Анатолий Галкин
Будем жить!

Глава 1

   Казалось, что лежащий на столе мобильник специально выбрал для звонка эту минуту, когда в комнате на втором этаже дачного дома зависла тишина.
   Еще недавно Максим возбужденно шутил, подливал в бокалы вино, произносил тосты о красоте сидящей напротив него Кати, вспоминал их давнюю любовь, удивлялся их тогдашней глупости, разлучившей их на долгие годы.
   Потом… Что было потом? Да, он в первый раз спросил её о том, что в анкетах называется семейным положением. Катя ответила так как он и предполагал: «Есть муж. Есть сын…» Всё нормально. А как ещё могла ответить тридцатилетняя женщина? Да ещё такая красивая… Максим убеждал себя, что другого ответа он и не ждал. Но врать себе не получалось. Ждал! Ему хотелось от неё томного вздоха и признания: «Я до сих пор одна. Было много предложений, но после тебя мне никто не нужен…»
   Катя вглядывалась в его глаза. Ей казалось, что Максим всё понял, но она ошиблась.
   Глядя Максиму в глаза, Катя произнесла фразу, которую в последние дни повторяла сотни раз. Эти слова ей очень не нравились. Они отдавали дешевым мексиканским сериалом, но других она придумать не могла.
   – Ты всё правильно понял, Максим. У меня есть ребёнок, который очень похож на тебя… Это твой сын… Ему десять лет.
   В комнате повисла тишина, которой и воспользовался мобильник Максима. Он добросовестно прозвенел мелодию о Венском лесе. Помолчал и, обиженный невниманием запищал старый австрийский вальс снова… Когда трели Штрауса зазвучали в третий раз, Максим понял что мобильник в некотором смысле спасает его от идиотского положения. После десяти секунд молчания изображать бурную радость было уже поздно. Предлагать девушке сделать аборт тоже поздно…
   Максим взял трубку, из которой послышался незнакомый голос:
   – Меня за вами прислали, Максим Петрович. Вам срочно в офис надо вернуться.
   – Вы кто?
   – Сидоров я. Из охраны. Новенький я.
   – Вы где?
   – Да здесь я рядышком. У ворот вашей дачи.
   – Что случилось?
   – Сплошной кошмар! После банкета кто-то в ваш кабинет забрался. Сейф пытались вскрыть… Ужас! Меня за вами ваш зам прислал, Забровский Игорь Игоревич.
   – Сейф не вскрыли?
   – Нет. Охрана спугнула…Сейф почти целый. Дырок только много.
   Они его газовой сваркой пытались… Замок опять же покорёжили. И горелым изнутри тянет. Но, я думаю, вскрыть не смогли… Хотя, может и вскрыли.
   – С тобой, Сидоров, всё ясно… Жди внизу. Сейчас спущусь.
   Максим виновато посмотрел на Катю и вдруг понял, что она не такая как все другие. Вернее он смотрит на неё не так, как на других. Все остальные отличались лишь степенью знакомства: незнакомки, мимолётные знакомые, очень близко знакомые… Только что Катя была одной из них. И вдруг всё перепуталось. Все его знакомки-незнакомки затуманились, отошли на десятый план и их заслонила одна Катя, одна единственная… Нет, оно и на самом деле так. Насколько Максим понимал в этих делах, только Катя могла произнести: «Я мать твоего ребёнка…» Не будущего ребенка, не младенца запеленатого, а десятилетнего пацана…
 
   Дрожащим голосом Максим попросил:
   – Только не уезжай, Катюша. Я через час вернусь. Гнать буду но вернусь через час… Ты позвони своим. Соври что-нибудь. Только не уезжай.
   – Некому мне врать, Макс. Я девушка свободная. Сын наш в Крыму. Муж у своей мамы ночует… Он, можно сказать, уже бывший муж. Развожусь я со Щепкиным.
   – Щепкин? Витька? Как это так получилось?
