Наступила гнетущая тишина. Одэ де Вальвер и Ландри Кокнар по-прежнему вынуждены были играть роли статистов, поскольку Пардальян запретил им обнажать шпаги. Но они готовы были вмешаться, если бы герцог напал на человека, оружие которого оставалось в ножнах.
   Пардальян стоял неподвижно. Загадочная улыбка мелькнула на его губах. Только шевалье умел так улыбаться… Он посмотрел на Виолетту, и в этом быстром взгляде явно читалось: «Ну, что я вам говорил?»
   Герцогиня не верила собственным глазам. Отвечая на немой вопрос шевалье, она в отчаянии возвела очи к небу, словно восклицая: «Увы!»
   А в расширившихся зрачках Жизели застыло безмерное удивление. Девушка ничего не понимала. И, решив, что это какое-то ужасное недоразумение, она первой нарушила непродолжительное, но очень опасное молчание, простодушно вскричав:
   — Отец, отец! Разве вы не узнаете своего доброго друга, господина де Пардальяна?
   Герцог грозно прохрипел:
   — Что вам здесь надо, Пардальян?
   Шевалье открыл было рот, но герцогиня сама ответила супругу:
   — Герцог Ангулемский, вы ли это? Ваша шпага нацелена в грудь вашего благодетеля. Ради всего святого, скорее вложите оружие в ножны и извинитесь за такое странное поведение.
   Герцог злобно тряхнул головой и перебил жену тоном хозяина, привыкшего повелевать:
   — Молчите, Виолетта, вы не знаете…
   Но это не смутило герцогиню. С королевским достоинством она прервала своего супруга:
   — Я знаю, сударь, что этому человеку обязаны жизнью ваша мать, я и вы сами. Я знаю, что он пролил за нас столько крови, что всех ваших богатств не хватит, чтобы с ним расплатиться. Я знаю, что он все время отважно защищал нас от опаснейших врагов. Самый незначительный из них стер бы нас в порошок, если бы не шевалье… Я знаю, что, если бы вы только захотели, он в открытом бою завоевал бы для вас трон вашего отца, короля Карла IX. Но вы тогда помышляли лишь о любви и теперь грязными интригами добиваетесь короны, от которой когда-то сами отказались. Вот что я знаю, и этого мне довольно. Не так давно и вы прекрасно помнили об этом. И если сейчас вы все забыли — это чудовищно, это недостойно дворянина. Ну же, герцог, уберите шпагу. Разве вы не видите, что перед вами человек, оружие которого в ножнах?
   До герцога дошли только последние слова Виолетты. Он, конечно, полагал, что Пардальян бросится на него со шпагой. И инстинктивно занял оборонительную позицию. Только сейчас герцог обратил внимание, что Пардальян стоит неподвижно, скрестив руки на груди. Эта поза ясно показывала, что драться шевалье не намерен. И она подействовала на герцога больше, чем все увещевания супруги. Он понял, что играет сейчас весьма неприглядную роль. И почувствовал себя униженным. Не столько самой ролью, сколько тем, что все произошло на глазах у его жены и дочери. Это был удар по репутации главы семьи. И Карл Ангулемский поспешил вложить шпагу в ножны.
   Но герцогиня не чувствовала себя победительницей. Теперь, когда страсть не застилала ей глаза, она ясно видела множество деталей и нюансов, которых раньше просто не замечала. Она прекрасно поняла, что ее слова не дошли до сознания герцога. И сейчас Виолетта уже не сомневалась, что, если бы здесь не было ее и Жизели, герцог забыл бы про честь и без зазрения совести бросился бы на бывшего друга, не дав ему времени выхватить шпагу.
   И все-таки женщина вновь собралась заговорить, надеясь образумить мужа. Но вдруг кто-то отчаянно забарабанил в ворота.
   Герцог испуганно вздрогнул. Но его тревога превратилась в настоящий ужас, когда он услышал грубый и удивительно властный голос:
   — Именем короля! Открывайте!
