– А что это значит – добывать испанца?
   Хенк с Мортимером переглянулись и захохотали. В смехе их не было ничего обидного – скорее удивление, чем издевка. Мортимер откинулся назад, прицелившись носом в потолок, Хенк согнулся и трясся, как в припадке лихорадки. Серов терпеливо ждал, рассматривая двух приятелей. Вернее, их одежду, тоже довольно странную: полотняные штаны до колена, цветастые рубахи с закатанными рукавами и широкие кожаные пояса. Хенк был в сапогах, Мортимер бос, зато его синяя рубаха выглядела целой, а у Хенка – сплошная рванина. Отсмеявшись, Мортимер сказал:
   – Ну, ты… как тебя?.. Эндрю?.. Ты-то сам чего сюда явился? За испанским золотишком или индюшек жрать? Карманцы у тебя, я думаю, дырявые… Думаю, ни земель, ни угодий у тебя не водится, а вот долгов – как навоза в хлеву! Еще думаю, не прикончил ли ты кого в своей прекрасной Франции?
   – Много думаешь, – буркнул Серов и погрузился в молчание. В голове у него царил кавардак, только крутились строчки из старинной песенки: пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутылка рома! Он уже не сомневался, что попал на пиратское судно, и оставалось лишь сообразить, как он очутился здесь и куда пропали самолеты, машины, небоскребы, трансатлантические лайнеры и другие признаки цивилизации.
   Хороший вопрос! Из тех, от которых едет крыша! Прищурившись, Мортимер поглядел на него и промолвил:
   – Ты, Эндрю, очень похож на парня, у которого проблемы. Я прав, Хенк?
   – Клянусь мачтой и якорем! – подтвердил его приятель.
   «Знали бы вы о моих проблемах!..» – с тоской подумал Серов, откашлялся и произнес:
   – Проблема, конечно, есть. Я ведь на «Викторьез» нанимался, а очутился на «Вороне».
   – Один дьявол, – утешил его Хенк, подбрасывая в огромной ладони кости.
   – Дерешься ты здорово, – добавил Мортимер. – Но зубы мои целы, и я на тебя сердца не держу. Покарай меня Господь, если так! И Хенк не держит… Верно, Хенк?
   – Верно, – прогудел великан.
   – Так что о «Викторьезе» ты забудь, а поклонись Старику и скажи, что спал и видел, как бы поплавать на «Вороне». А мы, – Мортимер положил руку на мощное плечо приятеля, – мы тебя в подельники возьмем. Ты как, Хенк?
   – Отчего же не взять. – Покосившись на Серова, Хенк потер колено. – Лягаться он горазд!
   – В подельники – это как? – полюбопытствовал Серов.
   – А так, – любезно сообщил Мортимер, – что если тебе кишки выпустят или вышибут мозги, то Хенк и я получим твою долю. Ну, а если с Хенком что случится, то мы с тобой его наследники.
   За свои мозги и кишки он, кажется, не беспокоился. Серов, впрочем, тоже; его больше интересовало, где он очутился и как попасть обратно в цивилизованное общество. Может быть, открыть глаза и проснуться? Но вроде бы глаза и так открыты…
   – Этот Старик, которому я должен поклониться, кто он такой? Пил, козлина фиолетовый?
   – Пил – помощник Старика, – объяснил Мортимер, – и с ним ты, парень, не заводись. Ради Христа и Девы Марии! Нам подельник с дырявой шкурой ни к чему, а Пил на это мастер – если не пулей достанет, так клинком. Из королевских флотских офицеров он, из благородных, да только неприятность нажил в Лондоне. Говорят, не тому селезенку проткнул, графу или герцогу… Нет, Старик у нас попроще! Старый добрый Джозеф Брукс с Барбадоса… Хотя под горячую руку лучше ему не попадаться – или башку проломит, или ножиком пырнет. Он у нас большой любитель ножиков.
   – Учту, – пообещал Серов, соображая, как бы подобраться к самому главному вопросу. Ничего не надумал и вымолвил: – Денек-то нынче хороший, солнечный… Вот только какой? Запамятовал я что-то.
   – Среда, – сказал Мортимер, – среда, а может, пятница. Надо у Тома Садлера спросить. Том – казначей и дни считать умеет.
   – Это не важно, среда или пятница, – буркнул Серов. – Я насчет года интересуюсь. Да и месяц бы узнать неплохо.
   Хенк вцепился в бороду, хлопнул глазами, а Мортимер издал странный звук, что-то среднее между хрюканьем и взвизгом. Потом он поглядел на Серова с сожалением, вздохнул и произнес:
   – Говорил мне папаша, что пьянство не к добру! Два стакана в день, и больше христианской душе не положено. Больше – это уже не от Господа, а от дьявола… А дьявол ум смущает, мрак наводит, от коего затмение в голове и нехороший трепет в членах. Дьявол, он во всяком кувшине, если допить его до дна! А ты сколько выпил? – Тут он уставился на Серова. – Сколько, спрашиваю? Не меньше четырех, должно быть, раз память отшибло!
   – Ты мне проповеди не читай, не старайся, – усмехнулся Серов. – Сам-то помнишь, какой нынче год?
   – Помню, помню! Я-то помню! – Мортимер погрозил ему пальцем. – Том Садлер говорит, что новый век недавно наступил, и в Старом Свете наступил, и в наших Индиях, и в Святой Земле, а это значит, что год у нас тысяча семьсот первый от Рождества Христова. Точно, тысяча семьсот первый! Чтоб мне дерьмом ослиным подавиться, если не так!
   Улыбка на лице Серова погасла.

Глава 5
АБОРДАЖ

   Вечером принесли еду – по два сухаря на нос, жесткую, как подошва, солонину и флягу с водой. Зубы у Серова были хорошие; он сгрыз сухари, прожевал мясо и, припомнив один из рекламных слоганов, буркнул: «Ваша собака светится здоровьем». Потом запил свой скудный ужин, сделав несколько глотков из фляги. Вода оставляла желать лучшего – набрали ее недавно, но она уже припахивала бочкой, которую наверняка не чистили пару лет.
   Вскоре Хенк и Мортимер захрапели, растянувшись около бочонков со смолой. Мортимер посвистывал носом, Хенк издавал мощные звуки, словно бульдозер, пытавшийся сдвинуть неподъемную кучу земли. Серов лег на спину, уставился в крохотное оконце, в котором сияли звезды, прислушался: кроме храпа доносился плеск волн, поскрипывание рангоута и негромкие голоса. Звезды тут были необычайно яркими, ярче, чем в Турции и Италии, где ему случалось бывать по розыскным делам.
   – Вест-Индия, – пробормотал Серов, – Мексиканский залив, Карибское море… Это какие же широты? В Старом Свете – Нигер, Египет, Аравия… Ну и занесло! Куда как далеко! И когда! Тысяча семьсот первый… Двести семьдесят лет до моего рождения!
   Он попробовал осмыслить это, но разум был тут плохим помощником. Разум утверждал, что такого быть не может, поскольку не было ни с кем и никогда. Люди не проваливаются сквозь время, они живут в своей эпохе, двигаясь от рождения к смерти с той же неизбежностью, с какой захваченный притяжением метеорит пронизывает атмосферу, сгорая в ней или падая на землю. Метеориту не дано вернуться в космос, а человеку – погрузиться в прошлое… Он пленник времени, в котором появился на свет, он прикован к нему как к колеснице, что движется только в одном направлении, никуда не сворачивая, не останавливаясь, не убыстряя и не замедляя хода. Только вперед и вперед! Время – не пространство, в котором можно путешествовать куда угодно, с той скоростью, которая дозволена прогрессом; время – нечто нерушимое, и если бы люди исчезали из своей эпохи, то…
   Исчезали!
   Серов зацепился за это слово, и его мысли изменили маршрут.
   Если бы исчезали! Но ведь они исчезают, и в ряде случаев – бесследно! Конечно, есть причины для таких историй: кто-то гибнет в природных катаклизмах, под ледниками и осыпями, в океанах, пустынях, безлюдных горах; кто-то становится жертвой убийц, уничтожающих трупы, или хищных зверей; кто-то прячется сам, меняя имя и внешность, а иногда и пол; кого-то прячут – важного свидетеля или персону, владеющую секретной информацией. Таких, разумеется, большинство, их тысячи и тысячи – ведь на Земле хватает войн и катастроф, внезапных наводнений и землетрясений, секретов, которые необходимо скрыть, и изощренных убийств. Есть, однако, и другие случаи, размышлял Серов. И разве он сам не расследовал их? Разве не помчался за ответом на Камчатку?
   Вот тебе и ответ, мрачно подумал он. Куда подевались Елисеев, Добужинский, Штильмарк и все остальные? Туда же, куда Андрей Серов, неудачливый частный сыщик… Все они исчезли, провалившись сквозь время в разные эпохи и разные места, кто к динозаврам или кроманьонцам, кто в Древний Рим, кто в Золотую Орду, или в Китайскую Небесную империю, или на Соломоновы острова, к людоедам. Серов поворочался с боку на бок, представив себе всевозможные ситуации, и тоскливо вздохнул. Жаль людей, жаль! А что поделаешь? Лучше уж, как он, попасть к пиратам, чем к динозаврам или каннибалам! Да и Рим с Китаем и Ордой тоже не подарок: или башку снесут, или загребут в рабы. На фоне таких перспектив шесть раз под килем казались мелочью.
   Может быть, есть шанс вернуться?.. – мелькнуло у Серова в голове. Он хмыкнул, скорчил грустную гримасу. Это вряд ли… Кадинов, журналист из Челябинска, первым исчез, семь лет уже прошло, исчез и не вернулся. Где он, когда? То ли какая-то тварь им закусила в мезозойской эре, то ли в пустыню к бушменам попал, или, скажем, в царство Кира, в Персию… Зачем бушменам журналист? Да и персам вроде бы ни к чему… С другой стороны, что делать детективу у корсаров? Конечно, он не только детектив, и цирковые навыки могут пригодиться – ножи метать, ходить по канату или стрелять… из этой, из пищали… Ну, хвала судьбе, что он хоть в силах объясниться с этой шайкой! А угодил бы в Китай или к племени команчей, где европейских языков не разумеют, был бы верный карачун…
   Внезапно Серов осознал, что рассуждает всерьез на эти темы, будто примеряя на себя время и ситуацию или, скорее, примеряясь к ним. Острая боль пронзила его – не физическая, а почти нестерпимое страдание души, не верящей в странную реальность и не способной понять причины перемен. Неужели он попал в начало восемнадцатого века? Неужели его мир потерян навсегда? В мире этом было немало плохого, но сейчас вспоминалось лишь хорошее: то, что за считанные часы можно попасть в любую точку земного шара, увидеть на экране чужие города и земли, жить в безопасности и заниматься привычным делом, вылечить болезнь или рану, от которых в прошлом погибали. Но все эти блага и чудеса, которых он лишился, казались мелочью в сравнении с главной потерей, с тем, что никогда он не увидит ни отца, ни мать, ни Лену, старшую сестренку.
   – Собирался ведь к ним, – пробормотал Серов, – сколько лет собирался… Теперь придется три века ждать…
   Странно, но эта мысль его успокоила, словно он и в самом деле мог дожить до тех времен, когда на Манхэттене поднимутся небоскребы, а из Москвы в Нью-Йорк будут летать серебристые лайнеры. Скорее всего, надежда увидеть когда-нибудь родных была защитной реакцией, такой же несбыточной, как мечта о вечной жизни, нежелание поверить в собственную смерть, которая настигнет непременно.
   Длинная волна прокатилась под кораблем, приподняла его вверх и опустила, будто укачивая Серова; он сомкнул глаза и тихо прошептал:
   – Аномальная зона, будь она неладна! Ну, примем это как рабочую гипотезу… А дальше посмотрим.
   Спустя минуту он уже спал.