   – Элементарно, Макс! Одиннадцать лет назад ты исчез, а он оказался рядом… Подполковник милиции… Забудем о нём. Псих он и сволочь… Ты, Максим, назад будешь ехать, так не гони. Никуда я не денусь. Приберу пока, кровать постелю. Где у нас спальня?
   Последние слова добили Максима окончательно. Он почувствовал, что не сможет произнести и двух слов. Ответом на последний вопрос Кати был жест. Максим застыл в позе памятника, указывающего путь в светлое будущее.
   Катя расхохоталась, подскочила, поцеловала, развернула Максима лицом к лестнице и шлёпнула по заду.
   – Беги, любимый … Я буду ждать тебя.
   Скатившись с лестницы, Максим пробежал через холл и остановился перед входной дверью. Она была не заперта. Более того – она была приоткрыта… Странно!
   За калиткой странности продолжились: метрах в пятидесяти от ворот весело мигал огоньками джип «Чероки». Такого авто на фирме Максима не было. Да и все сотрудники по примеру шефа поддерживали отечественного производителя и катались на скромных «девятках».
   Максим быстрым шагом подошёл к джипу, но в последний момент тот рванул с места, и, взвизгнув тормозами, замер под дальним фонарным столбом. Из окошка водителя высунулась голова и закричала:
   – Бегите сюда, Максим Петрович. Там неудобно было. Лужа там.
   Максим даже не стал осматривать место, где только что стоял джип. Дождей не было уже месяц и лужи там не могло быть потому, что её там быть не могло.
   На бегу Максим уже приготовился высказать охраннику Сидорову всё, что он о нём думает… Максим Жуков считал себя излишне мягким и деликатным человеком, но в нужные моменты умел круто строить фразы из ненормативной лексики. И не в один этаж.
   Джип блестел под фонарём всеми оттенками мокрого асфальта. Грязь на машине была, но только на одном месте – на заднем номерном знаке.
   Яростный Максим уже схватился за ручку джипа, но тот вдруг заревел и рванулся вперёд. Всё это было так неожиданно, что Макс потерял равновесие и, пролетая вслед за машиной, скатился в придорожную канаву. Переломов и сотрясений он не получил, но коленка была разбита, рубашка на плече порвана, а щека проскользила по зарослям шиповника.
   Лёжа в канаве, Макс вдруг ощутил под левой рукой холодный булыжник. Небольшой с антоновское яблоко. А по звуку мотора было понятно, что джип опять остановился в пятидесяти метрах. Эти два обстоятельства слились в элементарный план действий.
   Максим встал и, сжимая в руке булыжник, захромал к машине, из которой опять появилась морда водилы Сидорова:
   – Как же я так неаккуратно! Я думал, Максим Петрович, что вы уже сели… Бегите сюда. Я подожду.
   – Подожди, друг Сидоров. Я быстро не могу. Ногу подвернул.
   Коленка у Максима болела, но не очень. Он мог даже бежать. Однако, двигался медленно, хромая и покачиваясь. Сидоров должен быть уверен, что его соперник деморализован и почти обездвижен.
   Максим продвигался неторопливо, изображая, что его оставляют последние силы… Когда до ненавистного джипа оставалось чуть больше пяти метров, он спружинился и рванулся к заднему бамперу.
   Еще до того, как взревел мотор и шины стали плеваться мелким дорожным гравием, Максим успел стереть грязь с части номерного знака.
   А еще он успел перекинуть в правую руку булыжник и метнуть его в спину удаляющегося врага.
   В темноте он не увидел своей победы, но по звонкому звуку дробящихся осколков он понял, что не промахнулся.
   И это еще не вечер! Завтра Максим найдет раненого зверя и добьет. А куда он денется этот «Чероки» с номером «пять, пять, два» и без заднего стекла?
   Макс пошарил в кармане – мобильник оказался счастливей своего хозяина. Ни одной царапины.
