3
   После занятия города советскими и румынскими войсками Мукершану, еще утром сдавший роту другому офицеру, решил посетить шахтерский поселок, раскинувшийся за смутно маячившими невдалеке многочисленными копрами. В километре от поселка он встретил группу углекопов, сидевших на валунах и о чем-то угрюмо разговаривавших. За плечами шахтеров были приторочены котомки, в руках -- посохи.
   -- Куда это вы собрались? -- спросил Мукершану, присаживаясь рядом с шахтерами.
   -- А вы кто будете? И какое вам до нас дело? -- в свою очередь спросил пожилой рабочий, откинув с головы брезентовый капюшон, которым укрывался от мелкого холодного дождя, спустившегося с какой-то приблудной тучки.
   -- Есть дело, коль спрашиваю.
   Шахтеры с ленивым любопытством посмотрели на незнакомца, почуяв в его голосе неподдельную заинтересованность.
   -- Кто же ты, однако? -- переспросил все тот же пожилой углекоп.
   -- Солдат. Не видите, что ли?
   -- Видим. Мало ли их тут бродит! Интересуетесь только вот зачем?
   -- Сам рабочий. Вот и интересуюсь. Все по профессиональной привычке поглядели на руки Мукертану. Удовлетворенные, загудели:
   -- Не обманываешь, похоже.
   -- А зачем мне вас обманывать?.. Покидаете, значит, шахты? -- Мукершану нахмурился. -- Эх вы!..
   -- Какое, однако, твое дело? -- разозлился пожилой шахтер, который, по-видимому, был тут за главного. Мукертану подозревал, что это по его инициативе рабочие собрались в свое странствие.
   -- А ты зря сердишься, старик. Я плохого вам не сделал. Но только настоящий шахтер свою шахту не оставит.
   -- Свою?.. А ты погляди на нее! -- все более раздражаясь, воскликнул рабочий. -- Купаться в ней, в шахте-то? Уж больно вода черна; ты бы сам попробовал.
   -- Воду можно выкачать.
   -- Пусть хозяин сам качает. Сумел залить -- пусть и откачивает. А мы с голоду не хотим умирать... Да что ты к нам прицепился?.. Откуда ты объявился? Пошли, чего его слушать!..
   -- Я сказал откуда. А ты зря, старик, торопишься. Батраками, что ль, к помещику? Не советую -- плохой это хлеб. Возвращайтесь-ка к себе на шахту и принимайтесь за дело. Так-то оно будет лучше.
   -- Хозяину капиталы скоплять? Нет уж, хватит.
   -- Не хозяину, а себе, -- спокойно возразил Мукершану и быстро сообщил: -- Ваши будут шахты, поняли?
   Рабочие недоуменно зашумели:
   -- Как бы нe так!
   -- Вырвешь у них -- руки пооборвут.
   -- Не пооборвут. Коротки теперь у них руки. -- Мукершану приблизился к пожилому рабочему, доверительно заговорил: -- Что ты косишься на меня? Где это ты видел, чтобы рабочий обманывал рабочего? Вот возьми, почитай! -- и Николае показал шахтеру документ, в котором указывалось, что он, Мукершану, рабочий с завода Решицы, является членом Румынской коммунистической партии. -- Ну, что ты скажешь на это, старина?
   -- Простите за грубые слова, товарищ, -- голос старого рабочего стал мягче, взгляд потеплел. -- Откуда мы знали?.. Что же, однако, нам делать? С голоду пропадаем. Детишки пухнут.
   -- Вижу и понимаю. Но покинуть шахты и уйти в деревни -- не выход из положения. Стране нужен уголь. Коммунистическая партия не даст помереть вашим детишкам.
   -- Значит, вы советуете нам вернуться?
   -- Да, советую.
   -- Ну что ж. Мы вернемся. Только знаешь, товарищ, недолго мы протянем, если так продолжаться будет...
   -- Знаю, -- тихо проговорил Мукершану. .
   -- Ну что ж, пошли... До свидания, товарищ! -- старый шахтер протянул было руку Мукершану, но тот сказал:
   -- Я с вами пойду, погляжу, как там у вас...
   -- Милости просим.
   Шахтеры медленно повернули обратно.
