С высоты своего несчастья я вдруг разглядела Ванины поступки в истинном свете. Я помнила их все… И тот главный его проступок, о котором не могла рассказать внучке.
   — Слушай-ка! Почему у меня две бабушки, а дедушка только один? — как-то спросила она.
   — Второго не было… никогда, — растерявшись, ответила я.
   Она задумчиво побродила по дому и опять обратилась ко мне:
   — Слушай-ка! А откуда тогда появился мой папа?
   На самом деле дедушка у нее был. Как у меня когда-то был муж, а у
   Володи отец. Его звали Геннадием. Геной… По профессии он был зоотехником. Потом учился в педагогическом институте, где мы с ним и познакомились.
   Его профессиональные заботы я нарекла «четвероногими увлечениями». Он жил ими с детства. Без конца о них думал и говорил. Я не требовала, чтобы из двух своих любовей он выбрал одну. Но всячески подчеркивала величие и красоту своего назначения в сравнении с приземленностью и будничностью его дел. С помощью литературы, которая призвана возвышать, я как бы постоянно унижала его. Хотя и не отдавала себе в этом отчета.
   Считать главой своего дома преподавателя зоологии казалось мне несолидным. И главой стала я.
   Мне хотелось, чтобы Геннадий занимался в жизни одним, а увлекался чем-то другим. Он подчинился… И тогда угасло то главное, что озаряло его. Мне стало скучно. Я поняла, что свет все-таки был, лишь тогда, когда он угас.
   Я еще не знала в ту пору, что на благородных фанатиках, чем бы они ни занимались, держится мир. И что лишить таких людей фанатизма — все равно что плеснуть водой на костер…
   Когда Володе исполнилось полтора года, мы с Геннадием разошлись. Он уехал за тридевять земель, на Дальний Восток. Я попросила его на прощанье не напоминать о себе, чтоб не тревожить сына. Он и тут подчинился.
   А через тринадцать лет я узнала, что, начав работать в зверосовхозе, он сделался крупным ученым. «Четвероногие увлечения» твердо поставили его на обе ноги: он стал доктором наук, директором института.
   «Какое для Геннадия счастье, что я ушла от него!» — этой мыслью я, наверно, хотела угодить своей совести, избавиться от угрызений.
   Но лишить Володю такого отца я не могла!
   Узнав однажды, что Геннадий приехал в Москву на научную конференцию, я организовала его встречу с сыном.
   Ваня Белов не часто приходил к нам домой. Но тут конечно же получилось так, что Ваня зашел. И, как пишут, «принял участие в переговорах».
   Я вернулась домой поздно, когда встреча закончилась. Геннадий и Ваня ушли.
   Лицо у Володи было растерянное и виноватое. Примерно такое, какое бывает у верного, любящего супруга, который увидел другую прекрасную женщину и не смог не признать ее высоких достоинств.
   Оказалось, что Геннадий бывает в Москве очень редко, что вся жизнь его связана с дальним краем, который он полюбил. Но они твердо договорились, что Володя в дни зимних каникул слетает к отцу. А потом и во время летних.
   Я одобрила этот план. Но Володя к отцу не поехал… Его отговорил
   Ваня Белов. Хотя они и не так уж дружили, Ваня имел на моего сына магическое влияние. И в этом я видела большую опасность!
   — Зачем же ты это сделал? — спросила я Ваню. — Отец его ждет.
   — Уж очень он умный! — угрюмо ответил Ваня.
   — Так это ведь хорошо.
   — Как сказать… Пусть сам приезжает. Если захочет…
   Я считала, что Ваня совершил преступление. Уговаривала Володю. Он не отказывался. Но всякий раз, когда наступали каникулы, находилась причина, которая удерживала его возле меня.
   «Уж очень он умный!» — сказал тогда Ваня.
   Прошло больше двадцати лет… И я неожиданно поняла, что он сделал это ради меня. Он не хотел, чтоб я делила сына с тем, кто мог покорить его сердце, а когда-нибудь потом… и увести от меня.
   По крайней мере он хотел, чтобы встречи Володи с отцом происходили не вдали от меня и от нашего дома.
   — Скажите… у него на лице веснушки? — спросила я сестру Машу.
   — На днях только он сказал: «Посмотрите на мое лицо — и вам станет ясно: весна наступила!»
   — Нельзя ли у вас попросить еще… валерьянки?
   — Я налью… Но вы сядьте, пожалуйста. А то ходите, ходите по коридору…
   На круглых часах было семь минут третьего.
   Из операционной выскочил тот же молодой человек. Марлевая повязка опять съехала на черную бороду.
   — Маша! Всю бригаду… Всю бригаду! — крикнул он. И сразу же скрылся.
   — Какую бригаду? — спросила я.
   Маша стала набирать номер.
   — Какую бригаду?
   Она хлопнула трубкой по рычагу:
   — Занято. Нашли когда разговаривать!
   — Какую бригаду?..
   Она заспешила вдоль коридора. На высоких каблуках ей было трудно. Она сбросила туфли и побежала прямо так… в чулках.
   Потом с той стороны, куда она убежала, показались трое мужчин — все в халатах и белых шапочках. Они обогнали Машу и тоже скрылись за дверью операционной.
   Маша остановилась, подобрала туфли. Подошла к своему столику. И только тогда их надела.
   — Какая бригада? — спросила я.
   — Просто так… Не волнуйтесь. Студенты-практиканты у нас. Операция редкая. Он хочет им показать. Все будет нормально. Раз там Иван
   Сергеевич…
   Она вынула зеркальце.
   — Я понимаю. Раз Ваня Белов…
   Мне необходимо было все время вспоминать о нем что-то хорошее. В этом были надежда, спасение… И я вспоминала.

 
   Однажды, когда Володя и Ваня учились еще в шестом классе, был назначен «районный» диктант. Решили очередной раз проверить, насколько грамотны в нашем районе двенадцатилетние. Диктант был изощренно трудным.
   И так как абсолютно грамотных людей на свете не существует, даже я вряд ли написала бы его без единой ошибки.
   Что же тогда говорить о Сене Голубкине! Он был в панике: двойка за тот диктант грозила ему второгодничеством.
   В ту пору Ваня еще не проник в глухие тайны голубкинской психологии и очень ему сочувствовал. Когда Сеня, путаясь и напрягаясь, блуждал по лабиринтам знаменитых четверостиший, известных всем с малолетства, Ваня страдал. Я видела это… И если мне удавалось не замечать его подсказок, я их не замечала.
   А после урока, в коридоре, верзила Голубкин теснил невысокого Ваню: тот, оказывается, подсказывал недостаточно четко и ясно: «Сам-то небось вы-ыучил! Сам-то все-е знаешь!..»
   За этим я тоже тайком наблюдала.
   После диктанта Сенька бегал по коридору и выспрашивал у своих одноклассников:
   — Как пишется «в течение»? Вместе или отдельно?
   — Отдельно, — отвечали ему.
   — Одна ошибочка есть! — говорил он. И загибал палец. — А ты сам-то как написал? Правильно?
   Если оказывалось, что правильно, Сенька скулил:
   — Ну, коне-ечно… Сам написа-ал!
   Чужие успехи его убивали. Ему казалось, что любые удачи приходят к людям как бы за его, Сенькин, счет. Зависть, в которой я всегда видела исток многих человеческих слабостей и пороков, не оставляла Сеньку в покое.
   — Та-ак… Еще одна ошибочка! — восклицал он и загибал следующий палец с таким видом, будто все кругом были виноваты и в этой его ошибке.
   Володя никогда не раскрывал мне секреты приятелей, но эти сцены он демонстрировал в лицах. И мне казалось, что я наблюдаю их своими глазами,
   После «районного» диктанта у Сеньки не хватило пальцев на обеих руках. Он насчитал двенадцать ошибок. Кроме запятых и тире…
   На переменке ко мне подошел Ваня Белов и спросил:
   — Что ж, Вера Матвеевна, Голубкину теперь на второй год оставаться?
   — Не знаю. Еще не проверила.
   У меня в тот день было, помнится, всего два урока. Когда я уселась в учительской за тетради, оказалось, что шесть работ из пачки исчезли.
   Среди них были диктанты Сени Голубкина, Володи и Вани.
   На большой перемене мы с директором в опустевшем классе стали пробиваться к голубкинской совести. Путь оказался непроходимым…
   Именно тогда, в разгар нашей беседы, в окне появился Ваня Белов и сказал:
   — Разрешите войти?
   Мы онемели. А Ваня оглянулся, смерил расстояние от третьего этажа до тротуара, и, повернувшись к нам, спокойно сказал:
   — Я явился, чтобы отдать себя в руки правосудия!
   Нет, я не верила, что диктанты вытащил он. Даже если б это и пришло ему в голову, он бы ни за что не прикоснулся к тетради моего сына.
   Потому что это был сын учительницы… А Сенька именно по этой причине и вытащил Володин диктант!
   Но доказать это я не могла.
   Директор тогда еще не начал счет проделкам Вани Белова. Он согласился с моей версией, подчеркнув, однако, что рыцарство тоже должно знать пределы… Но что не стоит превращать школьный класс в комнату следователя.
   Для очистки совести я все же сказала Ване:
   — Не верю, что ты способен на подобную дерзость!
   — А пройти по карнизу третьего этажа — это не дерзость?
   Мне стало ясно, зачем он появился в окне: мы должны были поверить, что он способен на все!
   Тут же, после уроков, я передиктовала диктант тем шестерым, работы которых исчезли. Сеня Голубкин получил тройку, поскольку уже успел обнаружить на перемене свои ошибки. И перешел в седьмой класс.
   Он не проникся благодарностью к Ване Белову. Напротив, именно с тех пор Сенька его невзлюбил. Он не простил благородства, как не прощал грамотности тем, кто ему же помогал находить ошибки.
   Ваня Белов это понял.
   После того как Сенька очередной раз насолил в чем-то своему спасителю, я как бы мимоходом сказала Ване:
   — Ну, что… ни одно доброе дело не остается безнаказанным?
   Мне не хотелось, чтоб он считал меня уж слишком наивной и думал, что я поверила его признанию, произнесенному с подоконника.
   Ваня съежился. Но не оттого, что я его уличила. А из-за моей фразы о наказуемости добра.
   — Мало ли что бывает! — сказал он. — Из-за этого всем не верить?
   Теперь, когда мне нужно было верить в Ваню Белова, я вспомнила тот разговор.
   Но почему же я раньше не придавала ему никакого значения?..

 
   Чтобы направить энергию Вани Белова в нужное русло, я, помнится, в седьмом классе назначила его редактором стенгазеты. Для начала Ваня завел на ее столбцах анкету: «Что о нас думают наши учителя?»
   Я написала, что люблю их всех (всех сорока трех!). что поэтому бываю недовольна ими, строга и что желаю им всем счастья.
   Следующая анкета называлась иначе: «Что мы думаем о наших учителях?»
   В этом номере Ваня спорил со мной: "Нельзя, я думаю любить всех на свете людей. А мы — те же люди. Я бы, например, не смог полюбить Сеньку
   Голубкина!"
   Так прямо и написал. Не побоялся Сеньку. А я то и дело оглядывалась на Голубкина…

 
   — Сколько лет вашей внучке? — спросила меня сестра Маша.
   — Шесть с половиной.
   — Осенью должна была пойти в школу?
   "Почему должна была? Она пойдет в школу… — говорила я себе. — Ваня
   Белов спасет ее! Теперь, когда я до конца поняла его… Когда до конца поверила… Он не может ее не спасти!"
   На круглых часах было семь минут третьего.

 
   «Он помнил лишь о себе. И о своих выдумках…» — сказала я как-то внучке.
   Это была неправда. Он думал о других гораздо больше, чем другие о нем.
   Но для Вани это было не важно: совершая свои «спасательные экспедиции», он никому ни за что не платил и ничего не желал взамен.
   Сейчас он думал о моей внучке. И спасал ее.
   «Безумству храбрых поем мы песню!» — как бы в шутку цитировал он. Но никогда не совершал безумств ради себя. Почему лишь в больнице я поняла это?
   Неужели непременно должна случиться трагедия, чтобы мы поняли, кто может нас от нее спасти?
   На виду у большой беды мне хотелось исповедаться перед собой и найти искупление.
   Я помнила слова мудрейшего Монтеня, сказавшего о своих глазах: «Нет на свете другой пары глаз, которая следила бы за мной так же пристально».
   Мои глаза тоже были в тот день очень пристальны… и недовольны мною.

 
   Когда выяснилось, что Геннадий, мой бывший муж, стал доктором наук, крупным ученым, я решила, что он прежде скрывал от меня свои способности. На самом же деле это я скрывала его способности и его характер от него самого. Я хотела, чтобы компасом для Геннадия были лишь мои взгляды, мои убеждения.
   Но жизненный компас, верный для одного, может сбить с дороги другого… Мне хотелось, чтобы мой муж смотрел на мир моими глазами и жил моими призваниями. С теми, кто любит, так поступать опасно: они могут подчиниться — и навсегда потерять себя.
   Иногда я так поступала и с сыном: выбирала ему друзей, разлучила с
   Ваней Беловым… Он любил меня — и тоже мне подчинялся. А потом, должно быть намаявшись со мной, женился на Клаве, которая всегда к нему
   «присоединялась».
   Чтобы поверить в себя, человек порой нуждается в преклонении… Когда сын, еще школьником, возился с грязными черепками и в каждой рухляди видел признаки «древней культуры», многие смеялись над ним. А Ваня Белов восхищался.
   Почему же я их все-таки разлучила?
   У Вани был свой характер. Не подчинявшийся… А я в те годы, не отдавая себе отчета, стремилась привести все сорок три характера своих учеников к общему знаменателю. И этим знаменателем была я сама.
   О судьбах учеников мне хотелось знать все: кто родители, в каких условиях живут, как готовят уроки… Но оказалось, что познать характеры гораздо труднее, чем судьбы. И я освобождала себя от этого.
   Я хотела, чтобы ученики послушно всему у меня учились. Ваня же сам мог если не научить, то уж во всяком случае проучить меня.
   — Я загляну в операционную, — сказала мне сестра Маша.
   Она снова вынула зеркальце, поправила прическу и пошла. Потом вернулась и сказала:
   — Ничего… Иван Сергеевич улыбается. Все будет нормально!
   И стала наливать валерьянку. Я протянула руку… Но она выпила валерьянку сама. «Как же она могла увидеть, что он улыбается? — подумала я. — Как она могла это увидеть? Ведь на лице у хирурга повязка. Как же она… Но там, рядом с моей внучкой, Ваня Белов! Значит, все и правда будет нормально… Я верю. Если Ваня Белов…»

 
   Раньше он то и дело обрушивал на мою голову чрезвычайные происшествия. «Что будет, если все начнут ему следовать?» — со страхом думала я. Но следовать ему никто бы не смог: для этого нужен был его,
   Ванин, характер.
   Мой сын, археолог, всегда уверял, что влияние прошлого на настоящее и будущее колоссально.
   "Из того, прошлого, Вани, который мог ради спасения Сени Голубкина пройти по карнизу третьего этажа, получился хирург, — думала я. —
   Хирурги ведь тоже должны помогать всем, кто нуждается в них, — независимо от достоинств и качеств: и Голубкиным, и моей внучке".
   Некоторые люди, знавшие меня в молодости, встретив потом, говорили:
   — Обломала тебя жизнь… Обломала!
   А на самом деле жизнь доказала мне, что нельзя подавлять человека. И что добро каждый должен творить по-своему. И что третий в пятом ряду не должен быть похож на пятого в третьем ряду… И что вообще я, учительница, должна видеть не «ряды», а людей, которые стоят рядом… или вдали друг от друга. И что непохожесть характеров вряд ли стоит принимать за несовместимость…
   Приобретение этого опыта, увы, стоило жертв, которые я не должна была приносить. Учитель, как и хирург, на ошибки вряд ли имеет право. Хотя нравственное нездоровье, быть может, и не приводит к физической смерти.
   «Где твоя былая строгость, непримиримость?» — спрашивали меня иногда.
   Не-при-ми-ри-мость… Это значит то, что находится «не при мире». Зачем же употреблять такое оружие в общении с друзьями? Да и вообще есть качества, которые, как скальпель хирурга, не годятся для будничного, повседневного употребления.
   «Меня потрясает гнев человека, который гневается раз в году», — сказал кто-то из тех, чьи изречения стоит запоминать.
   О непримиримости, я думаю, можно сказать то же самое.
   «Хорошо было бы до конца усвоить все эти истины не сейчас, в шестьдесят третьем году, когда мне уже исполнилось шестьдесят три, — думала я, — а хотя бы тогда, в тридцать девятом, когда я совершила свой побег от Вани Белова… И когда мне тоже было, соответственно, тридцать девять».
   Эти совпадения (опять совпадения!) всегда забавляли Володю.
   — Мамочка, сколько тебе нынче лет? — спрашивал он. И как бы соображал на ходу: — Та-ак… На дворе у нас «год-отличник»: пятьдесят пятый.
   Значит, и у тебя, мамочка, — две пятерки!
   И в этом году он тоже шутливо напомнил мне, что цифра 63 в календаре совпадает с моей шестьдесят третьей весной.
   Я улыбалась этим привычным шуткам. Но не так весело, как четверть века назад.

 
   Ваня остался самим собой — и поэтому я верила, что моя внучка пойдет осенью в школу. Я верила в это.
   "Вот для чего нужно было это сегодняшнее совпадение, — думала я. —
   Чтобы Ваня спас мою внучку. И чтоб я сказала ему, что все наконец поняла. Не сейчас, конечно, сказала… а потом. Сейчас я его просто буду благодарить, бесконечно благодарить…"
   — Иван Сергеевич! — воскликнула Маша и, на бегу поправляя прическу, бросилась навстречу огромному мужчине, который выходил из операционной.
   Он стянул с лица белую марлевую повязку и вытирал ею лоб.
   Я не могла идти… Я схватилась за Машин столик. Ноги стали тяжелыми.
   Он сам подошел ко мне.
   — Очнулась ваша царица.
   «От чего?» — хотела спросить я. Но не спросила.
   — Отчество-то ее не Петровна?
   Я ничего не могла ответить. И заплакала. Он осторожно погладил меня:
   — На свадьбу-то пригласите?
   — Спасибо вам, доктор.
   Он снова погладил меня откуда-то сверху. Пальцы у него были длинные, крепкие. Со лба на щеки и нос, покрытый веснушками, стекал пот.
   Про все я успела спросить у Маши. Про все… А о росте забыла.
   Ваня-то был невысокий…


5


   Иван Сергеевич попросил меня «не настаивать» на немедленной встрече с Елизаветой.
   — Она примет вас завтра, — пообещал он. — Или послезавтра. Сейчас ей нельзя разговаривать.
   На круглых часах над дверью операционной было семь минут третьего.
   Я поняла, наконец, что часы стоят.
   Сестра Маша проводила меня до конца коридора.
   — Повезло вам, что Белов оказался здесь. Он редко дежурит. И операция редкая. Несложная, конечно… Но аллергический шок получился.
   — Что… это?
   — Совсем было плохо. Теперь уж я вам сознаюсь.
   Она все время склонялась ко мне, обнимала за плечи. Длинные серьги еле слышно позванивали.
   — Я до утра присмотрю за ней. — Мы дошли до конца коридора. — Иван
   Сергеевич перед операцией, чтобы проверить, как она там, спросил: «И как же тебя зовут?» А она отвечает: «Елизаветой».
   — Так ее и зовите, — попросила я. — А то еще не откликнется…
   Значит, это были не практиканты?
   Она не ответила.
   Я стала спускаться вниз.
   "Много людей прошло через мою жизнь, — думала я. — А эти двое останутся со мной навсегда: Иван Сергеевич, Маша… И Ваня Белов. Он тоже был рядом. А отца-то его звали Андреем… Андреем, а не Сергеем.
   Как же я забыла? Такой милый, застенчивый человек. Все время предлагал снять пальто. А я говорила, что пришла на минутку. Мама Ванина, тоже милая и застенчивая, смотрела на мужа с укором и говорила: "Что же ты,
   Андрюша, не предложишь раздеться?" Тогда он снова просил меня снять пальто".
   Тут я увидела Алену. Она сидела на длинной скамье возле больницы.
   Моросил нудный дождик.
   — Ну что?! Вера Матвеевна…
   Я не выдержала. Опять стала плакать. Она вытирала со щек мои слезы и капли дождя. Не платком, а теплыми, мягкими пальцами. Наверно, так она утешала своих малышей.
   — Очнулась уже. Очнулась… — сквозь слезы сказала я. — Нам повезло.
   Дежурил Белов! Сказал, что придет на свадьбу. А почему вы… на улице?
   — То войду в вестибюль, то выйду. Не могла на одном месте… Я виновата, Вера Матвеевна!
   — Не вздумайте повторить это в детском саду! — встрепенулась я. И перестала плакать. — Вы обязаны быть педагогом, но не провидцем. Я сама должна была предупредить.
   — Вы и предупредили, — мягко, но упрямо возразила она.
   — Врача… Но не вас!
   — А я должна была узнать у врача. Про всех все узнать!
   — Вот теперь и узнаете. Опыт требует жертв… Вы мне поверьте.
   — Но не таких!
   — Если б мы знали, где упадем… подстелили б соломку. Это старая истина. Вот вспомнилось мне сегодня…
   Нет, я не собиралась учить Алену на своем горестном опыте. Просто я хотела этим опытом утешить ее. И начала рассказывать про мужа, про
   Володю, про Ваню Белова.
   Мужчины оглядывались на нас. Я стала говорить тише. А они продолжали оглядываться.
   Вернувшись домой, я написала письмо Володе и Клаве. Телеграмму посылать я не стала. Да и в письме обо всем рассказала очень спокойно, умолчав о смертельной опасности, которая грозила нам всем. Я давно сделала для себя правилом: не заставлять других переживать то, что я могу пережить сама… Тем более, когда речь шла о буре, которая уже пронеслась.
   Стараясь поменьше писать о болезни Елизаветы, я сосредоточила внимание на Ване Белове.
   "Да, была не права, — писала я сыну. — Но как и ты мог забыть о нем?
   Хоть мы и уехали на другой конец города!.."
   В ответ на письмо прилетела Клава.
   Она подробно рассказала, как Володя переживал весть о болезни
   Елизаветы. И мои упреки по поводу Вани Белова… О своих переживаниях
   Клава не говорила, поскольку мне было ясно, что она, как всегда, разделяла Володины чувства. К этому я привыкла.
   Услышав о какой-нибудь неприятности, Клава сразу начинала искать глазами Володю. Даже если он был в другом городе… «Не пора ли мужчиною стать?» — спрашивала я прежде у сына. Клавина беззащитность заставила его стать защитником, а значит, мужчиной. .
   «Мы с Володей…» — так чаще всего начинала она. Если же говорила, к примеру: «Володя очень устал и мечтает о юге!», я понимала, что и она тоже нуждается в отдыхе. Она не умела уставать, мечтать и волноваться одна… без участия мужа.
   С годами она даже стала еле заметно припадать на правую ногу. Потому что так ходил он…
   Иногда мне казалось, что мой сын более дорог ей, чем моя внучка. И как ни странно, меня это радовало… Внучка, ее жизнь, ее будущее были теперь главной и наверняка последней целью моей жизни.
   В тот час, когда эта главная цель была в смертельной опасности, ко мне пришел Ваня Белов. И не только потому, что его имя и фамилия совпали с именем и фамилией хирурга. А и потому, что он был рожден приходить к людям в такие именно часы и минуты.
   Клава все-таки заставила меня поведать о некоторых подробностях болезни и операции.
   Она обернулась, как бы ища Володю… Но его не было, и тогда она разрыдалась у меня на плече.
   — Что могло быть? Что могло быть?! — шептала она. Я попросила ее:
   — Не надо пересказывать Володе все, что уже миновало… А то и он прилетит!
   Она пообещала и помчалась в больницу.
   А я распечатала Володино письмо, которое она привезла.
   Письмо было длинное. Он волновался об Елизавете. А дальше писал: "И я, мама, вспомнил о Ване. Все вспомнил! Даже то, чего ты не знаешь. Ваня просил меня никогда не раскрывать эту тайну. Но прошло больше двадцати лет… И сейчас, за давностью срока, можно сознаться. Математичку-то запер я! Это получилось как-то само собой. Я заглянул тогда в щелку…
   Вижу, она перед зеркалом прихорашивается, а больше никого нет. Просто не понимаю, честное слово, как моя рука повернула ключ. Очень я математики, наверно, боялся. Потом Ваня стал убеждать меня: «Ты — сын классной руководительницы и запирать учителей не имеешь права!» Я поверил ему. А после, честное слово, терзался. Поэтому, может быть, и звонить ему перестал. Ну, а потом уж мы переехали… Когда я вернусь, мы обязательно найдем его!"
   Значит, Ваня снова принял на себя чужую вину?
   Я была уверена: он поступил так вовсе не потому, что решил сделать самопожертвование как бы своей профессией. Сеньке грозило второгодничество, а мне (именно мне!) позор на всю школу, — и он, как хирург, должен был не раздумывать, а спасать. Он, которого я считала своим злым гением…
   Но почему же в тот раз, когда речь шла о Голубкине, я не дала себя обмануть: я знала, что Ваня заслонил Сеньку собой. А тут я поверила…
   Хотя всем было известно, что Ваня Белов — математик и ему незачем было запирать Ирину Григорьевну. Сперва Володя позволил себя убедить… А потом и я тоже. Неужели человек стремится все на свете осознавать с позиций своих интересов? Да нет… Ваня Белов это опровергает.
   Я не стану ждать возвращения сына. Я сама найду Ваню. Сама!..


6


   Переулок, где когда-то учились Володя и Ваня, трудно было узнать.
   Новые дома молодцевато поглядывали на невысокие старые здания. Мне казалось, что я пришла в семью, некогда мне очень близкую, с которой я не виделась десятилетия и в которой все изменилось: дети выросли, появились внуки, и лишь самые старые члены семейства напоминали о былом.
   Но они-то и были мне дороги…
   Таким старым членом семейства показался мне Ванин дом, что стоял прямо напротив школы, через дорогу. Он сохранился, к счастью. Мимо него шли с уроков ребята. Мальчишки, как во все времена, проявляли храбрость и остроумие, а девочки делали вид, что этого не замечают.
   Беловы жили на первом этаже. Я хорошо помнила.
   Вместе со мной в парадное вошла девочка и направилась к той самой квартире. Она была светловолосой, на ее носу и щеках тоже были рассыпаны приметы наступавшей весны.
   «Неужели это Ванина дочка? — подумала я. — Ей лет тринадцать или четырнадцать. Вполне может быть!»
   — Ты не Белова? — спросила я.
   — Белова?
   Она рассмеялась. В ее возрасте девочки очень смешливы… И что именно рассмешит их — трудно предугадать.
   — Беловы отсюда уехали. Очень давно… Я их даже не помню.
   — В другой город? — спросила я, потому что боялась этого.
   — Не-ет… Просто в другое место. — Она открыла дверь своим ключом. —
   У мамы записан их адрес. Мама сейчас на работе, но я посмотрю. Кажется, он в записной книжке.
   Девочка была деловитой и не чересчур многословной. Она не стала расспрашивать, кем я прихожусь Беловым и почему их ищу. Молча перелистала записную книжку, лежавшую на столике у телефона. Сказала самой себе:
   — Ну вот… Я же знала!
   Потом переписала адрес. И протянула мне.
   Я схватила листок… Она опять засмеялась. Наверно, от удивления.
   — Спасибо тебе, — сказала я, успев разглядеть, что Беловы живут в районе Филей. — Спасибо!
   Я не вышла, а выбежала на улицу, держа адрес в руке. Теперь, когда я знала, что Ваня в Москве, знала, где он живет, мне не терпелось скорей, как можно скорей увидеть его…
   Можно было ехать на автобусе или в метро. Но я схватила такси. И стала по дороге рассказывать шоферу, что вот через столько лет нашла прекрасного человека. Таксисты целые дни вслушиваются в чужие истории — и оттого становятся либо равнодушными, ко всему на свете привыкшими, либо восприимчивыми и чуткими. Этот сразу же стал вспоминать подобные случаи и каждым движением показывал, что очень хочет ускорить мою встречу с Ваней.
   «Конечно, в такое время и Ваня может быть на работе, — думала я. — Но тогда старики дома. И я посижу с ними… Подожду. Если они живы-здоровы».
   Старики были живы.
   Только встреча с людьми, которых мы не видели много лет, дает нам понять, что же такое время. Встречаясь повседневно, мы не замечаем, не чувствуем перемен, которые оно, время, накладывает на лица, на характеры, на походку.
   Старики Беловы были уже действительно стариками. Годы сгорбили их, иссушили их лица.
   Увидев это, я взглянула на себя в зеркало, висевшее возле вешалки.
   Тем более, что они не сразу меня узнали.
   Ванин отец, как и тогда, стал просить, чтобы я сняла плащ.
   — Вот съехались с родственниками, — объяснила мне Ванина мама. — С братом Андрюшиным…
   — Простите, что я не заходила к вам столько лет… А Ваня-то как? Где он?
   Они провели меня в комнату.
   В самом уютном месте стоял тот же стол, словно Ваня был по-прежнему школьником. А над ним висела та же самая фотография, где он был третьим в пятом ряду. Висела еще одна фотография Вани… Только расписания уроков не было: их сын все же вырос.
   — Ну, как он? — снова спросила я.
   Ванина мама подошла к столу, выдвинула ящик и протянула мне небольшой листок. Бумага была серая и шершавая.
   Там было написано, что 27 апреля 1945 года их сын, Иван Андреевич Белов, пал смертью храбрых в боях за город Пенцлау.
   Я никогда не слышала о таком городе…