   Телефон дежурного в офисе ответил сразу:
   – Фирма «Форт». Слушаю вас.
   – Это ты, Ларин?
   – Так точно, Максим Петрович.
   – У нас все в порядке?
   – За время моего дежурства происшествий не случилось.
   – А где Забровский?
   – Ваш зам с вами отбыл. Сразу после банкета… И больше на связь не выходил.
   – Понятно… Счастливо отдежурить, Ларин.
   Нажав кнопку отбоя, Максим понял, что звонок в офис только запутал дело. Это хорошо, что там «происшествий не случилось», но джип-то был… На шутку это не очень похоже. Даже на дурацкую.
   Максим направился к дому и с его приближением в голову стали приходить приятные мысли. Вот сейчас Катя встретит его, пожалеет, вытащит из щеки колючки шиповника, разденет, помоет, смажет коленку йодом и поведет в спальню.
   Калитка была распахнута настежь. Входная дверь в дом тоже.
   Раньше Максим не замечал, что деревянная лестница в его доме так скрипит. Или просто никогда раньше он не поднимался по ней так осторожно и в такой тишине. Он даже успел подумать: «Мертвая тишина» и через три секунды с ужасом понял, что был прав…
   В комнате многое изменилось, но Максим смотрел в одну точку, в кресло, где сидела Катя. Он даже не замечал, что платье на ней разорвано, что содержимое из её сумочки разбросано по полу, что вокруг валяются стулья, тряпки, книги… Он смотрел на рукоятку ножа, который торчал в Катиной груди. Даже не на всю рукоятку, а на самый ее конец, где был знакомый ему скол, щербинка величиной с копейку.
   Это был его нож! Очень давно на пикнике от бросил его в сосну. Два раза воткнул, а на третий разбил у ножа рукоятку… Об этом знали все… Потом нож постоянно лежал на его рабочем столе. И об этом знали все… И сегодня утром он тоже лежал.
   Максим потянулся к ножу, но вдруг вспомнил фразу из какого-то детектива: «…вынимать можно или на операционном столе, или из трупа».
   Рука безвольно скользнула по рукоятке и уперлась в грудь – мягкую, теплую и липкую… Максим отдернул руку и машинально вытер кровь о рубаху.
   У него перед глазами возник удаляющийся джип. В нем не мог быть убийца, но там соучастник. И его еще можно догнать.
   Максим схватил со стола барсетку с деньгами и документами и бросился вниз к машине. Час назад он думал, что придется провожать Катю и ключ оставил в замке зажигания…
   Уже перед входной дверью он услышал визг сирен… Оказавшись на крыльце он увидел, что через калитку врываются крепкие ребята в серой форме.
   Когда ему заломили руки за спину, на участок вошел майор, а с ним двое гражданских в необычной форме одежды; старушка в халатике на ночную рубашку и ее муж, отставной генерал в трусах и телогрейке. Это были добродушные соседи Максима, которых, понятное дело, только что сорвали с кровати и пригласили в качестве понятых.
   Майор быстро поднял всех на второй этаж и сразу же нашел нужную комнату:
   – Смотрите, понятые. Это убитая. Обратите внимание на нож у нее в груди. Рукоятка с особым сколом… а это наш подозреваемый. Кровь на рубашке, щека расцарапана… Картина преступления, очевидно, такая: он пытается ее изнасиловать, рвет ей платье…
   Майору надо было бы стать актером. Он говорил громко и убедительно жестикулировал. Его единственными зрителями были понятые, но он, вероятно, считал, что они сидят в двадцатом ряду.
   Тем временем два сержанта делали свое дело. Один, ухватившись за автомат, перекрыл дверь. Второй же, веселый коротышка раскрыл наручники и, чуть позвякивая ими, подошел к Максиму.
   На стресс, как и на алкоголь, люди реагируют по-разному. Одного заклинивает, а у другого голова начинает работать в сто раз быстрее. Максим относился ко второй категории. За эти секунды под звон наручников он понял две вещи. Первое: в такой ситуации любой суд признает его виновным. Хоть дюжину присяжных позови, хоть пять дюжин… И второе: под окном машина, а в ней ключи зажигания.
   Максим слишком высоко протянул руки. Коротышка машинально встал на цыпочки и развел локти. Он никак не ожидал, что вялый, подавленный майоровским криком подозреваемый возьмет его за бока, поднимет в воздух, развернет и бросит к двери.
   Оба сержанта покатились в сторону лестницы и вставали долго, мешая друг другу. А стоявший спиной майор даже услышав грохот не смог быстро оторваться от зрителей.
   У Максима было пять секунд, во время которых он схватил барсетку с документами, взлетел на диван, вышиб плечом окно и выбросился на пологую крышу веранды. Несколько кувырков и он свалился около своей машины, раздавив шикарный куст пиона… Теперь надо вырулить на площадку, для разгона чуть подать назад и на скорости вышибить ворота вместе с замком.
   Первым наверху пришел в себя майор. Он выхватил у коротышки автомат, рывком открыл второе окно и попытался прицелиться по мятущейся внизу машине. Он стрелял по крыше над местом водителя, но «девятка» уже рванулась к воротам и очередь прошила задние сидения и багажник.
   Вторая очередь угодила в пустоту: в соседский забор, в дорогу и в поваленные на нее ворота.
   Майор отошел от окна и протянул автомат коротышке, но тот глупо улыбался и невнятно докладывал:
   – Врача надо, товарищ майор.
   – Кому?
   – Потерпевшей… Она не совсем убитая. У нее только вид такой…обманчивый. Шок у нее и легкое ранение.
   – Как легкое? А нож по самую рукоятку?
   – Я посмотрел. У нее, товарищ майор, грудь такая… пышная, а лезвие у ножа, должно быть, короткое…
   Майор подошел к креслу… Катя медленно приподняла ресницы, осмотрелась, прикрыла рукой оголенную грудь и попыталась встать…
 
   Максим сразу же оставил мысль догнать «Чероки». И время потерял много, пока с ментами разбирался. И, главное, через пять минут на него объявят план «Перехват». Значит, от погони надо отрываться «партизанскими тропами». А такие дороги Макс знал хорошо. После дальних пикников ему часто приходилось возвращаться на дачу так, чтоб ни один пост ГАИ по дороге не встретился.
   Погоня… Две пары фар вслед за «девяткой» скакали по дачно-проселочным дорогам. Скакали и не отставали. Даже приближались… Макс вспомнил о смешном сувенире, который ему вручили полтора года назад и который все это время пылился в багажнике.
   На крышке коробочки были изображены две молоденькие певички со звонкими голосами и с неприличным поведением. Сувенир назывался так же, как и одна из их песен: «Нас не догонишь!»
   В коробочке был десяток ежей, сваренных из гвоздей среднего размера. Попадись такой на дороге и любой шине каюк.
   На ровном участке бетонки Максим притормозил, выскочил к багажнику, извлек коробочку, мысленно поблагодарил шутника, вручившего ему эту безделушку и разложил на дороге все десять ежей.
   Пока он возился погоня приблизилась. Уже набирая скорость в зеркало заднего вида Максим успел заметить как закрутило и отбросило в кювет первую машину. Вторая ударилась ей в крыло и вовсе перевернулась.
   Максим понял, что теперь жить станет легче, жить станет веселее. Он даже попытался вспомнить мотивчик и пропеть песенку неприличных девочек: «Нас не догонишь… Нас не догонишь…»
   В три часа ночи ему надоело петлять по лесным дорогам и элементарно захотелось спать.
   Москва осталась далеко позади. Впереди редкие деревеньки, леса и Ока. Через нее вброд не переехать. А мосты лишь в крупных городах. Там-то его и ждут… С рассветом надо в каком-нибудь овраге бросить машину, купить у местных мужиков одежду… Купить одежду? А в барсетке у него только доллары. Местный народ, должно быть, не очень доверяет этим зеленым бумажкам…
   «Девятка» резво скатилась с пригорка в березовую рощу… В предрассветный час Максим никак не ожидал встретить кого-нибудь на проселочной дороге. Да и за кустами он не мог их видеть.
   В глубине рощи перегородив дорогу стояли две машины. Одна была довольно далеко, а та, что поближе, съехала с колеи и кособоко уткнулась капотом в заросли орешника. Перед ней лежал мужчина в белой рубашке, а трое других стояли рядом и методично били лежащего ногами.
   Максим понял, что нарвался на легкую бандитскую разборку. Встревать в нее не хотелось, но тормозить и разворачиваться было уже поздно.
   Вдавив поглубже педаль газа, Максим попытался проскочить… Не удалось!
   Один из бандитов вскинул автомат и полоснул сначала по колесам, потом по лобовому стеклу. «Девятка» задергалась, соскользнула с дороги, два раза перевернулась и замерла, встав на свои собственные дырявые колеса.
   Максим выполз из машины, но после кувырков по поляне не смог сразу встать на ноги. Тем более не мог бежать. А надо было бы!
   От стоявшей у орешника машины отошел один из троих. Начало светать и Максим хорошо видел, что в руке бандита поблескивает ствол пистолета. «Хорошо, что не автомат. Им мог бы издалека добить. А тут подойдет почти вплотную и прицельно – контрольный в голову…»
   Бандит шел вразвалочку, растягивая удовольствие. Он видел, что Максим жив, что он с ужасом смотрит на приближающуюся смерть, что лежит в странной позе с разбитой коленкой, с вывернутой правой рукой и с кровью на рубашке.
   Бандит подошел очень близко. Поиграл пистолетом: сначала направил ствол Максиму в грудь, потом в нижнюю часть живота, вздохнул и начал прицеливаться в голову.
   Больше медлить было нельзя. Резким ударом левой руки Максим выбил ствол, а правой рукой обхватил ноги противника. Рывок – и парень, хватая руками воздух, рухнул на спину. Затылок очень удачно впечатался в корявый березовый корень.
   Бандит пришел в себя секунд через двадцать. За это время Максим стянул с него черную ветровку, рубашку, бейсболку… Когда парень начал приподниматься, Макс навел ствол, отвернулся и нажал спусковой крючок.
   Все это происходило за разбитой «девяткой» и братки саму схватку видеть не могли… Выстрела же они ждали.
   Максим в черной ветровке и американской кепочке вразвалочку приближался к месту, где двое били ногами лежачего. В промежутках они о чем-то спрашивали пленника. Кроме ярких ругательств основным значимым словом был вопрос: «Где?»
   Приближаясь, Макс пониже натянул бейсболку… Первого удалось вырубить просто: он был абсолютно лысым и ничто не смягчало удар рукоятки пистолета… Второй же стоял в трех метрах и у него был автомат… Пришлось стрелять.
   Максим Жуков был родом из очень приличной семьи. Все его предки, насколько он мог знать, были из той прослойки, которая именовалась интеллигенция. И, казалось, все они – учителя, юристы, врачи, художники – все они собрались вместе и гневно смотрят на своего непутевого потомка, на первого в их роду душегуба…
   Лысый пошевелился, что-то замычал и даже попытался подняться. Это несколько приободрило Максима – одним трупом на его совести меньше… Не дожидаясь, пока его противнику вернется боевой дух, победитель рванул на груди рубаху, располосовал ее и связал невнятно матерящегося бандита.
   Пока Макс занимался непривычным для себя делом, пошатываясь, встал тот, кого недавно избивали.
   Спасенный был неопределенного возраста. Синяки на лице и всклоченные чуть седые волосы делали его похожим на вокзального бомжа. Одежда, особенно после долгого ползанья по болотистой лужайке, тоже соответствовала образу бездомного бродяги. Подходило все, кроме глаз и выражения лица.
   Максим вспомнил фразу из знаменитого фильма: «У тебя же, Шарапов, десять классов на лбу написано!» Так вот у спасенного бомжа на лбу было не только десять классов. И даже не высшее образование. А минимум – аспирантура физмата.
   Морщась, он ощупал свои ребра и удовлетворительно заметил:
   – Все цело. Я так и думал… Убивать меня они не собирались. Им меня живого заказали…
   Он вдруг резко повернулся к своей машине и, пошатываясь, поспешил к тому месту, где почти уткнувшись в лобовое стекло лежал на руле водитель. Пулевое отверстие в районе виска с очевидностью говорило, что пульс можно не прощупывать.
   «Бомж» повернулся к подошедшему Максиму:
   – Жаль парня… Простите, я вас даже не поблагодарил.
   – Пустяки.
   – Хорошенькие пустяки. Это профессионалы. Один троих стоит. Считайте, что вы одним махом девятерых уложили… А я и спасибо вам не сказал, и не представился… Иванов Иван Иванович.
   Максим улыбнулся. Псевдоним был очень очевидным, из разряда: Иванов – Петров – Сидоров… И еще: бомж – Иванов, называя свое имя, шаркнул ножкой и наклонил голову. Ну, прямо как в пажеском корпусе или в английском королевском клубе.
   – Меня зовут Максим. Честное слово!
   – Верю… Только зря вы, Максим, тому типу автомат оставили. Хотя правая рука ему не подчиняется, но… Вот он и глаза открыл.
   Максиму опять полегчало. Второй труп соскочил с его совести и предки уже смотрели на него не так сурово.
   Автоматчик был ранен в плечо. Причем, навылет. Рана не простая, но далеко не смертельная. Только бы кровью не истек.
   Пока возились с перевязкой, на поляне появился третий труп. Он шел с поднятыми руками и с прострелянным ухом. От удара затылком о березовый корень и от выстрела в упор он оказался в полном шоке. Ему бы в лес бежать, а он шел к тому, кто только что стрелял в него.
   Максиму еще раз полегчало. Убийцей он не стал, а значит, не опозорил свой род потомственных интеллигентов… Предки Макса удовлетворенно переглянулись и спешно улетели назад в свои райские кущи, по пути обсуждая, что потомок их парень неплохой, но стрелок никудышный…
   Когда повязали бандита с рваным ухом, Иванов опять подошел к своему шоферу.
   – Жаль парня. Не надо было ему со мной связываться… Что делать будем, Максим? Пойдем-ка к твоей «девятке». Там все обсудим без чужих ушей.
   Если Иванов надеялся, что «девятка» на ходу, то зря. Максим точно знал: пробиты оба передних колеса. В моторном отсеке тоже могло быть все перебито, но это уже и не важно – без колес все равно не поедешь.
   Больше всего Иванова заинтересовала дырка в багажнике и над задним сиденьем:
   – Странненько… Не машина, а решето. Это отчего тут у тебя такое, Максим?
   – Стреляли.
   – Понятно… В тебя сегодня дважды стреляли?
   – Дважды.
   – Первый раз как-то сверху. С моста что ли?
   – Из окна.
   – Бандиты?
   – Менты.
   – Я, Максим, не вправе тебе вопросы задавать. Не я тебя спас, а ты меня… Можешь в двух словах пояснить свои проблемы?
   – Могу… Вчера вечером меня подставили. Кто-то на даче убил мою знакомую, а все улики на меня… Пришлось бежать.
   – Верю… Пойдем работать. Нам надо этих троих гавриков загрузить в их машину и оставить где-нибудь на большой дороге. Здесь их могут долго не найти, а этот с плечом до вечера не дотянет… Не люблю трупы оставлять… У тебя документы с собой?