   Герцог бессознательно вытер со лба холодный пот. Герцогиня, затрепетав, посмотрела на Пардальяна. Шевалье язвительно улыбался. Женщина сразу поняла, в чем дело.
   — Это вас ищут? — спросила она вполголоса.
   — Да, черт возьми! — тихо ответил Пардальян.
   И, загадочно улыбаясь, он громко сказал Карлу Ангулемскому:
   — Не бойтесь, герцог, это не за вами. Так стучат ваши друзья.
   — Мои друзья? Какие друзья? — машинально спросил герцог, которому было все больше не по себе.
   — Ну, прежде всего синьор Кончини, — объяснил Пардальян.
   — Этого итальяшку я и знать не хочу, — презрительно скривился Карл Ангулемский.
   — Потом идальго д'Альбаран, — продолжал Пардальян, будто не слышал слов герцога.
   — Д'Альбаран! — невольно воскликнул тот.
   — Может, и его вы не хотите знать? — поднял бровь шевалье, — Этот благородный идальго представляет здесь мадам Фаусту… А уж с ней-то вы точно водите дружбу;
   — С принцессой Фаустой? — вмешалась герцогиня.
   — Да, Виолетта. Только теперь ее величают герцогиней де Соррьентес, — любезно сообщил женщине Пардальян.
   — Принцесса Фауста!.. — содрогнулась герцогиня. — Та самая, чья ненависть так долго преследовала нас? Та самая, из чьих когтей вы вырвали нас с таким трудом?
   — Да, та самая! — вскричал Пардальян. — Черт возьми, есть только одна Фауста!..
   — Она десять раз покушалась на нашу жизнь. И вы утверждаете, что герцог подружился с ней, с нашим злейшим врагом? — возмутилась Виолетта.
   — Да, утверждаю, — кивнул шевалье. — Как видите, господину герцогу нечего возразить. Теперь вам понятно, Виолетта, почему он видит во мне своего недруга?
   — О! Какой позор! — простонала потрясенная женщина.
   — Именем короля, — снова донесся с улицы нетерпеливый голос. — Откройте, или, черт возьми, я прикажу высадить ворота!
   Пардальян шагнул к герцогу и ледяным голосом предложил:
   — Идите, сударь, откройте им. Вам нечего бояться: я вас уверяю, что это ваши добрые друзья. Идите же, говорят вам, такой случай не следует упускать. Откройте и скажите, что я здесь, а об остальном они сами позаботятся… И вы навсегда избавитесь от меня… Путь к вожделенному трону будет свободен… После моей смерти вам останется лишь короноваться… одному — или вместе с мадам Фаустой… Ну, идите же, идите, у вас не будет второй такой возможности отделаться от меня.
   И туг герцог Ангулемский сообразил, что Пардальян дал ему хороший совет! Раньше герцог воспринял бы слова шевалье как чудовищное оскорбление, которое можно смыть только кровью. Но времена изменились. Герцог даже не поморщился. По его вспыхнувшим глазам было понятно, что совет недруга пришелся ему по душе.
   Герцогиня внимательно наблюдала за мужем. Она увидела его горящий взгляд и прочитала его мысли. И горестно подумала:
   «О, Пардальян не ошибся: Карл выдаст его! Будь проклята эта несчастная жажда власти! Достойнейшего дворянина она превращает в последнего негодяя!»
   Но вопреки ожиданиям, герцог оставался на месте. Он презрительно повел плечами и, странно улыбаясь, прислонился к двери, преградив Пардальяну путь.
   Железный молоток беспрестанно обрушивался на ворота. И тот же властный голос снова громко предупредил:
   — В последний раз говорю, откройте, или я прикажу высадить ворота!
   — Высаживайте, если вам угодно, — флегматично ответил Карл Ангулемский.
   Его двусмысленное поведение не могло обмануть шевалье. А неловкими словами герцог выдал себя с головой. Пардальян сразу разгадал ту маленькую хитрость, на которую решил пойти Карл Ангулемский. Да, шевалье прекрасно понял, что именно задумал герцог, — будто тот сам все ему объяснил.
