Эдуард Багиров
Гастарбайтер

   Это искренняя книга, читатель. Она с самого начала предуведомляет тебя, что я не ставил себе никаких иных целей, кроме частных. Я нисколько не помышлял ни о твоей пользе, ни о своей славе. Силы мои недостаточны для подобной задачи.
Монтень


   Не забывай свои корни, помни – есть вещи на порядок выше.
«Каста»

 
   Посвящается Анне Зейликман

Введение

   – Проснись! Проснись, говорю, почти приехали! – голос Миши, моего дяди, вывел меня из состояния оцепенения. Сном это полузабытьё уставшего до полусмерти человека назвать было невозможно.
   Я с трудом разлепил веки. Тягач-лесовоз натужно взвыл – миновали последний пост на въезде в Москву. Триста пятьдесят километров, разделяющие столицу и заброшенный городишко в Нижегородской губернии, мы одолели почти за сутки – перегруженный досками старый, полумёртвый «КамАЗ» дышал на ладан, и даже на самых свободных участках трассы не мог разогнаться быстрее пятидесяти километров в час. К тому же мы, естественно, останавливались у каждого поста, где инспекторы жадными глазами въедливо изучали все возможные документы, и, шмоная, заглядывали чуть ли не в бензобак. Серым февральским вечером шоссе Энтузиастов выглядело пугающе уныло, его не красили даже многочисленные, щедро подсвеченные рекламные щиты. Спешащие после рабочего дня к метро безликие люди, сгорбившиеся и избегающие взглядов друг друга, тоже не добавляли общей картине дружелюбия. Я поёжился и прикрыл глаза…
 
   Городишко в нижегородской глуши именовался Кулебяки. Именно туда, на свою родину, переехала года полтора назад моя мать.
   До этого мы жили в Туркменистане, в голом, диком, затерянном в каракумской пустыне городе Мары. Помните уроки географии в советской школе? Самая южная точка Союза, Кушка, находится как раз в Марыйской области. В 1995 году президент Сапармурат Туркменбаши с помпой отметил 2500-летие нашего городишки, более известного в истории, как Древний Мерв, через который в незапамятные времена проходил Великий Шёлковый путь. На праздник, по слухам, съехалось огромное количество иностранных учёных и журналистов – недооценить важность события было невозможно, не каждый день случаются исторические юбилеи такого масштаба. Иностранцы отпраздновали, разъехались, и Туркменбаши завернул гайки окончательно – нетуркменам в стране жить стало совершенно невыносимо.
   В Туркменистан моя глубоко русская мать приехала по какой-то разнарядке в начале семидесятых, строить дома на окраине Советского Союза – за три месяца работы давали однокомнатную квартиру, так что мать, ради собственной жилплощади, охотно сменила поволжскую глухомань на глухомань среднеазиатскую. Встретила там моего отца, азербайджанца по национальности, вышла замуж, и родилось у них двое детей: в семьдесят пятом году я, чуть позже – мой младший брат. Всё бы ничего, но отец скоро сел в тюрьму и довольно быстро умер там от туберкулёза, а потом начались девяностые, и на материну зарплату продавца не то что жить – даже существовать стало невозможно. Помыкавшись по республике и поняв, что мечта детства – исторический факультет государственного университета Туркменистана – мне, нищему нетуркмену, не светит, а мелкой торговлей наркотиками и прочими подобными делишками я долго пробавляться не смогу, я ушёл в армию, а через два месяца бежал оттуда и уехал в Москву, искать счастья. Тогда многие так делали – кровавый беспредел Туркменбаши только начинался, но многие уже поняли, что перспектив в этой стране для них больше нет. Искомое счастье оказалось субстанцией эфемерной и неуловимой – не промотавшись по вокзалам и трёх месяцев, в апреле 94 года я получил двухлетний срок и сел в тюрьму. А за эти два года мать успела перебраться в Россию окончательно.