   Максим протянул барсетку. Иванов вынул паспорт Максима, одобрительно оценил толстую обложку, усилил ее пачками долларов и весь этот сверток засунул вглубь барсетки, во внутренний карман под молнией…
   До своей машины бандиты доковыляли сами. Убитого водителя Максим с большим трудом переместил в свою девятку. В последний момент Иванов снял с него куртку и передал Жукову.
   – Держи. Там во внутреннем кармане бумажник с документами. Твой бумажник! И документы твои. Теперь ты Станислав Силаев… И, кстати, Стас, могу сказать, что погибший в своей «девятке» Максим Жуков был очень на тебя похож.
   Иванов надел на руку убитого барсетку с паспортом Максима, плеснул в салон два-три литра бензина и махнул рукой.
   – Иди, Стас, к машине… Я сам зажгу.
 
   К полудню они были уже в ста километрах от того места, где на шоссе оставили машину с бандитами. Сюда, к большой реке они добирались на нескольких попутках, запутывая след.
   Бессонная ночь и нервные заморочки выбили их из колеи. До того места, куда они направлялись, было три часа хода, но ноги упорно не хотели идти вперед. Иванов скомандовал:
   – Привал! До восьми вечера спим, а к полудню будем дома.
   – И что это за дом?
   – Очень для нас подходящий дом. Это, Стас, сторожка смотрителя шлюза… Очень уютное место. За сто метров все колючей проволокой огорожено… «Нива» старенькая в гараже. Моторка своя… Шлюз, правда, уже двадцать лет не работает, но должность такая осталась. Со служебной площадью и зарплатой в двадцать баксов… И еще, Стас, не называй меня больше Ивановым. Я теперь Гуркин Илья Ильич… Понятно, что я такой же Гуркин, как ты Силаев, но по документам так, а значит, так оно и есть… Зови меня просто Ильич.
   Они нарезали охапки осоки у реки, постелили под кустами и завалились спать под стрекот кузнечиков и веселый гул шмелей.
 
   Сторожка смотрителя оказалась солидным каменным домом. Сооружение было облупившимся, с ржавой залатанной крышей, но крепким, достаточно просторным и уютным. Особенно вечером, когда они разжигали огонь в русской печи.
   Дом стоял на узкой полоске земли между собственно шлюзом и Москвой-рекой. До ближайшей деревни было три километра, но ее жители сюда не ходили. По весне все вокруг заливало водой и домик смотрителя оказывался на островке.
   Когда вода спадала, то на огромном пространстве вокруг шлюза оставалось множество болотистых озер с зарослями осоки и кое-где ивы. Подхода к реке не было и рыбаки это место не жаловали.
   Зато на островке вокруг сторожки речной откос зарос огромными деревьями и обещал удачную рыбалку. Но все это за двумя рядами колючей проволоки, которыми тридцать-сорок лет назад огородили «стратегический объект».
   Первые осенние месяцы охрана шлюза провела в трудах праведных. Они готовились к зиме. Пилили и кололи заваленные ураганом березы, закупали ящиками продукты, совершая рейды на моторке или в сухую погоду на старенькой «Ниве».
   Максим отпустил усы и стал почти неотличим от фотографии в паспорте, где значилось: Силаев Станислав Петрович, уроженец города Керчь.
   У Стаса в сторожке оставался чемоданчик с архивом: документы, фотографии, письма. Всматриваясь и вчитываясь во все это, Максим начинал считать жизнь незнакомого ему человека своей жизнью. С ним случилось нормальное раздвоение личности. Он очень жалел парня, сгоревшего в «девятке» и часто ловил себя на мысли, что думает о погибшем как о Максиме Жукове, а жалеет его он, Стас Силаев.
   Но Гуркин не мог проникнуть в душу нового Стаса и понять, что тот не просто вошел в роль и сжился с персонажем, а полностью перевоплотился в него без всякой системы Станиславского. Кроме того, мудрый Ильич понимал, что, сверяя документы, менты будут смотреть на фото, а не на внутренний мир. Поэтому он часто ворчал: