- Как странно... Что же может вас смущать? - спросила Машура с качалки, слегка изменившимся голосом. Христофоров опять ответил не сразу.
   - Не могу объяснить, но мне кажется, что я не должен жить у вас.
   329
   - Ну, это глупости!
   Машура привстала, явное неудовольствие можно было в ней прочесть. Даже глаза нервно заблестели.
   - Вы все выдумываете, все разные фантазии.
   Расширив зрачки, Христофоров смотрел вдаль, не отрываясь.
   - Нет, я ничего не выдумываю.
   Машура подошла к нему, взглянула прямо в лицо. Его глаза как будто фосфорически блестели.
   - Нет, правда,- тихо спросила она,- что вас смущает? Христофоров взял ее руку и молча пожал. Машура сбежала в цветник, остановилась.
   - Это что за звезда? - спросила она громко.- Вон там? Голубоватая?
   - Вега,- ответил Христофоров.
   - А!..- протянула она безразлично и пошла в глубь сада. Сделав небольшой тур, вернулась.
   Христофоров стоял у входа, прислонившись к колонне.
   - В вас есть сейчас отблеск ночи,- сказал он,- всех ароматов, очарований... Может быть, вы и сами звезда, или Ночь... Машура близко подошла к нему и улыбнулась ласково.
   - Вы немного... безумный,- сказала она и направилась в дом. С порога обернулась и прибавила:
   - Но, может быть, это и хорошо.
   Машура не скрывала - она тоже была взволнована. Весь этот разговор был неожидан, и так странен...
   Она пробовала читать на ночь, но не читалось. Спать - тоже не спалось. За стеной мирно почивала Наталья Григорьевна. В комнате было смутно; ветерок набегал из окна. С лугов слышен был коростель. Долетали запахи, тайные вздохи ночи. Машура ворочалась.
   Около часу она встала, накинула капот. Ей хотелось двигаться. Прислушиваясь к мерному, негромкому храпению за стеной, она с улыбкой подумала: "Ни к чему, оказывается, доброе мамино воспитание!" Все же выходила потихоньку, чтобы ее не разбудить,- не через балкон, а с другой стороны, где был подъезд. Тут росли старые ели. Среди них шла аллея, по которой подъезжали к дому. Машура направилась по ней. Было очень темно, лишь над головой, сквозь густые лапы дерев, мелькали звезды. Над скамейкой, влево, светился огонек папиросы. Машура быстро прошла мимо, среди тьмы парка, к калитке, выходившей в поле. Тут стало светлее. Вилась дорога; побледневшие перед рассветом поля тянулись. Отсюда завтра должен был приехать Антон. Машура оперлась на изгородь, смотрела вдаль.
   Сзади послышались шаги. Она обернулась. Это подходил Христофоров. Папиросу он держал в руке, несколько впереди себя.
   - А я и не сообразил, что это вы,- сказал он, тихо улыб- нувшись.
   - Ночь проходит, еще час, будет светать, - ответила Машура.
   330
   - Почему вы нынче спросили о звезде Веге? - вдруг сказал Христофоров.
   Машура обернулась.
   - Просто... спросила. Она бросилась мне в глаза. А это что, важно?
   Христофоров не сразу ответил. Потом все-таки сказал:
   - Это моя звезда. Машура улыбнулась.
   - Я и не отнимаю ее. Христофоров тоже усмехнулся.
   - Значит,- продолжала Машура,- мама права, когда говорит, что со звездами вы лично знакомы.
   - Не смейтесь,- ответил Христофоров.- Лучше поглядите на нее. К счастью, и сейчас еще она видна. Вглядитесь в ее голубоватый, очаровательный и таинственный свет... Быть может, вы узнаете в нем и частицу своей души.
   Машура молча смотрела.
   - Я не смеюсь. Правда, звезда прелестная. А почему она ваша?
   Но Христофоров не ответил. Он показал ей Сатурна, висевшего над горизонтом; остро-колючего Скорпиона; Кассиопею - вечную спутницу неба, крест Лебедя.
   Когда они возвращались, светлело и под елями.
   Жаворонок запел в полях. Далеко, в Звенигороде, звонили к заутрени.
   Христофоров напомнил, что давно уж они собирались сходить в монастырь - старинное, знаменитое место.
   - Да, хорошо,- ответила Машура.- Пойдем. Вот Антон приедет.
   Она была рассеяна. Спать легла с еще более странным чувством. Ночь без сна, разговоры с Христофоровым, волнение. Нет, тут что-то есть, почти против Антона. Она очень устала. Засыпая, подумала: "Если бы я рассказала ему, он бы страшно рассердился. И если бы он был тут... ну, какие глупости... ведь я же ничего против него не сделала".
   С этим она заснула.
   Антон приехал утром, по той самой дороге, откуда она его ждала, на том же велосипеде. Машура была с ним ласкова - задумчивой, подчеркнутой ласковостью. Но о прогулке с Христофоровым не сказала.
   IV
   В монастырь собрались через несколько дней. Прежде Антон сам предлагал сходить туда, но теперь возражал; и в конце концов - тоже отправился.
   Они вышли утром, при милой, светло-солнечной погоде. Дорога их-лугами, недалеко от Москвы-реки, мелким своим течением, изгибами, ленью красящей здешний край. Берега ее заросли лозняком; стадо дремлет в горячий полдень; легкой рябью тянется песок, белый и жгучий; у воды пробегают кулики, подрагивая хвостиками. Дачницы идут с простынями, выбирая место для купанья. На песке голые мальчишки.
   Вдали лес засинел над Звенигородом; раскинулся по холму сам городок, и древний собор его белеет. Домики серые и красные, под зелеными крышами, среди садов, вблизи монастыря, глядящего золотыми главами из дубов. Старый, маленький город. Красивый издали, беспорядочный, растущий как Бог на душу положит; освя- щенный древнею, благочестивою культурой.
   Было далеко за полдень, когда Машура и Антон с Христофоровым подымались к монастырю. Путь извивался; налево крутое взгорье, с редкими соснами и дубами; на вершине стена монастыря, ворота, купола, церкви - как в сказках; направо - дубовый лес. Несколько поворотов - взобрались, наконец; монастырская гостиница. Двухэтажный дом, со старинными, стеклянными сенцами, с половичком на крашеной лестнице, длинным коридором с несвежим запахом все то, что напоминает давние времена, детство, постоялые дворы в провинции, долгие путешествия на лошадях.
   Заняли комнату с белыми занавесочками, портретами архиереев и архимандритов. Обедали на свежем воздухе; в тени дубов, за врытым в землю деревянным столиком; внизу виднелась речка, поля и заросшие лесом холмы. Тянуло прохладой. Монах медленно подавал блюда.
   Антон был хмур.
   - Собственно,- сказал он,- я не совсем понимаю, зачем мы здесь. Самый обыкновенный монастырь.
   - Ты сам говорил, что здесь очень хорошо,- ответила Машура.
   - Хм! Когда я это говорил? И в каком смысле? Машура не возражала.
   - А мне очень нравится,- сказал Христофоров, обтирая усы.- Между прочим, не посмотреть ли сейчас, после обеда, собор, там в городе...
   Антон заявил, что идти сейчас никуда не намерен, тем более "тащиться по жаре Бог знает куда".
   Христофоров было отказался, но Машура решила, что непременно пойдет. Темные глаза ее заблестели, прониклись трепетом и раздражением. Антон сказал, что ляжет спать. Пусть они гуляют.
   - Все ведь это нарочно, все нарочно,- говорила Машура через полчаса, идя с Христофоровым.- Ах, я его знаю! Христофоров как-то стеснялся.
   - Может быть, мы напрасно идем.
   - Я иду,-- холодно ответила Машура,- посмотреть старинный собор. Мне это интересно.
   Собор стоял выше города, на площадке, окаймленной лесом, -белый, древне-простой, небольшой, с нехитрой звонницей рядом.
   332
   Машура с Христофоровым сели в тени, на ветхую лавочку. Вниз тянулся Звенигород. Москва-река вилась; далеко за лугами, в лесу, белел дом с колоннами.
   - Удельный город,- говорил Христофоров.- Эти места видали древних князей и татар, поляков, моления, войну... Сама история.
   - Здесь очень хорошо,- сказала Машура.- Смотрите, какой лес сзади!
   Площадка опоясывалась каким-то валом - похоже, остатками старинных укреплений. За ними лес стоял, густой, смолистый, верно, не раз сменявшийся со времен св. Саввы. Тянуло свежим, очаровательным его благоуханием.
   - Времена Петра прошли тут незаметно,- продолжал Христофоров.- Потом Екатерина, помещики. Этот край весь в подмосковных. Знаменитое Архангельское недалеко. И другие. Жизнь отвернула новую страницу, новый след. Может быть, и наш век проведет свою черту. А мы,- сказал он тихо, и глаза его расширились,- мы живем и смотрим... радуемся и любим эти переливы, вечные смены. И, пожалуй, живем тем прекрасным, что... вокруг.
   Машура не ответила. Не то чтобы она была поглощена чем, все же как-то замкнулась, собралась.
   По дороге назад Христофоров сказал:
   - А остаток лета придется мне проводить в Москве. Машура несколько задохнулась.
   - Вы... наблюдатель... созерцатель... вам все равно, где, с кем жить. Следите за переливами... Что ж, вам виднее. Христофоров ответил тихо и очень сдержанно:
   - Я уезжаю не потому, что я наблюдатель. Машура пожала плечами.
   - Тогда я ничего не понимаю.
   - Прав - я,- ответил Христофоров, мягко, как бы с грустью.Поверьте!
   Когда они подходили к гостинице, у подъезда стоял автомобиль. Высокий офицер и господин в штатском говорили с монахом. В автомобиле сидела дама. Машура сразу узнала Анну Дмитриевну.
   Анна Дмитриевна улыбнулась.
   - А, и мы! Паломничеством занимаетесь? Машура сказала, где они были. Господин в штатском обернулся.
   - Черт возьми, почему же нас не пускают? Нет, скажите, пожалуйста; мне очень это нравится: святое место, мы приехали отдохнуть, и вдруг - нету номеров!
   Он был худой, седоватый, с изящным лицом. Синие глаза смотрели удивленно. Подойдя к Машуре, он поклонился, назвал себя:
   - Ретизанов.
   И все улыбался, недоуменно, как бы обиженно.
   333
   А нам больше повезло,- сказал Христофоров.- У нас есть комната, мы бы могли ее предложить.
   Машура подтвердила.
   - Так у вас есть комната? - закричал Ретизанов, все держа перед собою канотье.
   - Дмитрий Павлович,- крикнул он офицеру,- у них есть комната!
   Никодимов подошел, вежливо поклонился. Глаза его, как обычно, не блестели.
   - Вы нам очень поможете,- сказал он. Анна Дмитриевна вышла из автомобиля.
   - Ну, милая вы голова,- сказала она Ретизанову,- почему же вы думаете, что в монастырской гостинице обязаны иметь для вас помещение?
   - Нет, это странная вещь, мы приехали, и вдруг... Ретизанов развел руками. Он, видимо, был нервен и легко, как-то ребячески вспыхивал.
   Антон не очень оказался доволен, когда к ним в номер ввалилась целая компания. Он сказал, что был уже в монастыре, и там нет ничего интересного.
   - Я бывал тут давно,- тихо сказал Христофоров,- но сколько помню, напротив, монастырь мне очень нравился.
   Антон взглянул на него своими маленькими, острыми глазами почти дерзко и фыркнул.
   - Может быть, вам и понравился.
   - Я смертельно пить хочу,- сказала Анна Дмитриевна,- пусть святые люди дадут мне чаю, выпьем и пойдем рассудим, кто прав.
   Автомобиль попыхтел внизу и въехал во двор; розовый дом напротив сиял в солнце. Коридорный, времен давнишних, в русской рубашке и нанковых штанах, принес на подносе порции чаю;
   приезжие пили его из чашек с цветами, рассматривая душеспасительные картинки на стенах. Воздух летнего вечера втекал в окошко. Ласточки чертили в синеве; за попом, проехавшим в тележке, клубилась золотая пыль.
   Машура и Христофоров вышли со всеми. Антон, почему- то, тоже не остался. Через небольшую поляну подошли к монастырским воротам - с башнею, образом над входом. Внутри - церкви, здания, затененные липами и дубами; цветники с неизменными георгинами. Недавно началась всенощная. В открытые двери древнего храма, четырехугольного, одноглавого, видно было, как теплятся свечи; простой народ стоял густо; чувствовалось - там душ- но, пахнет ладаном, плывут струи синеющего, теплого воз- духа.
   Анна Дмитриевна шла своей сильной, полной походкой, щуря карие глаза. Высокая, статная, была она как бы предводительницей всей компании. Иногда поднимала золотой лорнет с инкрустациями.
   334
   - Вот вы и не правы, совсем не правы о монастыре,- говорила она Антону.- Я так и думала, что не правы.
   - Да это же странное дело, говорить, что тут ничего нет хорошего! крикнул Ретизанов.- Прямо странное.
   Антон искоса поглядывал на Машуру; к ней не подходил, не заговаривал. Он бледнел, раздражался внутренне и сказал:
   - Значит, я ничего ни в чем не понимаю.
   - Что меня касается,- сказал Никодимов, негромко, глядя на него темными, неулыбающимися глазами,- я тоже не люблю святых пении, золотых крестов, поэтических убежищ.
   - А я, грешная, люблю,- сказала Анна Дмитриевна.- Видно, Дмитрий Павлыч, мы во всем с вами разные.
   Она вздохнула и вошла в храм Рождества Богородицы, с удивительным орнаментом над дверями, послушать вечерню.
   Ретизанов остановился, задумался, снял с головы канотье и, улыбнувшись по-детски, своими синими глазами, сказал Никодимову:
   - В Анне Дмитриевне есть влажное, живое. А если живое, то и теплое. Вы слышали, она сказала: грешная! А в вас одна... одна барственность, и нет влажного, потому что вы ничего не любите.
   Христофоров выслушал это очень внимательно.
   Никодимов чуть поклонился.
   В это время Антон, с дрожащей нижней губой, сказал Машуре, приотставшей:
   - В этой компании я минуты не остаюсь. Я иду, сейчас же, домой.
   - Что же сделала тебе эта компания? - спросила Машура тоже глухо.
   - Тебе с Алексеем Петровичем будет интереснее, а я вовсе не желаю, чтобы меня... Я не гимназист. Пусть Алексей Петрович тебя проводит... до дому.
   Он быстро ушел. Машура знала, что теперь с ним ничего не поделаешь. И она его не удерживала. Да и еще что-то мешало. Ей неприятен был его уход. Но как будто так и должно было случиться.
   Много позже, когда синеватый сумрак сошел на землю, все сидели у гостиницы, на скамеечке под деревьями. Снизу, от запруды, доносились голоса. По тропинкам взбирались запоздалые посетители. Монастырские ворота были заперты, и у иконы, над ними, таинственно светилась лампадка - красноватым, очаровательным в тишине своей светом. Выше, в фиолетовом небе, зажглись звезды.
   - Здесь жить я бы не могла,- говорила Анна Дмитриевна.- Но иногда и меня тянет к святому, да, как бы вы ни улыбались там, господин Никодимов, Дмитрий Павлыч!
   Она обернулась к Христофорову.
   - А правда, что вы в монахи собирались поступать?
   335
   - Меня иногда об этом спрашивают,- ответил Христофоров покойно.- Но нет, я совсем не собирался в монахи.
   Подали машину. Было решено завезти Машуру и Христофорова домой. Когда тронулись, Анна Дмитриевна, всматриваясь в Христофорова, вдруг сказала:
   - А вас я хотела бы свезти и вовсе в Москву. Послезавтра бега. Что вам в деревне сидеть?
   Машина неслась уже лугом. Звенигород и монастырь темнели сзади. Редкие огоньки светились в городе.
   - Эх, вот бы нестись... это я понимаю,- говорила Анна Дмитриевна.- И еще шибче, чтобы воздухом душило. Нет, поедемте с нами в Москву, Алексей Петрович.
   К удивлению ее, Христофоров согласился. Полет автомобиля опьянял их благоуханием - вечерней сырости, лугов, леса. Звезды над головой бежали и вечно были недвижны.
   V
   Машуру завезли, как и предполагалось. Полчаса посидели - Наталья Григорьевна тоже изумилась, что Христофоров уезжает,- и покатили дальше. Было пустынно, тихо на шоссе;
   гнать можно шибко. Никодимов достал коньяк, три серебряных стаканчика. Выпил и Христофоров. Стало теплее, туманнее в мозгу.
   - А может быть, вы хотите у меня ночевать? - спросил Ретизанов, придерживая рукой канотье.- У меня квартира...
   И на это согласился Христофоров. Он сидел рядом с Анной Дмитриевной, а напротив покачивались двое мужчин; дальше - голова шофера, зеркальное стекло, золотые снопы света, вечно трепещущие, легко мчащиеся к Москве.
   Москва приближалась - золотисто-голубоватым заревом; оно росло, ширилось, и вдруг, на одном из поворотов, с горы, блеснули самые огни столицы; потом опять скрылись - машина перелетала в низине реку, пыхтела селом - и снова вынырнули.
   - Никодимов,- сказала вдруг Анна Дмитриевна,- отчего вы не похожи на Алексея Петровича? Он слегка усмехнулся.
   - Виноват.
   - А я хотела,- задумчиво и упрямо повторила она,- чтобы вы были похожи на него.
   Никодимов выпил еще, встал, сделал под козырек и спокойно сказал:
   - Слушаю-с.
   Зазеленело утро. Звезды уходили. Лица казались бледнее и мертвеннее. Мелькнули лагеря, Петровский парк вдали, в утреннем тумане; казармы, каменные столбы у заставы - в светлой, голубеющей дымке принимала их Москва. Анну Дмитриевну завезли домой. Переулками, где возрастали Герцены, прокатили на Пре
   336
   чистенку, и лишь здесь, у многоэтажного дома, отпустил шофера Ретизанов.
   Никодимов вышел довольно тяжело; с собой забрал остатки вина, сел в лифт и сказал хмуро:
   - Поехали!
   Слегка погромыхивая, лифт поднял их на седьмой этаж. Никодимов вышел. Руки были холодны.
   Когда Ретизанов отворял ключом двери квартиры, он сказал:
   - Отвратительная штука лифты. Ничего не боюсь, только лифтов.
   - Лифтов? Ха! Ну, уж это чудачество,- сказал Ретизанов.- А еще меня называет полоумным. Никодимов вздохнул.
   - Вы-то уж помалкивайте.
   Он выгрузил на стол свое вино. Лицо его было бледно и устало;
   глаза все те же, темные; утренняя заря в них не отсвечивала.
   Христофоров осматривался. Квартира была большая, как будто богатого, но не делового человека. Он прошел в кабинет. Старинные гравюры висели по стенам. Письменный стол, резного темного дуба, опирался ножками на львов. На полке кожаного дивана - книги, на большом столе, в углу у камина,- увражи, фарфоровые статуэтки, какие-то табакерки. На книжных шкафах длинные чубуки, пыльный глобус, заржавленный старинный пистолет. В углу - восточное копье.
   Странным показалось Христофорову, что он тут, почти у незнакомого, на заре. Он вышел на балкон. Было видно очень далеко - пол-Москвы с садами, церквами лежало в утренней дымке, уже чуть золотеющей; вдали, тонко и легко, голубели очертания Воробьевых гор. Христофоров курил, слегка наклоняясь над перилами. Внизу бездна - далекая, тихая улица; ему казалось, что сейчас все мчит его какая-то сила, от людей к людям, из мест в места. "Все интересно, все важно,- думал .он,- и пусть будет все". Он вдруг почувствовал неизъяснимую сладость-в прохождении жизнью, среди полей, лесов, людей, городов, вечно сменяющихся, вечно проходящих и уходящих. "Пусть будет Москва, какой-то Ретизанов, кофе на заре, бега, автомобили, Анна Дмитриевна. Это все - жизнь".
   - Кофе? - говорил сзади Ретизанов.- Конечно, кофе сюда. Нет, а по-вашему как?
   Он тащил уже столик, а за ним Никодимов вышел со своими бутылками. Ретизанов беспокоился, хлопотал, размахивал руками. Все делал он сам - не особенно складно, но шумно и с оживлением.
   - А вы, может быть...- сказал он Христофорову и вдруг улыбнулся доброй, детской улыбкой,- может быть, голодны?
   Христофоров тоже улыбнулся, слегка даже покраснел и ответил:
   - Нет, почему же я голоден...
   337
   - У вас такой вид,- продолжал Ретизанов, с упорной наив- ностью,что, может быть, вы голодны... А то я вас ветчиной угощу.
   - Вчера с ним славная была девица,- сказал Никодимов, кивая на Христофорова.- Вы хотя и в роде монаха... в женщинах понимаете.
   Христофоров опять смутился.
   - Машура была со своим женихом...- неловко сказал он.--А я, просто потому, что у них гостил. Никодимов засмеялся.
   - Не оправдывайтесь. Жених довольно нескладен... и удрал. Не зря, видно. Нет, чокнемся. Такую подцепил...- Он свистнул.- Ди-те-но-чек! - И прибавил грубое слово.
   - Ну, уж это черт знает! - закричал Ретизанов.- Нет, уж я вас знаю. Цинизм разводит. Да вы вообще циник. Нет, я просто не понимаю: такое утро, мы сидим чуть не под небесами, солнце, прелесть, а он... гадости. И еще с этаким... джентльменским видом. Джентльмен! Вы знаете,- обратился он к Христофорову,- он всегда надо мной издевается. Например, когда я влюблен...
   - Каждый месяц,- сказал Никодимов.
   - Подождите, не перебивайте... Когда я влюблен, он мне черт знает что говорит.
   Он сел с Христофоровым рядом и вперил в него синие, взволнованные глаза.
   - Я вот и сейчас влюблен.- Ретизанов говорил тише, но очень серьезно.- В Лабунскую... Нет, это замечательная девушка. Когда вы увидите, то скажете. Она танцует.
   - Вместо того, чтобы...- сказал Никодимов,- он посылает ей букеты, отождествляет с греческими рельефами... ну, это известное... рождение Венеры. И, кажется, намерен в кабинете воздвигнуть алтарь для служения ей.
   - Нет, с ним нельзя разговаривать...
   Ретизанов совсем взволновался, вскочил и вышел. Он отправился к себе в спальню и для чего-то вымыл даже руки, ополоснул лицо. "Нет, это уж черт знает что,- твердил он про себя.- Это черт знает что".
   Вернулся он тихий и молчаливый, как бы погасший.
   - Вы напрасно на меня сердитесь,- сказал Никодимов,- я, во-первых, пьян. Во-вторых.- у меня вообще дурной характер.
   - Я на вас не сержусь,- ответил Ретизанов,- на вас сердиться нельзя.
   Никодимов захохотал, но как-то деланно.
   - У-бил! Прямо убил в сердце.
   Все же они сидели довольно долго. Утро действительно было чудесно. Понемногу Москва просыпалась. Зазвенел трамвай. Появились женщины с кулечками, проходили рабочие. Никодимов стал зевать; его темные глаза отупели.
   Устал и Христофоров. Он решил не оставаться здесь, а прямо
   338
   пройти домой, там отдохнуть. Когда они выходили через кабинет, Никодимов сказал:
   - Здесь живет и работает, собирает старинные книги, изучает ритм, изобретает новые законы гармонии, беседует с гениями и влюбляется дон Алонзо-Кихада дель Ретизанов. Ну, особенно с гениями: с этими он запросто.
   Ретизанов молча подал ему руку. Глаза его были усталы и рассеянны.
   Когда вдвоем они спускались в лифте, Никодимов сказал:
   - Впрочем, каждый развлекается, как хочет. Я уверен, что сейчас Ретизанов советуется с духами, идти ли завтра к Лабунской и какой надеть галстук.
   - Он спирит? - спросил Христофоров.
   - Вряд ли. Скорее, просто чудак. Но из тех,- прибавил холодно Никодимов,- которых многие любят.
   Христофоров взглянул на него. Что-то затаенное, почти горькое послышалось ему в этих словах.
   Никодимов шел по Пречистенке, очень прямо и довольно твердо, курил и вдруг сказал:
   - В общем, скучно. Даже очень скучно, хотя и выпил. Через несколько минут он снова заговорил:
   - Вот вы, мудрая душа, sancta simplicitas', объясните мне следующее. Я вижу сон: будто я в Вене, шикарный отель. Вхожу, иду к лифту. Швейцар стоит у дверцы и внимательно смотрит. Снимает каскетку, кланяется мне и улыбается. Отворяет дверцу. Я должен войти... Больше ничего, но тут просыпаюсь, всегда с ужасом. Странно, что всегда швейцар одинаков, я помню его лицо. Этот сон я видел раза три. Это что, плохо?
   Казалось, Никодимов уже трезв. Он как-то подобрался, впал в некую задумчивость.
   - Сна я не умею объяснить,- ответил Христофоров.- Но вполне понимаю, что для вас он может быть неприятен. Никодимов вздохнул.
   - Я все думаю, что этого швейцара с лифтом встречу. Расставаясь, Никодимов подал ему руку, улыбнулся и сказал:
   - Что же, завтра на бега?
   - Может быть.
   Христофоров зашагал по Поварской. Он не ясно сознавал, почему это делает, и, лишь дойдя до дома Вернадских, поймал себя на том, что просто ему приятно пройти мимо него. На улицу выходил особняк с антресолями, со старинными, зеркальными стеклами, чуть отливавшими фиолетовым. Были спущены синеватые шелковые шторы, в складках; деревья затеняли крышу, открыты настежь ворота, двор полузарос травой, у колодца, посреди, бродят сизые голуби. И лишь крепко заперт каретный.
   ' О, святая простота! - восклицание, приписываемое Яну Гусу, увидевшему, как старуха подбрасывает дрова в костер, на котором его сжигали (лат.).
   339
   Христофоров остановился на другой стороне улицы, в свежей тени ясного утра, смотрел на антресоли Машуры, потом улыбнулся, повернулся на одной ноге и пошел домой.
   Прислуга удивилась, увидав его. Он поздоровался с хозяйкой, старушкой в седых локонах - г-жою Самба; когда-то была она замужем за французом; сохранила манеру аккуратно одеваться, завивать букли; в остальном была старинная московская дама; в комнатах ее пели канарейки, лежали чистые половички, свечи сияли перед иконами; стояло много пустячных статуэток, фотографий - все в безукоризненной чистоте.
   Сейчас она пила утренний кофе и тоже удивилась Христофорову. Раньше августа она его не ждала.
   Христофоров прошел наверх. Комната казалась пустоватой, все имело уже нежилой дух. Фотографии на стенах обернуты газетами.
   Он сел на подоконник, растворил окно. Зеленый тополь шелестел, серебристо отблескивая листиками. Дальше был садик с яблонями, дровяной сарай. Ему представилось, что сейчас Машура встала и работает своим скребком или лежит в гамаке, а голубое утро опрокидывает над нею свою чашу. Отсюда, издали, даже лучше он ее чувствовал. Хорошо или плохо, что уехал?
   Он оглянулся, увидел свою полупустую келью, мгновенно пронеслось пред ним многое из прежней жизни - ряд таких же келий, одиночеств и бесплодных мечтаний. "Ну и ладно, ладно,- сказал он себе, отходя к кушетке.- Значит, так и живем". Он взял подушку, лег и закрыл глаза. Слезы стояли в них. Эти слезы приятно было бы видеть Машуре. Он же глотал их и ждал, пока просохнут мокрые ресницы.
   Несколько успокоившись, Христофоров уснул.
   VI
   Утро следующего дня было такое же солнечное. Горячий тополь, шелестя пахучей листвой, бормотал за окном. Христофоров скромно пил чай с калачиком и читал газету, когда дверь отворилась: вошла Анна Дмитриевна. В дверях она слегка нагнулась, чтобы не помять эспри. Но и в самой мансарде, при росте вошедшей, эспри чуть не чертил по потолку воздушными своими кончиками.
   - А,- сказала она, оглядываясь,- убежище отшельника. Здравствуйте, святой Антоний.