   Итак, давайте знакомиться. Я – Евгений Алиев. Мне двадцать лет. В Азии я – гонимый русский, в России же – не менее гонимый «чёрный», в просторечии «чурка». Неважно, что на азербайджанца, благодаря русской маме, я похож весьма условно, плевать, что говорю я по-русски без акцента – я же родился в «чуркистане», да ещё и ношу такую неудобную фамилию! В современной России этого вполне хватает, чтобы нередко чувствовать себя синклер-льюисовским Кингсбладом.

Кулебяки

   На деньги, в спешке вырученные от продажи отличной марыйской четырёхкомнатной квартиры, в Кулебяках мать смогла купить лишь тёмный однокомнатный угол на втором этаже полусгнившего двухэтажного деревянного барака, 1927 года постройки. И я, после освобождения приехавший в эту жуткую глухомань, обнаружил мать и младшего брата-школьника в состоянии полной нищеты и неприкаянности. У них не было денег даже на дрова, и они собирали по вечерам на городском рынке картонные коробки, дабы хоть как-то обогреть свой мрачный угол. Многочисленная родня по материнской линии была такой же нищей, в основном безработной, и совершенно ничем не могла помочь новоявленным переселенцам. Мать работала на городском рынке, торговала сахарным песком за 20 тысяч неденоминированных ещё рублей в день – четыре доллара. Вот в эту удручающую обстановку я и попал после освобождения – никому не нужный, переполненный амбициями мальчишка.
   Даже и сейчас, спустя десятилетие, мне сложно оформить тогдашние чувства в слова. Увидеть собственную мать, изнурённую фактически неоплачиваемой, бесполезной, тяжёлой работой (полуцентнерные мешки с сахаром она вынуждена была таскать со склада на рынок сама, при помощи ветхой тачки с разными колёсиками), и младшего братишку, вся убогая одежонка на котором по стоимости едва дотягивала до блока средних сигарет… Вспоминать это вовсе не легко, а уж почувствовать на себе – врагу не пожелаю.
   Естественно, я начал помогать матери таскать со склада эти самые пресловутые мешки – делать-то было нечего. И в один прекрасный день меня приметил на этом рынке некий барыга, имени которого я не помню, а потому стану трактовать его Барыгой и далее. И вот этот Барыга, о чудо, предлагает мне работу! Небывалое везенье! Попёрло, как утопленнику. Стоит ли говорить, что согласился я моментально, даже толком и не дослушав, о чём идёт речь. Не до того было, знаете ли. Тем более, что Барыга предложил мне целых тридцать тысяч рублей ежедневного оклада. По тем временам пять долларов – сумма! Так везло далеко не всем.
   Обязанность моя состояла в следующем: продавать в розницу репчатый лук, который Барыга оптом возил из соседнего Арзамаса. И с этого момента судьба повернулась ко мне куда более весёлой и фартовой своей стороной.
   Лук этот стоил, кажется, три с половиной тысячи рублей за килограмм. То есть три пятьдесят по сегодняшнему курсу. В распоряжении своём я имел примитивные весы – две чашки-противовеса, а ещё комплект опломбированных гирек и небольшой пластиковый тазик, в который, собственно, и загружался для взвешивания репчатый лук. Сказать, что распродажа проходила бойко – вообще ничего не сказать. Ко мне, в отличие от других торгашей, почему-то выстраивались целые очереди бабушек с авоськами, наперебой бубнящих и тщательно отслеживающих каждые десять граммов. А я предпочитал этих граммов не считать, потому наваливал всегда с верхом и, если чаша весов немного не дотягивала до заказанной кондиции, кидал сверху луковицу бесплатно, только бы эти въедливые бабушки от меня скорее отстали. И каково же было моё удивление, когда, расторговавшись после первого рабочего дня и подсчитав барыши, я понял, что имею в кармане личными деньгами чуть ли не столько же, сколько составляла вся дневная выручка!
   Трижды всё пересчитав, я убедился, что деньги эти реально мои, без обмана и подвоха. «Ничего себе! На ровном месте такая куча бабла!» – подумал я и купил себе не санкционированную бытовыми нуждами бутылку пива.
   И так прошли целых две недели. Ежедневно я убеждался, что заработал почти столько же, сколько выдавал Барыге. Не понимая, что происходит, я припрятывал изрядные суммы в заначку и – вы не поверите! – каждый день покупал себе бутылку пива. Потом сезон торговли луком закончился, и Барыга исчез с горизонта, а я снова остался без работы и снова начал помогать матери таскать мешки.
   Вы спросите – откуда же падали мне эти непонятные деньги? Проще всего было бы объяснить это божьим промыслом, но, увы, в наше время бог крайне редко заглядывает на эту планету, да и не верю я в него. О происхождении сумм я догадался в последний день своей славной торговли, буквально за несколько минут до последнего отчёта Барыге.
   Помните, я упоминал о пластиковом тазике? Так вот – тазик сей весил около четырёхсот граммов. А в промозгло нищих Кулебяках мало кто покупал более двух кило лука. А теперь представьте – с каждой продажи я имел навара целых четыреста граммов! Четыреста граммов репчатого лука, ценою в три рубля пятьдесят копеек… Сейчас вспоминать об этом грустно.
   Самое удивительное было не в этом тазике. А в том, что въедливым кулебякским бабулькам ни разу не пришло в голову просто перевесить покупку на контрольных рыночных весах. Я склоняюсь к мысли, что дело было в той самой несчастной луковице, которую я всегда с улыбкой добавлял сверху веса. И каковая, в конце концов, перевешивала чашу в мою пользу, притупляя бдительность этих престарелых церберов с авоськами.
   Поняв суть дела, я уяснил себе вывод: не стоит быть мелочным и жадным. Не надо. Жадность сгубила не одного фраера. Эту луковую историю я запомнил тогда на всю жизнь. И принесла она мне несравнимо больше дивидендов, нежели был бы я рвачом и стяжателем.

Кабак

   Как-то раз, делая очередной заход на склад за мешками сахара, вместо обычного завскладом я обнаружил там какого-то неизвестного мне мужика. Здоровенный, лет сорока, в засаленном тренировочном костюме, с толстенной золотой цепью на бычьей шее и откровенно бандитской физиономией. Он смачно жрал арбуз, прочно вцепившись пальцами в корку, вытирал рукавом стекающий по физиономии сок и совершенно по-свински сплёвывал косточки прямо на пол. «Фу, блин, мерзость какая», – подумал я, отвернулся и начал грузить мешки в тачку.
   – Ну, чего, щегол, тяжело небось? – боров смачно рыгнул и ехидно подмигнул мне.
   – Да ну, что ты, – в тон ему ответствовал я. – Это же легче лёгкого. Попробуй сам, если не веришь. Полцентнера всего, ерунда какая.
   – А чо, и попробую, – неожиданно ответил мужик, вытер ладони о треники и легко, как пуховые подушки, небрежно набросал на заскрипевшую тачку пять мешков.
   – Ты в своём уме, дядя? А переть на рынок двести пятьдесят кэгэ кто будет? – я сам весил тогда шестьдесят пять, немногим более одного-единственного такого мешка, и возил, соответственно, не более трёх штук зараз. Мужик оглядел меня с ног до головы и сконфуженно почесал затылок.
   – Да, в натуре. Ну, да чего уж теперь. Не обратно же их выкладывать. Примета плохая. Не ссы, пацан, я помогу. На тебе ключ, двери запри.
   Видимо, первое впечатление о нём у меня сложилось несколько ошибочное. Склад находился примерно в полукилометре от рынка. Мужик без труда, одной рукой влёк тачку за собой, и мы неспешно беседовали.
   – Тебя звать-то как, щегол?
   – Евгением. А тебя?
   – Меня Вован. Ты Ольги сын, что ли?
   – Угу. А ты-то откуда её знаешь?
   – Да знаю… я всех тут знаю. Ты ж сидел вроде? За что?
   – Да так. Сумку на вокзале украл. Бомжевал. Жрать хотелось.
   – Чего, совсем худо в чуркистане твоём было, что в Москве бомжевать сказкой казалось?
   – Ну… да, не сладко. Слушай, Вован, а откуда ты все это знаешь? Мент, что ль?
   – Да не, не мент я, не ссы. Чего по рынкам-то ошиваешься? Молодой, не дурной вроде.
   – Видишь ли, Вован, в городе довольно напряжённая ситуация на рынке труда.
   – Чо-чо? Ты проще говори, чего ты… как нерусский, – мой собеседник, видимо, не привык «базарить по беспонту».
   – Я говорю, работы нет никакой.
   – А, ну да. Херово сейчас тут у нас с этим делом. Бухаешь?
   – Вообще не пью спиртного. Ну, бутылку пива иногда. – Я не врал, тогда я действительно совсем не употреблял алкоголя. В солнечном Туркменистане в ходу были совсем другие способы расслабиться – анаша и её производные, а также терьяк – опиум-сырец. Водку в Туркмении почти не пили. А в Кулебяках мне было не до алкоголя, прокормиться бы.
   Тут мы дошли до рынка. Мать обернулась, увидела нас и… ахнула.
   – Здравствуйте, Владимир Викторович, – она даже, кажется, чего-то немного испугалась.
   – Здравствуй, Оль. Принимай товар, – и мужик с той же лёгкостью снял мешки с тачки. – Бывай, Женёк, – махнул мне рукой и растворился в толпе.
   – Женька, чего ты ему наговорил? Что с ним случилось-то вообще? – мать была в полном изумлении.
   – Да ничего вроде. Так, мужик просто помог дотащить мешки…
   – Да что ты, – прервала меня мать, всплеснув руками. – Это же сам Синдеев был! А он так запросто разнорабочим на базар мешки таскать не помогает!
   Я остолбенел. Синдееву принадлежала тогда добрая половина города. Несколько магазинов, какая-то автобаза, несколько пилорам и один из самых лучших в городе баров – «Собеседник». Ну, возможно, это сказано сильно, баров всего-то было тогда в Кулебяках три штуки, но дело было даже не в этом. А в том, что Синдеева, в прошлом матёрого и кровожадного местечкового бандита, страшно боялся весь город. И если бы я знал, что за деятель пожирает на складе арбуз, то уж точно пересидел бы это время мышью где-нибудь в кустах. Но всё оказалось не так страшно – через пару недель я был вызван к Викторычу в «офис» на разговор.
   Офис представлял собой пугающе огромное, полупустое помещение на втором этаже здания, в котором располагался один из синдеевских магазинов. Синдеев сидел за видавшим виды конторским столом советского образца, на старом скрипучем стуле – офисной мебели в Кулебяках отродясь не водилось – и поедал грецкие орехи, с хрустом давя скорлупу между большим и указательным пальцами. На нём была засаленная, растянутая футболка, поверх неё синий двубортный пиджак, снизу – зелёные тренировочные штаны с пузырями на коленках, а венчали весь этот гротескный casual давленые китайские кроссовки. Крупному бизнесмену полагаются и солидные аксессуары, посему украсил он себя в этот день не только толстенной повседневной золотой цепью – он, наверное, даже мылся в ней, ибо без неё я Викторыча впоследствии не видел вообще ни разу, – правую руку ему оттягивал золотой же браслет, по виду тянущий граммов на триста, а на среднем пальце этой же руки Синдеев имел громоздкую печатку, украшенную инкрустацией и россыпью каких-то прозрачных камушков, похожих на прыщики пэтэушницы.
   – Орехов хочешь? – вопросил он, жестом указывая мне на стоящий напротив стола такой же убогий, как и под ним, стул.
   – Нет, благодарю. Вы приглашали, и я вот… пришёл…
   – Да хорош тушеваться-то, не съем, небось. Я вот тут чего прикинул. Бармена моего, Кольку, завалили тут на днях в Навашине из-за бабы по пьянке. А ты вроде ничего, подходишь. Рожа у тебя интеллигентная, треплешься, что Якубович в «Поле чудес», культурно… Давай-ка, попробуй за стойкой постоять. Кассовый аппарат там простой, научишься быстро. Водку разлить – небось справишься. А чего! Надо и тебе в люди выходить. Хоть и чурка ты наполовину, а все ж – живой человек. Не бухаешь вот, тем более. А что воровать будешь, дык все бармены воруют, но коли поймаешься, я тебе махом яйца вырву… Свинину-то жрёшь ай нет?
   Я судорожно сглотнул и нервно кивнул головой. Кольку, синдеевского бармена, знал весь городишко, и всё младое кулебякское население мужеского пола ему жутко завидовало. Ещё бы – работал Колька в шикарном заведении, курил хорошие сигареты, каждый день пил водку, спал с самыми красивыми девками в округе и щеголял в малиновом пиджаке и кепке с пуговкой. Высшее общество! Неудивительно, что такая блестящая перспектива мне, нерегулярно питавшемуся, безработному эмигранту, казалась настоящим подарком судьбы. И, надо сказать, оказанное доверие я оправдал.
   Через месяц бар уже держался фактически на мне одном, ибо ведал я там абсолютно всеми делами – от закупки продуктов для кухни до снабжения уборщицы хлоркой и половыми тряпками. Зарплата была символической, но она мне была особо и не нужна, ибо эквивалент этой зарплаты я зарабатывал в течение одного вечера даже в будни, не говоря уж о выходных, и купюры каждое утро после работы просто и незатейливо бросал в ящик комода. Тратить их было некогда, да и особо не на что, и пару раз в неделю я просто относил их матери – я тогда жил уже отдельно от неё, ибо дядя Миша отдал мне свою квартирку в точно таком же бараке, откуда он переехал когда-то к моей тётке. В общем, работа мне нравилась, Синдеев тоже был по уши доволен. Но проводил я в баре всё свободное от недолгого сна время ещё и по другой причине – там была отличная музыкальная аппаратура, а музыку я всегда очень любил. В запселых Кулебяках с этим делом была вообще беда – кроме паршивой, низкокачественной российской попсы и диско 80-х музыкальные торговцы не завозили вообще ничего. Не было спроса. Да и посейчас нет…
* * *
   С музыкой у меня вообще отношения особые. Это весьма существенная составляющая моей жизни, всегда присутствующая в ней в огромных количествах. Началось это ещё в детстве, после того, как я прочёл отлично изложенную биографию Бетховена. Естественно, столь мощная личность не могла не поразить моей впечатлительной тринадцатилетней психики до самой глубины. И мне очень захотелось послушать музыку, которую писал этот человек. Пластинок с подобной музыкой в магазинах заброшенного туркменского городка отродясь не бывало, а на мой вопрос, когда же завезут Бетховена, заведующий марыйским магазином грампластинок, дядя Амангельды, лишь удивлённо выпучил глаза.
   – О аллах, кто это такой? Лучше купи вот последний завоз, смотри, Какыш Сапаров есть, Роза Рымбаева есть, даже есть Сахы Джапбаров и Лев Лещенко, да! Битховин-митховин мы не заказываем, кто такой, даже не знаем, но, наверное, нехороший чалавек, если у нас нету. Ну, ладно, – увидев мои расстроенные глаза, подобрел дядя Амангельды. – Вот, смотри, что у меня для тебя есть! Только тебе одному дам, большой дефицит, по пятьдесят рублей всем продаю, а тебе – по госцене! Помни доброго старого дядю Амангельды!
   Старый туркмен полез под прилавок и, заговорщически мне подмигнув, достал пластинку остромодной тогда группы «Модерн Токинг». Я всё понял, разочарованно отвернулся и пошёл к выходу.
   Уж и не помню, откуда в мои руки попал тогда каталог Роспосылторга. В советское время была такая организация, рассылавшая наложенным платежом по СССР всякий дефицит народного потребления. Машинально его листая, я улыбался над ассортиментом рассылки. Заказать можно было всё – от пуховых подушек до мотоцикла «Днепр». Представив себе пантомиму «Степенный аксакал в шапке и халате на ишаке приезжает в аульное почтовое отделение за заказанным из Украинской ССР мотоциклом», я невольно засмеялся. И тут мой взгляд остановился на разделе «Грампластинки»…
   Через два месяца, придя вечером домой, я обнаружил в почтовом ящике первую в жизни квитанцию, пришедшую на моё имя. Мне предписывалось взять бандероль, доставленную мне с Апрелевского завода, где эти самые пластинки тогда и производились. Ночью я не спал ни минуты – очень волновался. За полчаса до открытия я уже стоял у почтового отделения, нервно теребя в руках свидетельство о рождении. И наконец заветный миг настал! Я вышел из отделения, счастливо улыбаясь, сжимая в руках заветную квадратную бандероль, и бегом побежал домой. Осторожно прикоснувшись иглой проигрывателя к матовой виниловой поверхности, я включил звук и замер – в квартире зазвучали первые аккорды «Аппассионаты», исполняемой невероятным Гилельсом.
   Эта соната оказалась моей первой музыкальной любовью, серьёзной и незабвенной. С тех пор прошло уже много лет, но даже и сейчас я в любую минуту могу свободно воспроизвести в голове «Аппассионату» полностью, от первой до последней ноты. И по-прежнему в огромных количествах слушаю музыку, порой несопоставимо разных жанров, но при одном условии – она должна быть лучшей.
* * *
   А тогда, в Кулебяках, вышел я из положения довольно незатейливо – просто столковался на рынке с одним из торговцев, возивших в город аудиокассеты из Москвы, и он стал привозить мне музыку по спискам, кои я предоставлял ему пару раз в месяц. Так что и ассортиментом танцевальных новинок для бара, и высококлассным репертуаром для себя лично я был обеспечиваем бесперебойно. Неудивительно, что благодаря этому у меня в заведении стали проводить больше времени люди, имевшие хоть какой-то музыкальный вкус. Таких там были единицы – для их перечисления пальцев одной руки будет более чем достаточно. Среди них ярче всех выделялся седовласый и небритый мачо, к ногам которого падали штабелями самые умные и стильные, недоступные местной гопоте девушки, лучший адвокат в городе – Миша Балфеткин, благодаря которому я открыл для себя ещё и блюз. За пару последовавших за этим лет блюз трансформировался у меня в серьёзное увлечение Томом Уэйтсом и развилась искренняя любовь к орлеанскому диксиленду начала прошлого века, например Джелли Ролл Мортону, некоторым малоизвестным концертным выступлениям Луи Армстронга, и к числу моих настольных книг присоединились обзоры джазового критика Джеймса Коллиера, но это было уже позднее. А тогда Миша просто вынес мне мозг, впервые принеся в «Собеседник» записи Эрика Клэптона и Гэри Мура, – для меня, двадцатилетнего, тогда это явилось самым настоящим откровением, и за это я останусь благодарен Мише на всю жизнь, ибо в развитии моих музыкальных пристрастий и в последующем их формировании этот человек сыграл роль весьма существенную.
   Поэтому я и приходил в бар задолго до открытия. Я просто включал то, что хотел, и получал ни с чем не сравнимое удовольствие, попутно полируя до блеска стойку и бокалы, и чувствовал себя абсолютно счастливым человеком. Вся эта идиллия продолжалась около пяти месяцев, пока наконец не наступили посленовогодние праздники.
* * *
   Той ночью в баре невозможно было увидеть ни одного трезвого лица – в российской глубинке гуляют так, что любо-дорого посмотреть. Я стоял за стойкой и едва успевал откупоривать бутылки с водкой и менять кассеты в деке – пьяные гости вовсю заказывали музыку. Хитами того года были Газманов с разухабистым «Бродягой» и Вика Цыганова с «Погуляем, бабка!». Водка лилась рекой, и единственный охранник-вышибала Андрей, двухметровый раскачанный амбал, только и успевал выносить на мороз упившихся до потери человеческого облика гостей заведения. Но любой, кто задерживается в барах и ресторанах до упора, знает – среди гостей обязательно найдётся какой-нибудь субъект, способный испортить вечер всем, кто окажется в доступном ему ареале обитания. Так вышло и в этот раз.
   Здоровенный этот мужик бросился в глаза сразу – за время моей работы я видел его впервые. Одет он был в кричаще дешёвые костюм и галстук – прийти в таком виде в кулебякский кабак было обычным делом для какого-нибудь среднего бугра, там это до сих пор считается шиком. С ним были три довольно потёртых женщины возраста «поздний Бальзак», и, видимо, поэтому он из кожи вон лез, дабы всячески показать им свою значимость. Он заказывал самые дорогие блюда и водку «Довгань», он заказывал по десять раз подряд «погуляем-бабку» и даже вернул в бар открытую мной для них очередную бутылку водки, громогласно мотивируя это тем, что такую дорогую водку он хочет открывать сам, потому что его-то не проведёшь и он-де прекрасно знает, что все бармены наливают в бутылки чёрт-те что, пользуясь нетрезвым состоянием гостей. Хочу заметить, что настолько примитивно я посетителей не обманывал, были у меня и без того отличные источники дохода, но к делу это, впрочем, не относится… Итак, в какой-то момент он напился в хлам и потерял разум. Не помню уже, что заставило его выйти из-за стола, подойти к стойке и схватить меня обеими руками за шиворот. Андрея в этот момент рядом не оказалось.
   – Ну, ты чё, чурка вонючая… чё, приехал в мой город и думаешь, человеком стал? – от амбре водки и котлет, несущегося из пасти мужика, меня чуть не стошнило. Интересно, откуда он так хорошо осведомлён о моём происхождении? – На хера ты сюда приехал? А? Праааавильно… обслуживать меня, русского! Запомни, тварь, ты никогда не станешь человеком. Потому что ты – вонючий, бессмысленный, черножопый раб. Понял, чмо поганое?
   В голове у меня будто что-то лопнуло. Я толком не спал несколько суток. Почти не ел – в постпраздничном январском угаре, когда весь город гулял круглосуточно, у меня просто не было аппетита. Представьте себе моё состояние… А он всё тащил и тащил меня за воротник, скверно матерясь и смрадно дыша мне в лицо. Я нащупал на стойке бутылку водки, крепко схватил её за горлышко и что было сил, с наслаждением ударил мужичонку по макушке. Осколки стекла, перемешиваясь с розовеющими от крови водочными ручьями, потекли у него по пиджаку. Мужичонка мгновенно выпал в состояние инертности, выпустил меня и осел у стойки. В помещение влетел Андрей.
   – Убери эту падаль отсюда, Андрюх, – проорал я ему, пытаясь перекричать вопящую в динамиках горластую Цыганову. – По карманам только пошарь, забери бабло за счёт, а то не найдёшь потом его, гусара гребаного.
   – Во, нажрутся, сволочи, и берегов не видят! – ответствовал вышибала, хватая мужичонку за воротник. – Слышь, Жень, где-то я видел этого хряка! Как бы худа не вышло!