   Герцогиня же не заподозрила ничего дурного и решила, что ее супруг отказался от мысли выдать шевалье. В сердце Виолетты невольно говорила любовь к мужу.
   — Я же сказала вам, шевалье, что дружеские чувства не могут окончательно угаснуть! — радостно воскликнула женщина.
   Пардальян тихо засмеялся.
   — Как вы наивны! — просто произнес он.
   — Что вы имеете в виду? — поразилась герцогиня.
   Ничего ей не ответив, Пардальян язвительным тоном обратился к герцогу:
   — Примите мои поздравления! Сразу видно, что вы многому научились у мадам Фаусты. А как блестяще вы применяете полученные знания! Ай да святоша! Столь грубое ханжество не было вам свойственно до того, как вы стали брать уроки у бывшей папессы.
   Герцогиня недоумевала. Женщина уже стала опасаться, не сошла ли она с ума, когда Пардальян спокойно объяснил:
   — Герцог вполне мог спуститься, открыть ворота и выдать меня. Но у него не хватает мужества открыто пойти на эту низость. Он предпочитает, чтобы бандиты сами высадили ворота. А когда негодяи это сделают — кстати, ждать долго не придется: слышите, как долбят? — д'Альбаран и Кончини ворвутся сюда и схватят меня на месте. Видите, как все замечательно: благородный герцог от меня избавится, и мне не в чем будет его упрекнуть. Блестящая идея, не правда ли, Виолетта?
   От этой, как выразился Пардальян, «блестящей идеи» герцогиня на миг потеряла дар речи. Она посмотрела на шевалье, который тихо покачивал головой, как бы говоря: «Да, да, так оно и есть». Потом перевела взгляд на герцога и, увидев его смущение, все поняла. В ее упреке было больше грусти, чем возмущения:
   — Как вы могли?.. Господи, какой низкий расчет… я не узнаю благородного Карла Ангулемского, которого я так любила.
   Мощные удары сотрясали ворота: Кончини велел разнести их в щепки, раз жильцы отказывались повиноваться прево. Крепкие ворота пока еще не поддавались яростному натиску. Но было понятно, что долго им не простоять.
   Герцогиня властным голосом распорядилась:
   — Спускайтесь, сударь. Поговорите с ними.
   Этот голос шел из глубины сердца, ему нельзя было не повиноваться. И герцог ответил:
   — Хорошо, мадам. Раз вы гак настаиваете, я пойду…
   На губах у него снова появилась та же странная улыбка. На этот раз герцогиня сама все поняла. Она остановила герцога движением руки и предупредила:
   — Погодите. Хоть я и не узнаю вас, но смею надеяться, что вы не приведете их сюда и не выдадите им гостя, которого вам послало само небо. Однако, поскольку вы сейчас, по-моему, не совсем в себе, а в таком состоянии от людей можно ждать чего угодно, предупреждаю, что сюда они войдут только через мой труп.

IV
ЖИЗЕЛЬ АНГУЛЕМСКАЯ

   С этими словами Виолетта извлекла из-за корсажа маленький кинжал и нервно стиснула пальцами его рукоятку, всем своим видом показывая, что готова пустить оружие в ход. А взглядом она пыталась проникнуть герцогу в душу. В его глазах мелькнул кровожадный огонек. И ей стало понятно, что эта угроза не остановит его… Наоборот… Кончилась любовь… Прощай, счастье… Женщина почувствовала острый укол в сердце и пошатнулась, с трудом удержавшись на ногах. Собрав всю свою волю, Виолетта начала лихорадочно думать, чем можно остановить Карла Ангулемского. И вдруг ее осенило. Ровным голосом, от которого повеяло могильным холодом, герцогиня сказала:
   — Предупреждаю, что рядом с моим трупом вы обнаружите бездыханное тело вашей дочери.
   Это подействовало. Любящий отец возопил:
   — Девочка моя!.. Дочь!
   Герцогиня вздохнула с облегчением: она почувствовала, что нашла в очерствевшей душе своего супруга уязвимое место.
   — Да, ваша дочь, — страстно проговорила Виолетта. — Ваша дочь — настоящая Валуа, и она не переживет позора своего отца. Она заколет себя этим же кинжалом. Ведь так, дитя мое?
   Жизель, которая с болезненным изумлением слушала разговор, не очень понимая, о чем так яростно спорят отец и мать, ответила:
   — Конечно, матушка. Позора отца мне не вынести. И обагренный вашей кровью кинжал поможет и мне уйти из жизни, которая станет для меня нестерпимой мукой.
   Она произнесла это без всяких колебаний, благородное и гордое дитя. И сказано это было таким тоном, что у отца не осталось никаких сомнений в том, что именно так девушка и поступит. Мать поблагодарила ее улыбкой и ласковым взглядом, а герцог мгновенно взмок и стал жалобно и почти униженно умолять дочь:
   — Жизель, о моя дорогая крошка!..
   А она не просто любила отца — она боготворила его! И, ответив матери без всяких колебаний, она добавила с улыбкой, уверенным голосом, в котором звучала трогательно наивная, но непоколебимая вера в обожаемого батюшку:
   — Но я не сомневаюсь, что умру своей смертью. — Девушка вытянулась в струнку, глаза ее горели гордостью. — Скорее небо упадет на землю и поглотит весь мир, чем герцог Ангулемский, мой высокочтимый отец, хоть в самой малости погрешит против чести.
   И это было сказано со святой верой, которую не могли поколебать ни люди, ни боги.
   — Какое сердце! — умилился Пардальян.
   Отец с горячей признательностью посмотрел на дочь и немного сгорбился, словно на него слишком давило такое бремя этой безоглядной веры.
   Взгляд матери лучился гордостью. Она страстно прижала дочь к груди и взволнованно произнесла:
   — О ангел мой, в своей невинности ты нашла нужные слова. Они кажутся простодушными — но на самом деле столь глубоки и прекрасны, что не пропадут даром.
   Потом Виолетта повернулась к супругу и кротко проговорила:
   — Ступайте, монсеньор, теперь вы знаете, что делать.
   Герцог бегом спустился с лестницы, предупреждая криком, что сейчас откроет. Люди, осаждавшие ворота, тут же замерли. Еще немного, и ворота рухнули бы под мощным напором бандитов.
   Жизель пристально посмотрела на шевалье и очень серьезно спросила:
   — Господин де Пардальян, вы можете мне объяснить, почему отец, который любил вас как брата, теперь видит в вас врага?
   — Черт возьми, это слишком долгая история, да и ты еще маленькая, — смущенно ответил шевалье.
   — А вы как-нибудь покороче, — попросила Жизель. — Я попробую понять с полуслова.
   — Да! — кивнул Пардальян, думая, как бы выйти из положения. — По твоим глазам сразу видно, что ты далеко не глупышка.
   Убедившись, что девушка не отстанет, пока не получит ответа на свой вопрос, шевалье уклончиво произнес:
   — Ну, ладно. Дело в том, что наши дороги разошлись, вот и все.
   — Насколько я понимаю, — сказала Жизель с рассудительностью взрослого человека, — отец хочет взойти на престол, который унаследовал от своего отца, короля Карла IX, а вы этого не желаете. Это так, да, господин де Пардальян?
   Шевалье совершенно растерялся от такой неожиданной атаки. Собираясь с мыслями, он пошутил:
   — Ну, герцогиня, надо было меня предупредить, что ваша юная дочь так хорошо разбирается в государственных делах.
   — Но, сударь, вы же сами все это здесь объяснили, — серьезно возразила Жизель.
   — Гм!.. Я сам? — изумился Пардальян.
   — Ну, конечно, сударь, — кивнула Жизель. — Я же не глухая!
   — Тогда другое дело… — пробормотал шевалье. — Значит, ты уверена, что я сам… Точно уверена?.. Ну, что ж… Право, если я сам это сказал… значит, так оно и есть.