   4
   Дивизия генерала Сизова с каждым днем пробивалась вперед и вперед, поднимаясь все выше и выше в горы. Дорог тут мало, да и те, что вились по ущелью, были заминированы немцами. Все мосты через многочисленные горные речушки взорваны, на их восстановление у командования дивизии не было времени. Оно имело задачу -- как можно быстрее преодолеть Трансильванские Альпы, вывести соединение на равнину и двинуться полным ходом к венгерской границе, которую уже пересекли, совершив большой обходный рейд, кавалеристы генерала Плиева.
   Радио приносило радостные вести, советские войска наступали всюду. Правда, на западе что-то не особенно спорилось у союзников, но о них как-то не думалось в те дни.
   Полк Тюлина шел впереди. Используя метод, предложенный на слете сержантом Громовым, пехотинцы поднимались вверх, связавшись друг с другом веревками, как настоящие альпинисты. Веревки эти и прочные широкие ремни с модными крючками нашлись в повозках старшины Фетисова, предусмотрительно собравшего их при разгроме горного батальона противника.
   Сам Тюлин и еще несколько бойцов-разведчиков поднялись за облака.
   -- Прекрасный командир! -- вырвалось у генерала Сизова, смотревшего вверх. -- Погляди, как организовал дело!
   При встречах с Тюлиным Сизов уже ни разу не напоминал ему о прошлом, о тех далеких днях, когда генералу приходилось частенько журить этого офицера.
   -- Молодец! -- искренне подтвердил Демин, которого всегда радовал рост людей. -- Со временем из него получится толковый командир дивизии.
   -- Безусловно.
   -- И что еще важно -- он стал больше заниматься политработой в полку, чего раньше с ним не было. Сейчас нередко сам беседует с замполитами, парторгами и комсоргами. Советует им, что надо делать, учит.
   Среди камней, земляных глыб и кустарников перемещались серые цепочки бойцов, медленно, но неуклонно набирающих высоту. А по единственной тропинке, за ночь немного расширенной саперами, поднимались обозы. Откуда-то сверху катилось, точь-в-точь как при форсировании Молдовы в первые дни наступления:
   -- Раз, два -- взяли!
   -- Давай, давай!
   Было странно, удивительно и отрадно слышать это чисто русское "давай, давай" в чужих, непроходимых дебрях.
   За советскими солдатами поднимались румынские, хотя генерал Рупеску считал дальнейшее продвижение в горах безумием и предлагал Сизову двигаться в обход.
   -- Тут ни един тшорт не проходиль, -- пытался говорить он по-русски, нажимая на колоритное слово "тшорт".
   -- Вот и хорошо. Обрушимся на врага неожиданно, -- отвечал на это Сизов. -- К тому же нам, советским людям, не привыкать двигаться непроторенными путями. Вы, господин генерал, беспокоитесь совершенно напрасно. Вашим солдатам будет легче: они пойдут вслед за советскими...
   Рупеску промолчал. Но, отойдя от Сизова, тихо прошептал, багровея:
   -- "Вслед за советскими". Это-то меня больше всего и беспокоит...
   Румынские солдаты старались не отставать от наших бойцов. Неподалеку от Сизова и Демина стоял высокий румынский офицер и следил, как поднимался в гору его извод, изредка покрикивая на подчиненных:
   -- Давай, давай! -- и радостно улыбался, утирая потный лоб пилоткой, на которой виднелась красная пятиконечная звездочка. -- Давай!.. Карашо!
   Это был Лодяну. По распоряжению Рупеску его отстранили было от командования взводом, но солдаты заявили, что с другим командиром они не будут воевать. Корпусному генералу пришлось отменить свой приказ.
   -- Вот он, офицер новой румынской армии! -- сказал генералу Сизову начальник политотдела. -- Посмотрите, как воодушевлен, как горят его глаза! Никаким Рупеску не свернуть этого с избранного им пути!
   Внимание начальников отвлекли Пинчук и Кузьмич, поднимавшиеся сейчас со своей повозкой вслед за полковыми обозами.
   -- А где же сноп, который подарили вам румынские крестьяне в Гарманешти? -- вспомнил Демин, заметив, что на возу нет снопа пшеницы.
   Отстав немного от обоза, Петр Тарасович объяснил:
   -- Обмолотили мы его, товарищ полковник.
   -- А куда зерно дели? Лошадям, поди, стравил?
   -- Ни. Отослал в свой колгосп, щоб посеяли на нашей земле.
   -- Это для чего же? -- удивился Демин.
   -- Як бы семена дружбы... Не век же нам с румынами в ссоре жить, -прибавил старшина, вспомнив слова Шахаева, сказанные в беседе с Акимом. Подумав, обобщил: -- Воны -- соседи нам. А с соседями трэба жить дружно. Хай будуть нашими друзьями!
   Демин и генерал улыбнулись.
   -- Верно, товарищ Пинчук. Румынский народ должен быть и станет нашим надежным другом. Семена этой дружбы сеете вы, советские солдаты, потому что несете освобождение всем народам. Этого ни один народ не забудет. У народа хорошая память.
   -- А як же? Забыть того нельзя!.. Я вот так разумию. -- Пинчуку хотелось изложить и свой взгляд на положение вещей, но он увидел, что Кузьмич поднялся уже высоко, и надо было спешить.
   -- Разрешите идти, товарищ генерал? -- попросил он. И, получив разрешение, быстро зашагал вперед, твердо и основательно ставя свои короткие, немного кривые ноги на незнакомую землю.
   За горами стояло огромное зарево от опустившегося там солнца, будто где-то далеко, за хребтами, били тысячи батарей; пламя зарниц пылало, трепетало на горизонте, дрожало на потных лицах солдат, карабкавшихся по камням все дальше и выше.
   Выше!..
   5
   Горы редели.
   В районе реки Мурешул, куда с трудом пробилась дивизия, их уже было меньше, и сами они походили на большие возвышенности, покрытые лесом и виноградниками. После занятия селения Тыргу-Муреш и города Регин дивизия получила приказ переправиться через эту реку, захватить плацдарм и затем двигаться дальше, снова в горы, которые далеко проступали перед беспокойными взорами наших солдат.
   Лейтенанту Забарову было приказано в следующую ночь пробраться на противоположный берег реки, выяснить систему вражеской обороны и, проникнув в ближайшее село, узнать по возможности, как велика численность неприятеля.
   Задача была сложная. Забаров решил действовать силами почти всех разведчиков. Саперы с вечера приготовили несколько маленьких плотов, спрятав их на левом берегу. Плоты, однако, были закреплены недостаточно прочно, и их унесло вниз по течению. Саперы и разведчики обнаружили это, когда вышли к реке, чтобы начать переправу.
   -- Придется отложить до следующей ночи, - сказал командир саперов.
   -- Что отложить? -- как бы не поняв, переспросил Забаров. Его огромная фигура неясно возвышалась в сумраке ночи. Дождевые капли громко стучали о маскировочный халат.
   -- Переправу, -- пояснил сапер.
   -- Вон оно что! -- Федор тяжело, с шумным свистом вздохнул.
   Разведчики, наблюдая за ним, ждали, что будет дальше. Они не знали точно, как станет действовать их командир, но в том, что переправа не будет отложена, были уверены: разведчики не помнили случая, чтобы лейтенант оставил не выполненной до конца поставленную перед ним задачу. Некоторое время он стоял неподвижно, как изваяние, на берегу реки. Шахаев следил за ним.
   -- Можете идти, -- глухо проговорил Федор, обращаясь к саперам.
   -- Мы останемся. Поможем вам чем-нибудь...
   -- Вы уже "помогли"... Идите!
   Когда саперы ушли, он помолчал, потом повернулся к разведчикам, обнял суровым взглядом их темные, мокрые фигуры, вымолвил то, что уже давно было решено им самим, но в последние минуты обдумывалось лишь в деталях:
   -- Так, значит, вплавь. Снять маскхалаты. Голубевой остаться здесь и ждать нашего возвращения. Остаться и тем, кто не умеет плавать. Есть такие?
   Таких не оказалось.
   -- Добро! Да, совсем было забыл. Наташа, тебе надо бы сбегать к старшине. Пусть он доставит сюда спирт и сухое обмундиромание.
   -- Не надо к нему ходить, товарищ лейтенант. Пинчук знает об этом и через час будет тут.
   Забаров посмотрел молча на темную квадратную фигуру парторга, на смоченные дождем его белые прямые волосы и стал быстро стаскивать с себя маскхалат. Все начали делать то же самое. Раздеваясь, Семен -- он прибыл недавно из госпиталя одновременно с Пилюгиным -- не преминул уколоть Никиту:
   -- Наташа, ты гляди тут в оба. Особенно за Никитиными штанами присматривай. Не ровен час, убегут еще...
   -- Баламут ты, Ванин, больше никто! -- возмутился за себя и за Наташу Пилюгин. Прыгая на одной ноге, он никак не мог снять штанину маскхалата. Потом снял все-таки и долго смотрел на Ванина. Семен не видел его взгляда, но догадывался, что взгляд этот тяжелый и сердитый.
   -- Что ты на меня уставился, Никита? Уж не кажется ли тебе, что ты -Юпитер и от взмаха твоих ресниц содрогнется Олимп, то есть я?..
   Про Юпитер и Олимп Семен вычитал в книге, подаренной ему капитаном из армейской газеты. У Ванина была удивительно цепкая память. Читал он не очень много, но прочитанное запоминал крепко и навсегда, и главное, умел искусно применить в жизни.
   Никита, конечно, не слышал ни про Юпитера, ни про Олимп. Но само это мифологическоe сравнение показалось ему обидным. Он проворчал:
   -- Сам ты и есть форменный Юпитер...
   Первыми в воду вошли Забаров и Шахаев. Ледяная, она обожгла разведчиков, как кипятком. Некоторое время шли по дну, скользкому, устланному ракушками, которые неприятно лопались под ногами. Комсорг Камушкин, самый низкорослый среди разведчиков, уже плыл. Быстрое течение относило его в сторону, но он напрягал всe силы, чтобы не оторваться от остальных. Вскоре вынуждены были плыть уже все. Забаров давал направление. Среди шума дождя не слышно всплесков воды, и это было только на руку солдатам. Даже вражеские ракеты -- извечные и опаснейшие враги разведчиков -- на этот раз были на пользу бойцам: забаровцы ориентировались по ним. Ракеты часто взмывали вверх, но их свет не мог пробиться к плывущим сквозь частую сетку дождя, угасал, едва вспыхнув в сыром воздухе.
   На середине реки течение было еще более быстрым. Разведчикам приходилось делать большие усилия, чтобы держаться нужного направления. Ребята коченели, но напряжением воли заставляли себя забыть о холоде. Самое неприятное творилось с Шахаевым: парторг чувствовал, как железные обручи судороги сжимали его ноги и они отказывались подчиняться. Вот когда малокровие подкараулило старшего сержанта!
   "Неужели конец?" -- подумал он, чувствуя, как ставшие вдруг тяжелыми и твердыми, словно сырые поленья, ноги тащат его на дно. "Рано, брат, нельзя", -- прошептал он сквозь стиснутые зубы. И та же сила, что помогла ему, тяжело раненному, там, на Днепре, продержаться до конца, теперь удерживала его на поверхности воды. Шахаeв плыл, глубоко погрузившись в воду. Над рекою серебрилась одна лишь его седая голова. Но вскоре отказала правая рука -- ее тоже скрутило судорогой. Чтобы не утонуть, Шахаев энергичнее стал грести левой, но и эта рука быстро уставала. "Ну, вот теперь, кажется, действительно конец", -- подумал парторг с холодным спокойствием, напряженно глядя то на небо, то на невидимый почти берег.
   По его лицу хлестали и хлестали струи дождя.
   ГЛАВА СЕДЬМАЯ
   1
   Петр Тарасович Пинчук, Кузьмич и Лачуга, которые ведали хозяйством разведчиков, в дни марша редко видели их: те шли всегда далеко впереди дивизии. Иногда появлялся какой-нибудь раненый боец, отдыхал денек-другой и снова уходил к Забарову.
   Однажды пришел с перевязанной головой самый молоденький разведчик. Его царапнула в горах снайперская пуля мадьярского гонведа. Разведчик подал старшине бумажку, на которой рукой комсорга Камушкина было написано:
   "Товарищ старшина!
   Убедительно прошу взять с собой этого хлопца. Он отличный разведчик. Вчера, недалеко от Мурешула, мы его приняли в комсомол, -- Ванин и я дали ему рекомендации. Геройский подвиг совершил парень: захватил в плен немецкого полковника. В медсанбат он идти не хочет, боится -- отправят в тыл. А парню, сами знаете, хочется встретить день победы тут, на фронте. Мне тоже жаль отпускать Голубкова. Комсомольцев у меня не очень много осталось. Так что пусть он лечится у вас. Медикаментами Наташа его снабдила. Вы только найдите ему местечко в Кузьмичовой повозке. Кузьмича я тоже об этом прошу.
   Пожалуйста, товарищ старшина!
   С приветом -- ваш В. Камушкин".
   Пинчук хотел было позвать ездового, но вспомнил, что Кузьмич отпросился у него сходить к начальнику политотдела, потому что у него, Кузьмича, "есть к товарищу полковнику большая просьба". Однако вскоре сибиряк возвратился, и старшина отдал ему соответствующее распоряжение.
   "Тыловики" заботливо приняли молодого разведчика. Дальше он ехал в повозке Кузьмича, утоляя любопытство старика бесконечными рассказами о последних поисках в горах. Рассказывал о комсорге Камушкине, какой он смелый парень, о Ванине, от которого ему, молодому разведчику, порядком попадало и которого тем не менее парень уважал (Семен был земляком новенького разведчика и, очевидно, на этом основании считал себя вправе поучать хлопца, хотя тот находился в другом отделении). Только о себе ничего не поведал синеглазый и словоохотливый солдат.
   В село, затерянное в Трансильвании, в котором им предстояло остановиться на ночевку, в пяти -- семи километрах от Мурешула, они въезжали уже под вечер. Вместе с ними туда же втягивалось штабное хозяйство дивизии. Скрип колес, храп лошадей, крики повозочных, команды начальников отделений, надрывный стон вечно перегруженных машин -- все сливалось в один неприятно резкий, но привычный уху фронтовика гам.
   -- Погоняй, погоняй живей!..
   -- Гляди, мост не выдержит!..
   -- Трофим, у тебя там что-нибудь осталось?.. Кишки к ребрам примерзли, честное благородное... Замерзаю! Дождь хлещет -- спасу нет!..
   -- Кажись, кто-то выпил... Так и есть -- фляга пуста... Кто же это?
   Шум медленно плыл над селом, пугая жителей, притаившихся в нетерпеливом и робком ожидании.
   Кузьмич свернул в узкий переулок и остановился у немудрящей хатенки, на стене которой чья-то заботливая рука написала условный знак, показывавший место расположения разведчиков. То, что хата стояла на отшибе, вполне удовлетворяло Кузьмича.
   -- Тут-то оно поспокойней: бомбить поменьше будут, язви их в корень! -рассудил он, подойдя к хижине и решительно барабаня крепким кулаком по ветхим воротам.
   За время своего заграничного путешествия Пинчук и Кузьмич успели уразуметь некую премудрость из жизни хозяйственной братии.
   -- Знать свое место трэба, -- часто говаривал Петр Тарасович сам себе. Это означало, что никогда ему, старшине, не следует совать свой нос в хорошую хату. Во-первых, потому, что хорошие хаты почти всегда находятся в центре села и, значит, их перво-наперво бомбят немецкие бомбардировщики; во-вторых, -- и это, пожалуй, было самое важное, -- в хороших хатах богатеи живут, народ несговорчивый насчет, скажем, фуража для лошадей и всего прочего. Пинчук и Кузьмич не хотели иметь с ними дело еще и по "классовым соображениям", как пояснял Петр Тарасович. С бедными же у них как-то всегда все получалось по-хорошему: они до сих пор не могли забыть своей большой дружбы с Александру Бокулеем из Гарманешти и старым солдатом -- конюхом Ионом из боярской усадьбы Штенбергов.
   -- Як там твоя труба, Кузьмич, стоит чи ни? -- частенько спрашивал ездового Пинчук.
   -- А что ей сделается? Уж коли я сложу, так не развалится, -- не без хвастливости отвечал сибиряк. -- Целую вечность будет стоять, язви ее!.. Все развалится в прах, а моя труба будет стоять. Вот проверь!
   ...На стук в ворота хозяин вышел не скоро. Он отворил их только тогда, когда к стуку Кузьмич присоединил свои крепко присоленные слова.
   -- Йо напот! Здравствуй, товарищ, -- заулыбался старикашка -- румынский мадьяр.
   -- Здравствуй, здравствуй! А что испугался-то, съем, что ли, тебя?
   -- Думал, румынские офицеры...
   -- Что, безобразничают?
   Старик мадьяр горестно кивнул головой.
   -- Не будет этого вскорости. Еще друзьями-братьями станете, как, скажем, в нашей стране. Тыщи разных народностей живут вместе, и все товарищи друг дружке...
   Кузьмич говорил с хозяином по-русски, не растрачивая попусту тот немногий запас венгерских слов, которые они на всякий случай успели разучить с Пинчуком по дороге: сибиряк знал, что почти все венгерские мужчины его лет и старше побывали в русском плену после первой мировой войны и вполне сносно изъясняются по-нашему.
   -- В России был? -- спросил для верности Кузьмич старика, помогавшего ему распрягать лошадей.
   -- Был, -- ответил тот. -- Россия хороший...
   -- Хороший-хороший, а небось сына против русских воевать послал? -допытывался Кузьмич, довольный тем, что Пинчук, захватив с собой спирт и теплую одежду, выехал к разведчикам на Мурешул и ему, Кузьмичу, теперь никто не мешал беседовать с иностранцем.
   -- Сына... под Воронежем... убили... -- признался мадьяр, и ездовой заметил, как его большие, земляного цвета руки знобко затряслись, худое лицо сморщилось, глаза стали мокрыми.
   -- Эх вы, вояки... -- неопределенно пробурчал Кузьмич, отводя лошадей под навес. -- А овсеца мерки две у тебя найдется? -- крикнул он оттуда хозяину.
   -- Нет, товарищ. Я имел мало земли. Овес негде сеять. Много земли у графа Эстергази, у меня -- мало...
   Кузьмич посмотрел на старика и сразу подобрел.
   -- Как тебя зовут?
   -- Янош, -- охотно ответил крестьянин и заулыбался.
   -- А меня Иваном величают. Иваном Кузьмичом. Янош и Иван -- одно и то же. Тезки, стало быть, мы с тобой... а?
   -- Тетка, тетка, -- весело залопотал венгр.
   -- Вот что, "тетка", овса-то все-таки надо достать, -- уже серьезно заговорил Кузьмич. -- Тылы наши с фуражом поотстали малость. Сам знаешь, горы. А лошадей кормить надо. Понял?
   Хозяин на минуту задумался, потом, что-то сообразив, взял у Кузьмича мешок и вышел на улицу. Вернулся с овсом только ночью.
   -- Со склада графа Эстергази, -- воровато и испуганно озираясь, словно за ним следил сам граф, проговорил он и печально добавил: -- Узнает -убьет... Тут вот и листовки ночью с самолетов разбрасывали такие... Пишут в них: если будете, мол, помогать русской армии и грабить графские имения, всех перевешаем...
   -- Кто же разбрасывал эти поганые бумажки, язви его в душу? -возмутился Кузьмич.
   -- Написано с одной стороны по-румынски, а с другой -- по-мадьярски. Немцы, наверное.
   -- Они, стало быть, -- согласился Кузьмин и успокоил хозяина: -- А ты, Иван, то бишь... Янош, того... не пугайся. Песенка графа спета.
   Убрав коней, Кузьмич и хозяин вошли в дом. Молодой разведчик уже спал. Лачуга в другой комнате с помощью хозяйки что-то готовил для разведчиков. Пинчука все еще не было.
   Венгр, принявший ездового за старшего, провел его в горницу, где Кузьмича ждала уже постель. Но спать сибиряку не хотелось, и они разговорились с хозяином, который к тому времени уже успокоился совершенно и так пообвыкся, что то и дело шлепал Кузьмича по плечу своей тяжелой ручищей.
   -- Видал я у тебя, Янош, под сараем соху. Клячонка небось еле тащит ее. А у нас трактор, -- неожиданно похвастался сибиряк. -- Выехал в поле с четырехлемешным -- сердце поет, радуется, стало быть...
   -- Трактора и тут есть... У богатых.
   -- То я знаю, -- солидно подтвердил Кузьмин. -- Да вам-то от этого какая же польза?
   -- Никакой, -- вздохнул крестьянин и неожиданно спросил: -- А земли у тебя, Иван, много?
   -- Больше, пожалуй, будет, чем у вашего... этого, как его... -вспоминал Кузьмич, -- ну, как его, черта... Газы, что ли?
   -- Эстергази, -- подсказал хозяин.
   -- Ну да! Он. Так вот, побoлe, чем у него.
   -- Так ты тоже граф? -- изумился старый мадьяр, подозрительно косясь на просмоленные шаровары ездового и на его заскорузлые руки.
   Кузьмич рассмеялся.
   -- Граф! Нет, брат, нe граф, язви его, а подымай выше!
   -- Кто же?
   Кузьмич помолчал. Потом сказал серьезно:
   -- А вот угадай!
   -- Нет, -- Янош улыбнулся, -- никакой ты не граф, ты наш... крестьянин. Но почему у тебя столько земли? Я слышал, что у вас так... но...
   -- А вот потому, садовая твоя голова, что живем да работаем мы сообща.
   И Кузьмич, поощряемый нетерпеливым любопытством хозяина и еще более нетерпеливым желанием рассказать правду о своей стране, о людях ее, в сбивчивых, но все же ясных и простых выражениях поведал чужестранцу о своем житье-бытье. Мадьяр как завороженный слушал необыкновенную и волнующую повесть старого хлебороба о колхозах, где простой народ стал хозяином своей земли -- ему принадлежат все богатства, где человек ценится по его труду...
   -- И это все правда, Иван? Мы слышали кое-что. Да ведь и другое говорят. -- Руки крестьянина легли на острые плечи Кузьмича, как два тяжелых, необтесанных полена. -- Правда, Кузьмытш?..
   -- Я уже очень стар, Янош, чтобы говорить неправду.
   -- А можем... мы у себя... сделать такое?
   -- Можете, Янош, ежели не будете бояться ваших... Стервогазей.
   Беседа длилась долго и закончилась далеко за полночь.
   В эту ночь Кузьмичу приснился удивительный сон.
   ...Сидит он в своей хате и читает за столом книгу. Его молодая жена Глаша прядет шерсть ему, Кузьмичу, на носки. Течет, течет из ее белых проворных рук черной струей нитка и накручивается на жужжащую вьюшку. Одной, быстрой и маленькой, ногой Глаша гоняет колесо прялки, другой -- качает зыбку. Зыбка мерно, как волна, плавает из стороны в сторону под бревенчатым потолком, певуче поскрипывая на крючке, а Глаша поет:
   Придет серенький волчок,
   Схватит дочку за бочок...
   Голос Глаши светлым и теплым ручьем льется в сердце Кузьмича, приятно бередит грудь. Кузьмич оставляет книгу, хочет подойти к жене, но вместо нее видит Яноша, который качает не зыбку, а рычаг кузнечного горна и просит Кузьмича: "Расскажи, Кузьмытш, как строили вы свою жизнь". Иван начинает рассказывать и...
   Сонные видения обрываются. Ездового разбудил вернувшийся старшина и приказал быстро запрягать: предстояло перебраться в другой пункт.
   Старый Янош стоял у своих ворот и на прощание махал вслед Кузьмичовой повозке своей шляпой.
   -- Ишь як подружились вы с ним за одну ночь, -- заметил Петр Тарасович, устраиваясь на повозке Кузьмича рядом с молодым разведчиком. -- А мне и не пришлось побалакать с хозяином, -- добавил он с сожалением.
   Идя по чужой земле, Пинчук пытливо наблюдал, что творится на ней, как живут тут люди, что было у них плохого и что -- хорошего. Встречаясь с местными жителями, больше крестьянами, он подолгу с ними беседовал, при этом всегда испытывая непреодолимое желание научить их всех уму-разуму, наставить на путь истинный, подсказать правильную дорогу. Иногда он увлекался настолько, что Шахаеву приходилось останавливать не в меру расходившегося "голову колгоспу". Петр Тарасович, например, никак не мог согласиться и примириться с тем, что почти вся земля в Румынии засевается кукурузой, а не пшеницей или житом. Он, конечно, понимал, что для румынского крестьянина-единоличника посев пшеницы связан с большим риском. На подобный риск могут отважиться разве только помещики да кулаки. Случись засуха (а она частенько наведывается в эту бедную страну) -- пшеница не уродится, и мужик останется с семьей без куска хлеба, ему никто не поможет. Кукуруза же давала урожай в любой год и гарантировала крестьянина по крайней мере от голодной смерти. Пинчук это знал, и все-таки его хозяйственная душа была возмущена таким обстоятельством.