И-16 полетел в Ханькоу, а над Наньчаном начался бой, Николай Смирнов и Виктор Купцов обратились к Рычагову с просьбой разрешить им воспользоваться моей "нулевкой". Рычагов разрешил лететь Смирнову, Но случилось так, что именно в этом бою два звена японских истребителей получили специальное задание - сбить ведущее звено "бисов" и самолет с нулем на борту.
   - Удивляться осведомленности противника не приходилось: Китай был наводнен шпионами. Даже у нас в Наньчане переводчиком работал некий мистер Хо, который впоследствии перебежал к японцам. Противник знал поименно весь личный состав советских летчиков, знал и то, что на самолете с нулем на борту летает один из командиров советской группы. Словом, участь, которая постигла Николая Смирнова, была уготована мне. Но как предполагать заранее, до боя, что на тебя выделено целое звено, которому поставлена одна-единственная задача - сбить тебя. О том, что "нулевка" сбита, японцы сообщили в своей печати.
   Мы из того боя извлекли серьезный урок. Ведь японским истребителям все-таки удалось прорваться сквозь боевой строй И-15бис, а этого не должно было быть. Впоследствии тактику боя усовершенствовали - стали выделять дополнительную группу "бисов", которая могла бы вмешаться в решающий момент боя и диктовать противнику те условия, которые были выгодны нам. Две следующие крупные воздушные схватки наши бойцы провели более успешно. Помню, как в знак благодарности китайцы завалили нас мандаринами...
   После памятного боя над Наньчаном попробовали изменить тактику и японцы. Они стали летать по ночам небольшими группами. Иногда отдельные бомбардировщики пытались подойти к городу, но мы организовали ночное дежурство. Первый вылет звена истребителей прошел неудачно: летчики не сориентировались в темноте и вынуждены были покинуть машины, выпрыгнув с парашютами. В другой раз ночной вылет достиг цели.
   Заранее распределив зоны патрулирования, вылетели Благовещенский, Шименас, Душин и я. Задача стояла конкретная - перехватить японские бомбардировщики, которые, по сообщениям наземных постов наблюдения, шли в направлении Наньчана.
   Первым бомбардировщики противника атаковал Благовещенский. Однако на земле включили прожектор, наш летчик был ослеплен, и бомбардировщикам удалось миновать зону, контролируемую Благовещенским. Но дальше их перехватил Шименас и тоже атаковал. Тем не менее японцы пробивались к Наньчану и вот попали в зону патрулирования Душина. Душин атаковал японский самолет дважды. Самолет не горел, поэтому определить было трудно, успешно он атаковал или в темноте промазал. Довольно долго гнал один бомбардировщик и я. В конце концов цели своей мы добились: японцы вынуждены были уйти, а мы благополучно, всей группой, вернулись на аэродром.
   На следующий день стало известно, что один самолет у японцев все-таки подбит. Он не дотянул до линии фронта и упал в озеро. Вскоре после этого японцы, обеспокоенные потерями, почти перестали летать небольшими группами. Следовало ожидать крупных воздушных сражений. И вот одно из них произошло над Ханькоу в конце апреля тридцать восьмого года.
   К этому бою японцы готовились упорно, осмотрительно. Налет на Ханькоу был приурочен ими ко дню рождения императора. Зная о подготовке к налету, и мы заранее приняли необходимые меры. Группа истребителей, находившихся в Ханькоу, была усилена летчиками из Наньчана. Мне предстояло привести их на наш аэродром, и я старался учесть каждую мелочь. Но неожиданно в день вылета самолеты были прижаты к земле плотным туманом. Я взлетел, чтобы определить толщину этой пелены. Оказалось, всего метров тридцать - сорок. А выше небо было чистым, видимость - отличной. Я стал ходить над самой кромкой пелены, и по звуку мотора летчики поняли, что толщина слоя, накрывшего аэродром, невелика. Они так же взлетали, по одному, выстраивались в стороне. Так собралась вся наша группа, и я повел ее напрямую, через горы.
   Прибыли мы вовремя. Успели заправиться, занять свои места для взлета, а в это время пришло сообщение о том, что к Ханькоу приближается большая группа японских самолетов. Шли бомбардировщики в сопровождении истребителей.
   В отличие от наньчанского этот бой можно считать образцовым. Все произошло так, как мы спланировали заранее. Японским истребителям, связанным боем с И-15бис, на сей раз не удалось прорвать наш заслон, и наши И-16 разделались с бомбардировщиками на глазах у жителей трех городов.
   Бой был упорный. Знаменитая воздушная карусель, знакомая мне по Испании, перемещалась от одного города к другому - здесь, в районе реки Янцзы, три города фактически слиты в один огромный массив, и защищать их сверху гораздо легче, чем города, находящиеся друг от друга на больших расстояниях. Часто падали горящие самолеты, но это были самолеты японцев. Мы сбили в этом бою более двадцати самолетов, из которых большинство составляли бомбардировщики. Мы навязали противнику свою тактику, и до конца боя японцам так и не удалось переломить его ход.
   Помню, особенно в этом бою отличился молодой летчик Антон Губенко. Он прибыл в Китай незадолго до описываемых событий в составе нового пополнения и с японцами дрался впервые. Но случилось так, что, догнав японский бомбардировщик, Антон обнаружил отказ своих пулеметов. Тогда, мгновенно оценив обстановку, он подошел к бомбардировщику вплотную и винтом своего И-16 отрубил ему хвост. Бомбардировщик рухнул на землю, а Губенко благополучно посадил свой истребитель. Это был первый таран в небе Китая.
   Бой над Ханькоу имел большой политический резонанс. День рождения японского императора был омрачен крупным поражением японских ВВС. Все китайские газеты писали об этом. Японцы объявили траур. "Ужасная мысль, что Китай невозможно завоевать, овладевает нашей армией и воздушными силами..." писал в своем дневнике сбитый японский летчик Сабуро Кобояси. Над Ханькоу японцы потеряли несколько известных своих асов.
   Вскоре мы попрощались с группой наших товарищей, убывающих на родину. Среди них были Пунтус, Душин, Сычев, Хлястич и многие другие, прибывшие в Китай в начале осени тридцать седьмого года. В бою над Ханькоу эти летчики словно передавали эстафету молодому пополнению- этот бой был завершающим для многих ветеранов и первым для прибывшей смены.
   Был отозван на родину и командир наньчанской группы Павел Васильевич Рычагов. За время нахождения в Китае он подтвердил свою репутацию опытного боевого командира и незаурядного организатора. Его стараниями положение в небе над Наньчаном значительно изменилось к лучшему, усилилась и окрепла вся наньчанская группа. Я оставался в Наньчане в качестве наставника истребителей.
   После поражения над Ханькоу японцы на время отказались от крупных воздушных налетов на этом направлении. Мы получили возможность заняться тщательной подготовкой молодых летчиков. А работа наших инструкторов в летных школах Китая тоже давала свои плоды: все больше стало появляться молодых китайских летчиков, обученных летать на наших самолетах. Это были простые ребята. Им, конечно, не хватало боевого опыта, но они летали вместе с нашими воздушными бойцами и очень. быстро перенимали все ценное.
   Со мной в качестве ведомого летал паренек, которого звали Тун. Он был счастлив и горд тем, что ему доверили И-16, готов был с утра до вечера находиться возле своей машины, влюбленными глазами смотрел на советских летчиков и не раз ходил со мной на боевые задания. Быть осмотрительным в бою ему было трудно, и мне приходилось поначалу основательно сдерживать его. Но, в конце концов, он обрел хладнокровие - чрезвычайно ценное для летчика-истребителя качество. Летом тридцать восьмого года, когда я покидал Китай, Тун уже не нуждался в опеке - это был вполне зрелый воздушный боец.
   А для японской авиации весна тридцать восьмого года складывалась печально. Учитывая благоприятную обстановку в воздухе, командование советских летчиков-добровольцев совместно с представителями китайского командования поставило перед нами ряд новых задач. Выполнение одной из них возлагалось на группу летчиков-истребителей, возглавить которую поручили мне. Требовалось совершить далекий перелет на юг, к побережью Южно-Китайского моря, и провести там несколько штурмовок. А штурмовать предстояло японские наземные части, которые захватили ряд небольших китайских островов.
   Наш отряд насчитывал около сорока самолетов. Летели мы через Ганьчжоу, и этот перелет, происходивший над горами, оказался едва ли не более сложным, чем само боевое задание. Японцы не ожидали здесь появления авиации, так что в течение нескольких дней мы обстреливали их из пулеметов, загоняя в скалы и в земляные норы, подавляли их пулеметные гнезда - словом, добросовестно выполняли все, что нам было приказано.
   Выполнив поставленную задачу, отряд возвращался назад, в Наньчан. Летели группами, поэтапно. Когда пересекали Южный тропик, я сделал бочку. По ней летчики должны были понять, что пересекаем этот тропик. И вдруг через несколько минут в моей машине забарахлил мотор. Хотелось надеяться, что ничего серьезного не случилось, однако мотор явно не тянул, и пришлось мне совершать вынужденную посадку...
   Я приземлился на берегу реки. Меня сопровождали летчики Геращенко и Шименас. Показав им жестом, что до Ганьчжоу буду добираться рекой - другого пути не было, - я сел в лодку, а летчики покачали крыльями и ушли. Мой самолет погрузили на специальный плот.
   До Ганьчжоу я, однако, не добрался, попал в какой-то небольшой городок. Оттуда связался с Ганьчжоу и с Наньчаном. Китайские власти из центра передали, чтобы "командира русских летчиков Захарова" встретили со всеми почестями, которые надлежит оказывать "важному гостю". Я нервничал, поскольку подозревал, что мой "гостевой визит" грозит затянуться. На счастье, из-за какой-то пустяковой неполадки в моторе в этом городке совершил посадку Григорий Пантелеевич Кравченко. "Злоупотребив" властью командира, я вылетел в Наньчан на его самолете, а Кравченко предстояло выдержать перегрузку восточного гостеприимства.
   Через несколько дней он был уже неплохим знатоком китайских обычаев и мог рассуждать о достоинствах национальной кухни. "Не мог же я подрывать основы дипломатии, - по-своему объяснял свои новые познания Гриша, - вот в течение этих дней и выдерживал многократные перегрузки..." В годы Великой Отечественной войны дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Г. II. Кравченко погиб в воздушном бою.
   Курсом на Сиань
   К лету тридцать восьмого года состав летчиков-добровольцев в Китае почти полностью был сменен. Я понимал, что скоро сменят и командный состав. Так оно и произошло. Однако на родину я возвращался не совсем обычным путем.
   Началось все с воздушного боя, в котором нам удалось зажать и посадить японский истребитель И-96. Мы не могли заполучить эту машину в течение чуть ли не года, и вдруг- такая удача!
   Дело обстояло так. Во время боя один И-96 неожиданно стал уходить со снижением, хотя никаких видимых повреждений на нем заметно не было. Я решил, что летчик ранен. Не упуская его из виду, вскоре понял, что истребитель явно идет на посадку, и поспешил следом. Происходило это над ровным степным пространством- условия для приземления были благоприятными. Кроме японца и меня сел еще одни истребитель И-16. Это оказался летчик Тун. В тот момент, когда мы уже приближались к японскому самолету, раздался пистолетный выстрел японец застрелился. Из кабины его самолета потянуло гарью. Я быстро влез на плоскость-это горела карта, горел блокнот, где оказались записи воздушных боев, списки летчиков, живых и погибших. Этот японец оказался командиром группы. Вскоре, осмотрев самолет, мы поняли, почему он вынужден был сесть: у И-96 был поврежден мотор. Если не считать этого повреждения, самолет был абсолютно исправен. Так, наконец, мы заполучили японский истребитель И-96.
   Наши техники во главе с неутомимым Леонидом Кальченко быстро привели машину в состояние полной готовности. Об И-96 доложили в Москву, а оттуда и пришел приказ отбыть мне на родину на трофейном самолете.
   В течение нескольких дней на аэродроме в Наньчане я облетывал И-96. Потом была составлена специальная программа испытаний, которые всесторонне должны были выявить все качества японского истребителя. Пришлось мне испытывать этот самолет, провести на нем несколько воздушных боев с И-15бис и И-16. Машина была очень легкая, маневренная и, надо признаться, в руках хорошего летчика представляла серьезного противника. Наконец испытания закончились. Наступил день, когда мне следовало отправляться в путь. Я простился с друзьями, обнял Леонида Кальченко, который лично осмотрел машину перед вылетом, взлетел и взял курс на Ханькоу. Вылетал я под вечер, поэтому в Ханькоу приземлился уже в сумерки. Самолет тут же накрыли чехлом и поставили рядом часового.
   Несмотря на поздний час, на аэродроме, я обратил на это внимание, было много легковых машин. Они принадлежали иностранным миссиям, представительствам. У взлетной полосы вроде бы без дела толкалось много всяких людей: казалось, все они будто только ждали моего прилета, хотя никто, кроме нескольких наших товарищей, не должен был знать об этом. В ту пору Китай был наводнен шпионами всех мастей. И хотя по распоряжению нашего представителя самолет зачехлили, поставили возле него часового, я все-таки чувствовал беспокойство: что-то слишком много разных людей интересовалось этим японским истребителем.
   В течение трех дней вылета мне не давали. Объясняли плохой погодой на трассе. Когда разрешили вылетать, я осмотрел истребитель и был удивлен пропажей некоторых личных вещей. Дело в том, что все, что у меня было, помещалось в небольшой кабине самолета, и я не стал забирать с собой ничего. Только один изящный маленький пистолет, подаренный мне китайским командованием, носил с собой в заднем кармане брюк. Естественно, сам факт, что кто-то был в кабине, меня встревожил. Заволновался и наш представитель. Тогда допросили китайца часового, и он бесхитростно поведал, что все эти три дня приходили разные люди, снимали чехлы, лазили в самолет, что-то фотографировали, что-то делали... После этого признания часовой таинственным образом исчез. Мы тщательно осмотрели самолет, опасаясь диверсии, ничего подозрительного не обнаружили, и я вылетел курсом на Сиань. В Санъяне мне предстояла посадка для дозаправки, но я уже решил без крайней необходимости в городах не задерживаться, поэтому, как только в Санъяне заправился, тут же пошел дальше. Перелет Санъян - Сиань был одним из самых протяженных на маршруте. Я торопился. Во-первых, потому, что перегон был рассчитан на предельную дальность истребителя, во-вторых, потому, что лететь приходилось над горным хребтом и по пути не было ни одного запасного пункта, который я мог бы использовать в случае необходимости для вынужденной посадки. Летел на высоте четыре тысячи метров. Это было обусловлено заранее, впрочем, как и весь маршрут. За моим перелетом следили. Прибывая в каждый отдельный пункт, я отправлял депешу в Москву. И надо же!.. Через час после вылета, как раз на середине перегона, у самолета отказал мотор: раза два он чихнул, остановился и винт застыл в горизонтальном положении. Лопасти его торчали, словно усы, не желая вращаться. И-96 быстро стал терять высоту. Прыгать было некуда - земли не было видно. Да и не мог я этого сделать: я должен был сохранить боевую машину, добытую с таким трудом.
   Вскоре я вошел в облака , надеясь , что они не слишком низко прижимаются к земле. Но вот снижаюсь, высота все падает, а облака не становятся реже. Я стал опасаться катастрофы: ведь внизу лежали горы... Только по чистой случайности вынырнул из облаков между двух гор, и перед глазами открылось ущелье. Из того ущелья вытекала быстрая, но мелководная речка, скорее даже горный ручей. На выходе из ущелья этот ручей расширялся, перекатывался через камни. И когда уже ни высоты, ни времени для раздумий не оставалось, я развернул самолет носом в ущелье и решил сажать его прямо на камни, вокруг которых пенилась вода. Последнее, что я сделал перед посадкой,- покрепче уперся левой рукой в приборную доску, чтобы как-то смягчить неизбежный удар.
   ...При ударе я потерял сознание. Очнувшись, не почувствовал боли, но левая рука стала мягкой и податливой, как резиновый жгут. Тогда, управляясь одной рукой, я вылез из кабины. Самолет в общем был цел, только нижняя часть фюзеляжа помята да снесено шасси. Потом я посмотрел на свою левую руку, еще не понимая, что с ней, и сильным рывком попытался вправить ее, как это делают при вывихах. От этой операции чуть вторично не потерял сознание. Впоследствии врачи объяснили мне, что этим рывком я спас руку: она была переломлена в двух местах и я поставил ее в то единственное положение, при котором переломы впоследствии срослись так, что рука не утрачивала подвижности. При мне были карта, компас, несколько плиток шоколада, перевязочный пакет и два пистолета, заряженные полным комплектом патронов. Самолет прочно сидел на камнях, Я постоял возле него, подумал о своих дальнейших действиях минуту-другую и двинулся в путь.