   — Тоща объясните мне, сударь, почему вы не хотите, чтобы отец получил то, что ему принадлежит? — спросила девушка.
   Смущенный Пардальян потянул себя за тронутый сединой ус. Наконец, собравшись с духом, шевалье решительно заявил:
   — Я полагаю, что он покушается на то, что ему как раз не принадлежит.
   — Значит, отец покушается на то, что ему не принадлежит? — медленно повторила Жизель.
   — Да, — твердо произнес Пардальян.
   Этот короткий ответ прозвучал как приговор, не подлежащий обжалованию. Жизель на миг задумалась. Потом подошла к Пардальяну, взяла его за руку и с глубоким волнением промолвила:
   — Господин де Пардальян, моя мать, моя дорогая бабушка, да и сам отец привили мне любовь к вам с самого детства. От них я узнала, что вы живое воплощение чести и верности. То есть я хочу сказать, что боготворю вас не меньше, чем батюшку. И вашему слову я верю так же, как слову отца. Больше тут добавить нечего, так ведь?
   — Ну-ну! Выкладывай, маленькая плутовка, что ты надумала? — улыбнулся Пардальян.
   — Я вижу, сударь, что у вас с отцом разные мнения, — вздохнула девушка. — И от этого я теряюсь. А еще мне очень больно. Вы ответите мне серьезно?
   — Ну, спрашивай, — согласился Пардальян не без внутренней борьбы.
   — Спасибо, господин шевалье, — прошептала Жизель. — Вот что я хочу узнать: вы уверены, что мой отец не имеет никаких прав на французский престол, который, как он считает, принадлежит ему по праву рождения?
   — По нашим законам — ни малейших, клянусь честью, — отрезал Пардальян.
   — Вы говорили ему это? — поинтересовалась девушка.
   — Тысячу раз, на тысячу ладов! — с горечью произнес шевалье.
   — И он к вам не прислушался? — недоверчиво взглянула на Пардальяна Жизель.
   — Нет, — мрачно сказал тот.
   До сих пор Жизель задавала вопросы с уверенным видом, как человек, который знает, чего хочет. И на все эти вопросы Пардальян дал серьезные и исчерпывающие ответы. Теперь девушка замолчала и немного подумала. А потом решительно, с какой-то затаенной тревогой проговорила:
   — Значит, мой отец покушается на то, что ему не принадлежит?
   — Это ты уже спрашивала, и я ответил тебе: да, — нетерпеливо произнес шевалье.
   — Значит… значит, мой отец… бесчестный человек? — побелевшими губами прошептала Жизель.
   — Ну, чертовка! Вот ты куда клонила! — вскричал Пардальян, пораженный до глубины души.
   — Жизель, дитя мое! — воскликнула герцогиня, напуганная мрачной логикой дочери. — Неужели ты сомневаешься в своем отце?
   А про себя женщина с раскаянием подумала:
   «Я плохая мать, это моя вина. Не следовало распускать язык при малышке».
   А Жизель умоляюще сложила руки на груди.
   — Ради Бога, сударь, ответьте мне, — в отчаянии просила девушка Пардальяна.
   — Да нет же, черт возьми, твой отец — вовсе не бесчестный человек! — заявил шевалье с самым уверенным видом.
   — Но раз он… — всхлипнула Жизель.
   — Нельзя все валить в одну кучу, — перебил ее Пардальян. — Бесчестный человек — это тот, кто покушается на чужое добро, точно зная, что оно не его. А если, как твой отец, человек искренне верит, что оно принадлежит ему, такой человек… он просто заблуждается, вот и все.
   Закончив эту тираду, шевалье перевел дух и мрачно подумал:
   «Уф! Мне было бы легче драться на шпагах с десятью противниками!.. Какие дьявольски точные вопросы, черт подери!.. Неужели эта девчонка рассчитывала добиться от меня правды? Не мог же я ей сказать, что ее отец ведет себя в этом деле как заправский вор!.. Откровенность — штука хорошая, но не всегда, нет, не всегда…»
   Так Пардальян пытался оправдаться перед самим собой за то, что из лучших побуждений вынужден был покривить душой. А сияющая Жизель захлопала в ладоши,
   — Я знала, что моему отцу не в чем себя упрекнуть!.. — вскричала она.
   Пошатнувшаяся на миг вера в отца была полностью восстановлена, и девушка радовалась от души. Пардальян не нашел в себе сил солгать еще раз. Он ограничился улыбкой и покачал головой, что могло означать как согласие, так и несогласие.
   Даже искушенному человеку трудно было понять скрытый смысл сдержанной мимики Пардальяна. Наивная девочка решила, что шевалье подтверждает ее слова. И возликовала. Но у нее еще были вопросы. Какая-то тайная работа мысли, которую Жизель сама не осознавала до конца, шла в головке этой не по годам серьезной и умной девочки.
   Ее мать и Пардальян видели, что происходит с малышкой. Мать была обеспокоена, сама толком не зная почему. А Пардальяну было очень интересно понять, какие смутные мысли зарождаются в этом юном пытливом мозгу. Шевалье чувствовал, что девочка примет их без колебаний, едва они оформятся.
   Принимая молчание Пардальяна за одобрение, Жизель серьезно произнесла:
   — Господин шевалье, вы всегда были так добры. Почему же сегодня вы так строго говорили с монсеньором герцогом Ангулемским? Вы как будто вменяли ему в вину, словно страшное преступление, то, что сами считали простым заблуждением?
   Пардальян совсем растерялся и ошарашенно подумал:
   «Черт! Эта девчонка просто прижала меня к стенке!»
   Мы должны заметить, что, занятый серьезным разговором с юной собеседницей, Пардальян одновременно прислушивался к звукам, доносившимся с улицы. Внешне он был совершенно спокоен, но его неотступно преследовала одна мысль:
   «Впустит ли герцог банду Кончини?.. Или ему дороже мнение дочери?.. Ведь бедная Виолетта, как я и подозревал, уже не имеет никакого влияния на мужа. А вот дочь… понятно, что ради нее он на многое пойдет».
   Тут шевалье услышал под окном топот удалявшегося отряда. Чуть позже Пардальян различил, как молоток приглушенно застучал в другие ворота. У Пардальяна гора свалилась с плеч, и он удовлетворенно подумал:
   «Так и есть! Карл Ангулемский не захотел разочаровывать дочь: он не впустил Кончини. Похоже, герцог даже убедил его, что нас здесь нет, раз этот флорентиец ушел осматривать другие дома. А сейчас герцог наверняка беседует с испанцем д'Алъбараном».
   Так оно и было: герцог Ангулемский с самым высокомерным видом заявил, что в его доме нет никаких беглецов. И хоть Кончини был фаворитом королевы, он не мог потребовать от высокородного сеньора, чтобы тот любезно согласился на обыск. Тогда Кончини пустился в переговоры, рассчитывая неожиданной уловкой добиться того, на чем не смел настаивать в открытую.
   И тут вмешался д'Альбаран. Он прекрасно знал, насколько Карл Ангулемский был заинтересован в том, чтобы избавиться от Пардальяна. Поэтому испанец решил, что шевалье не мог скрываться у герцога. И он шепнул Кончини, что они попусту тратят драгоценное время. У Кончини не было оснований не доверять человеку Фаусты, как и у того не было оснований подозревать во лжи герцога Ангулемского. И фаворит отдал приказ прево Сегье, который тут же повел своих стрелков к следующим воротам. Кончини намерен был перетряхнуть на этой улице каждый дом, обыскать каждый двор, заглянуть в каждый закуток…
   Этот-то шум, вызванный перемещением стрелков и головорезов Кончини, и уловило ухо Пардальяна. И шевалье не ошибся, предположив, что герцог захочет поговорить с д'Альбараном. Действительно, по знаку Карла Ангулемского тот вошел во двор, и у них завязалась оживленная беседа.