* * *
   Серов проснулся, когда его чувствительно пнули в бок. Дверь каморки была распахнута, в небе сияло яркое солнце, свежий ветер плескался в парусах, гнал фрегат в морскую синь, вслед за соленой пеной и редкими облаками. Хенк и Мортимер были уже на ногах, а над Серовым стоял боцман Уот Стур, ухмылялся щербатой пастью и заносил ногу для нового удара. Серов вскочил. Тут, кажется, не полагалось потягиваться в постели.
   – Живее, пьянчуги! Вы двое – на шкафут[5] к Галлахеру, а этого желает видеть капитан!
   Мортимер подтолкнул Серова локтем:
   – Скажи Старику, что хочешь в шайку Галлахера. Не прогадаешь, парень.
   – Старик сам решит, какую крысу куда заткнуть! – рявкнул боцман.
   – Он у нас в подельниках, – сообщил Мортимер и резво бросился прочь из каморки.
   – В подельниках… – проворчал боцман, тыкая Серова в спину пудовыми кулаками. – Взяли два бездельника третьего в подельники… Куда прешь, недоумок блохастый? На шканцы иди! К капитану на ют, а не на бак!
   Ют или бак для Серова было без разницы – в судах, судовождении и морской терминологии он разбирался слабовато. Хоть и была его жизнь пестрой, как зебра, но проходила на суше или в воздухе, а морским транспортом он никогда не пользовался и на кораблях не служил. А хоть бы и служил! – подумалось ему. Какой прок от службы артиллеристом или механиком, если попал на парусный фрегат с медными пушками? Тут все другое, и все называется по-своему. Крутилось что-то у него в голове, вычитанное из книг – фордевинд, гафель, нок-рея[6] – но к чему их приложить, он не имел понятия. Лишь в двух терминах Серов не сомневался – в том, что кухня зовется камбузом, а туалет – гальюном.
   Направляемый твердой рукой Уота Стура, он поднялся по трапу на ют, стараясь угадать причину царившей на судне суматохи. Одни мореходы, босые и полуголые, облепили реи и как будто распускали самые верхние паруса; другие, на которых покрикивал костлявый тип в треуголке, прыгали в люки, спеша, должно быть, на пушечную палубу; третьи, толпившиеся около трех горластых молодцов, разбирали оружие – пистолеты с длинными стволами, сабли, палаши и жуткого вида железные крючья. Если не считать проклятий и рыка командиров, все это делалось без лишних слов, поразительно быстро и четко – Серов не успел и трех шагов шагнуть, как паруса развернулись и поймали слабый ветер, пушкари исчезли с палубы, а на шкафуте и шканцах вдоль бортов выстроилось с полсотни вооруженных людей.
   – Сюда! – Боцман подтолкнул Серова к рослому человеку в синем камзоле и шляпе-треуголке, нахлобученной на лоб. Резкими чертами он походил на коршуна: пронзительные серые зрачки, впалые щеки и кривоватый нос над почти безгубым ртом. На лице его читалась привычка к власти; щеки и скулы казались вырубленными из гранита, а жесткие линии рта и бровей намекали, что он не склонен к милосердию. Во всяком случае, не больше, чем лис, забравшийся в курятник.
   – Эндрю Серра, парень с французского капера, сэр, с «Викторьеза», – доложил боцман. – Тот самый, которого двое придурков приволокли, Хенк с Мортимером.
   Человек слегка повернул голову. Он был еще не стар, лет, должно быть, пятидесяти, и, словно по какому-то негласному правилу, рядом с ним не было никого. Пил, помощник капитана, и еще один мореход стояли в отдалении, под гиком косого паруса[7], глядели в подзорные трубы, переговаривались о чем-то, и Пил иногда отдавал команду работавшим на мачтах или рулевым. Рулевых было двое, крепкий мужик с лапами как у борца и синеглазый юноша, скорее мальчик, с тонким и нежным лицом. Бандитская смена растет, подумал Серов, осматривая прочих людей, что находились на юте, – десяток пиратов с неуклюжими ружьями и при саблях.
   – Глядеть мне в глаза, – негромко произнес человек в синем. – Первое правило на борту: каждый негодяй, мошенник и пропойца смотрит мне в глаза и держит руки подальше от оружия. Уяснил?