   Это произошло приблизительно тогда, когда Жизель сразила шевалье последним вопросом. Глядя на девушку, Пардальян вдруг подумал:
   «Раз уж герцог теперь обожает не жену, а ребенка… Раз уж ребенок этот имеет такое влияние на отца… почему бы дочери не сделать то, что не получилось у матери?.. Какой удар для Фаусты, если Карл Ангулемский выйдет из игры!.. От такой потери этой женщине не оправиться!.. И придется ей возвращаться к себе в Испанию!.. Надо попробовать… У этой девочки благородное сердце… Не задевая ее чувств к отцу, я могу открыть ей глаза, направить… За дело, черт побери, игра стоит свеч!»
   Приняв такое решение, шевалье в первый раз заговорил с Жизелью совершенно серьезно:
   — Выслушай меня, девочка моя, и постарайся понять: если я строго обошелся с твоим отцом, если я вменяю ему в вину простое заблуждение, это потому, что ошибка ошибке рознь. Видишь ли, бывают заблуждения, которые хуже самых страшных преступлений. К таким как раз и относится заблуждение твоего отца. Оно неизбежно — слышишь? — неизбежно приведет к гибельным последствиям. Понимаешь теперь, почему я был так суров?
   — О! — воскликнула Жизель. — Я и не сомневалась, что такой добрый человек, как вы, сударь, не будет гневаться без причины. Поверьте, что у меня и в мыслях не было требовать от вас оправданий. Я слишком вас почитаю, чтобы настолько забыться! Я лишь хочу, сударь, чтобы вы пояснили мне, почему вы считаете, что заблуждение отца хуже преступления?
   — Во-первых, оно стоило ему десяти лет заключения в Бастилии… — начал Пардальян. — Он провел в тюрьме свои лучшие годы! Это…
   — Это касается только его! — перебила Жизель в благородном порыве, который герцогиня и Пардальян оценили по достоинству.
   — Положим, — согласился шевалье, — но сколько слез пролила твоя мать за эти десять лет! Да и ты, бедняжка, встречалась с отцом лишь от случая к случаю.
   — Батюшке видней, — заявила Жизель, давая понять, что воля отца для нее священна.
   — Ты ошибаешься, — мягко возразил Пардальян, — твой отец не имеет права жертвовать вами ради короны.
   — Батюшке видней, — повторила Жизель с кротким упрямством.
   — Что же, и жизнь вашу он может принести в жертву? — вскричал шевалье.
   — И жизнь, и все что угодно, — решительно ответила девушка.
   — Ну хорошо, пусть так, — вздохнул Пардальян. — Но ты согласна, что никому не дано распоряжаться имуществом и жизнью других людей?
   — Несомненно, сударь, — кивнула Жизель.
   — Очень хорошо, — продолжал шевалье. — Заблуждение твоего отца становится преступным потому, что, стремясь захватить власть, он, не раздумывая, без всякого сожаления пожертвует тысячами жизней, на которые не имеет никакого права.
   — Как это? — удивилась девушка.
   — Сейчас объясню, — отозвался Пардальян. — Ты ведь понимаешь, что юный государь Людовик XIII сам корону не отдаст, он станет защищаться. И будет прав. Надеюсь, ты согласна?
   — Это очевидно, — подтвердила Жизель.
   — Твой отец понял, что сам по себе, с немногочисленными своими сторонниками, он не сможет свергнуть короля и сесть на его место, — принялся растолковывать девушке шевалье. — Он почувствовал, что такая попытка захвата власти заранее обречена на провал. Тогда, не долго думая, он принял дары, которые предложила ему принцесса Фауста.
   — Та самая, которая была его врагом и которую вы когда-то побеждали? — дрогнувшим голосом спросила Жизель.
   — Та самая, — усмехнулся Пардальян. — По твоему смущенному лицу я вижу, что союз этот кажется тебе странным и, скажем прямо, недостойным герцога Ангулемского. Как бы то ни было, твоему отцу угодно было принять во внимание лишь преимущества этой сделки.