   – Так точно, сэр! – Памятуя годы службы, Серов вытянулся по фрунт и ел глазами начальство. А в том, что перед ним большой начальник, сам капитан Джозеф Брукс, не приходилось сомневаться.
   – Правило второе и последнее: в море никаких свар и драк. Все трудятся, почитают Господа, жрут что дают и выполняют приказы. Кто не согласен, отправится кормить акул. Это тоже ясно?
   – Да, сэр.
   – Хочешь присоединиться к моей команде?
   – Сочту за честь, сэр!
   А куда еще деваться? – добавил Серов про себя. Кормить акул ему не хотелось. Не больше, чем динозавров или каннибалов.
   Капитан пожевал губами, прищурил серые водянистые глаза. Казалось, готовность нового волонтера внушает ему подозрения. Наконец, сунув руку за отворот камзола, он почесал под мышкой и осведомился:
   – Кем был на «Викторьезе»?
   – Помощник квартирмейстера[8], сэр.
   Из всех возможных чинов и званий Серов выбрал самую, как ему казалось, тихую и невоинственную должность. Что поделаешь! Он не умел управляться с парусами, стоять у руля, грести и целиться из медных пушек; наверное, он смог бы выстрелить из пистолета, но только не зарядить его вновь. В реальной жизни он никогда не видел кремневых пистолетов, даже в музее. Разве только по телевизору? Но в исторических боевиках не было инструкций, как обращаться с таким оружием; в них бравые корсары палили по тридцать раз, будто у них не древний ствол, а автомат Калашникова.
   – Как тебя? Эндрю? Ну-ка, рубаху долой! – вдруг распорядился капитан.
   Серов стащил рубашку, затем, под удивленным взором Брукса, майку. Рулевые, моряк с могучими руками и юноша, глядели на него во все глаза.
   – Повернись, мошенник!
   Ать, два! Серов сделал четкий поворот, как на плацу перед генеральским смотром.
   Капитан оглядел его мускулистую спину и плечи с зажившими ожогами, заставил повернуться еще раз, ткнул толстым пальцем в шрам на левом боку и вдруг расхохотался:
   – Помощник квартирмейстера, говоришь? Ну и паршивец, клянусь Христом Спасителем! След от пули и след от пытки огнем! Ты кто такой, негодяй? Разбойник, убийца, каторжник? Или вор? Но уши и ноздри вроде бы целы…[9]
   – Вообще-то я внебрачный сын маркиза, – с достоинством произнес Серов, завязывая рубашку вокруг пояса. – Вырос в фамильном замке маркизов де Серра в Нормандии, но так уж вышло, что пошел по плохой дорожке.
   – Вот и пойдешь по ней дальше, прямо к Чарли Галлахеру, – сообщил капитан. – К Чарли, раз тебя притащили эти два болвана, Хенк и Мортимер. Отправляйся на шкафут и получи оружие. Пил! – Капитан повысил голос.
   – Да, сэр?
   – Ты, Пил, приглядишь за этим мошенником с «Викторьеза» и доложишь мне. Если он покинет борт последним, вздернуть на нок-рее. А если будет драться, я… гм… я, так и быть, назначу ему половинную долю. А там посмотрим. Иди!
   Серов повернулся, шагнул к трапу, но за спиной взревели:
   – Стоять!
   Он снова сделал четкий поворот и уставился в глаза Джозефу Бруксу.
   – Ты, я вижу, отменный враль, – произнес капитан. – А что еще умеешь? Чему ты обучился в замке своего папаши?
   – Плясать на канате и ножики метать, – сказал Серов. Подумал и добавил: – Сэр.
   Уже спускаясь по трапу он обернулся еще раз и – глаза в глаза – встретил взгляд юноши-рулевого. Какие длинные ресницы, подумал Серов. Прямо как у барышни.
* * *
   Чарли Галлахер оказался невысоким крепышом-ирландцем с огненно-рыжей бородой и космами таких же рыжих нечесаных волос. Без церемоний ощупав мускулы Серова, он с одобрением кивнул, неразборчиво рявкнул команду, и новобранцу вручили ружье и перевязь с устрашающего вида тесаком.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента