Отец Петра I, по словам С. Платонова "ревниво оберегал чистоту религии и, без сомнения, был одним из православнейших москвичей; только его ум и начитанность позволяли ему гораздо шире понимать православие, чем понимало большинство его современников. Его религиозное сознание шло несомненно дальше обряда: он был философ-моралист; и его философское мировоззрение было строго-религиозным. Ко всему окружающему он относился с высоты религиозной морали, и эта мораль, исходя из светлой, мягкой и доброй души царя, была не сухим кодексом отвлеченных нравственных правил, суровых и безжизненных, а звучала мягким, прочувствованным, любящим словом, сказывалась полным ясного житейского смысла теплым отношением к людям. Склонность к размышлению, вместе с добродушием и мягкостью природы, выработали в Алексее Михайловиче замечательную для того времени тонкость чувства, поэтому и его мораль высказывалась иногда поразительно хорошо, тепло и симпатично, особенно тогда, когда ему приходилось кого-нибудь утешать".
   "...Не одна нищета и физические страдания трогали царя Алексея Михайловича. Всякое горе, всякая беда находили в его душе отклик и сочувствие. Он был способен и склонен к самым теплым и деликатным дружеским утешениям, лучше всего рисующим его глубокую душевную доброту. В этом отношении замечательны его знаменитые письма к двум огорченным отцами князю Никите Ивановичу Одоевскому и Афанасию Лаврентьевичу Ордин-Нащокину об их сыновьях. У кн. Одоевского умер внезапно его "первенец" взрослый сын князь Михаил в то время, когда его отец был в Казани. Царь Алексей сам особым письмом известил отца о горькой потере. Он начал письмо похвалами почившему, причем выразил эти похвалы косвенно - в виде рассказа о том, как чинно и хорошо обходились князь Михаил и его младший брат князь Федор с ним, государем, когда государь был у них в селе Вешнякове. Затем царь описал легкую и благочестивую кончину князя Михаила: после причастия он "как есть уснул; отнюдь рыдания не было, ни терзания".
   Светлые тоны описания здесь взяты были, разумеется, нарочно, чтобы смягчить первую печаль отца. А потом следовали слова утешения, пространные, порою прямо нежные слова. В основе их положена та мысль,.
   что светлая кончина человека без страданий, "в добродетель и в покаянии добре", есть милость Господня, которой следует радоваться даже и в минуты естественного горя. "Радуйся и веселися, что Бог совсем свершил, изволил взять с милостию своею; и ты принимай с радостию сию печаль, а не в кручину себе и не в оскорбление". "Нельзя, что не поскорбеть и не прослезиться, - прослезиться надобно, да в меру, чтоб Бога наипаче не прогневать!" Не довольствуясь словесным утешением Алексей Михайлович пришел на помощь Одоевским и самым делом: принял на себя и похороны:
   "на все погребальные я послал (пишет он), сколько Бог изволил, потому что впрямь узнал и проведал про вас, что опричь Бога на небеси, а на земли опричь меня, никого у вас нет". В конце утешительного послания царь своеручно приписал последние ласковые слова: "Князь Никита Иванович! не оскорбляйся, токмо уповай на Бога и на нас будь надежен"!
   Комментируя это письмо царя, С. Платонов заключает: "В этом письме ясно виден человек чрезвычайно деликатный, умеющий любить и понимать нравственный мир других, умеющий и говорить, и думать и чувствовать очень тонко".
   "...То же чувство деликатности, основанной на нравственной вдумчивости, сказывается в любопытнейшем выговоре царя воеводе князю Юрию Алексеевичу Долгорукому. Долгорукий в 1658 году удачно действовал против Литвы и взял в плен гетмана Гонсевского. Но его успех был следствием его личной инициативы: он действовал по соображению с обстановкой, без спроса и ведома царского. Мало того, он почему-то не известил царя вовремя о своих действиях и, главным образом, об отступлении от Вильны, которое в Москве не одобрили. Выходило так, что за одно надлежало Долгорукого хвалить, а за другое порицать. Царь Алексей находил нужным официально выказать недовольство поведением Долгорукого, а неофициально послал ему письмо с мягким и милостивым выговором. "Позволяем тебя без вести (то есть без реляции Долгорукого) и жаловать обещаемся", писал государь, но тут добавлял, что эта похвала частная и негласная; "и хотим с милостивым словом послать и с иною нашею государевою милостию, да нельзя послать: отписки от тебя нет, неведомо против чего писать тебе!" Объяснив что Долгорукий сам себе устроил "безчестье", царь обращается к интимным упрекам: "Ты за мою, просто молвить, милостивую любовь ни одной строки не писывал ни о чем!
   Писал к друзьям своим, а те - ей, ей! - про тебя же переговаривают да смеются, как ты торопишься, как и иное делаешь"..."Чаю, что князь Никита Иванович (Одоевский) тебя подбил; и его было слушать напрасно: ведаешь сам, какой он промышленник! послушаешь, как про него поют на Москве".
   Но одновременно с горькими укоризнами царь говорит Долгорукому и ласковые слова: "Тебе бы о сей грамоте не печалиться любя тебя пишу, а не кручинясь; а сверх того сын твой скажет, какая немилость моя к тебе и к нему!" ... "Жаль конечно тебя: впрямь Бог хотел тобою всякое дело в совершение не во многие дни привести... да сам ты от себя потерял!" В заключение царь жалует Долгорукого тем, что велит оставить свой выговор втайне: "а прочтя сию нашу грамоту и запечатав, прислать ее к нам с тем же, кто к тебе с нею приедет". Очень продумано, деликатно и тактично это желание царя Алексея добрым интимным внушением смягчить и объяснить официальное взыскание с человека, хотя и заслуженного, но формально провинившегося. Во всех посланиях царя Алексея Михайловича, подобных приведенному, где царю приходилось обсуждать, а иногда и осуждать проступки разных лиц, бросается в глаза одна любопытная черта. Царь не только обнаруживает в себе большую нравственную чуткость, но он умеет и любит анализировать: он всегда очень пространно доказывает вину, объясняет против кого и против чего именно погрешил виновный и насколько сильно и тяжко его прегрешение".
   
   V
   Еще более ярко выступает благородство Тишайшего Царя в его отношении к боярину А. Н. Ордин-Нащокину, у которого сбежал заграницу сын с казенными деньгами и государственными бумагами.
   Как поступил в подобном случае с своим сыном сын Тишайшего Царя
   - Петр I - мы хорошо знаем. Отец же Петра I , вскормленный религиозной культурой Московской Руси, стал утешать Ордин-Нащокина.
   "Горе А. Л. Ордин-Нащокина, - пишет С. Платонов, - по мнению Алексея Михайловича, было горше, чем утрата кн. Н. И. Одоевского. По словам царя, "тебе, думному дворянину, больше этой беды вперед уже не будет: больше этой беды на свете не бывает!" На просьбу пораженного отца об отставке царь послал ему "от нас, великого государя, милостивое слово".
   Это слово было не только милостиво, но и трогательно. После многих похвальных эпитетов "христолюбцу и миролюбцу, нищелюбцу и трудолюбцу" Афанасию Лаврентьевичу, царь тепло говорит о своем сочувствии не только ему, Афанасию, но и его супруге в "их великой скорби и туге". Об отставке своего "доброго ходатая и желателя" он не хочет и слышать, потому что не считает отца виноватым в измене сына". Царь сам доверял изменнику, как доверял ему отец: "Будет тебе, верному рабу Христову и нашему, сына твоего дурость ставить в ведомство и соглашение твое ему! и он, простец, и у нас, великого государя, тайно был, и не по одно время, и о многих делах с ним к тебе приказывали какова просто умышленного яда под языком его не видали!" Царь даже пытается утешить отца надеждою на возвращение не изменившего, яко бы, а только увлекшегося юноши. "А тому мы, великий государь, не подивляемся, что сын твой сплутал: знатно то, что с малодушия то учинил. Он человек молодой, хочет создания Владычна и творения руку Его видеть на сем свете; якоже птица летает семо и овамо и, полетав довольно, паки ко гнезду своему прилетает: так и сын ваш вспомянет гнездо свое телесное, наипаче же душевное привязание от Святого Духа во святой купели, и к вам вскоре возвратится!" Какая доброта и какой такт диктовали эти золотые слова утешения в беде, больше которой на свете не бывает!
   "И царь оказался прав, - пишет С. Платонов. - Афанасьев "сынишка Войка" скоро вернулся из далеких стран во Псков, а оттуда в Москву, и Алексей Михайлович имел утешение написать А. Л. ОрдинНащокину, что за его верную и радетельную службу он пожаловал сына его, вины отдал, велел свои очи видеть и написать по московскому списку с отпуском на житье в отцовские деревни".
   Письмо Алексея Михайловича к будущему патриарху Никону с описанием смерти Патриарха Иосифа, показывает, что у Тишайшего Царя в высокой степени была развита способность давать правильную нравственную оценку своим обязанностям и своему поведению с точки зрения нравственности:
   "Вряд ли Иосиф, - замечает С. Платонов, - пользовался действительно любовью царя и имел в его глазах большой нравственный авторитет. Но царь считал своею обязанностью чтить святителя и относиться к нему с должным вниманием. Потому он окружил больного патриарха заботами, посещал его, присутствовал даже при его агонии, участвовал в чине его погребения и лично самым старательным образом переписал "келейную казну" патриарха, "с полторы недели еже день ходил" в патриаршие покои, как душеприказчик. Во всем этом Алексей Михайлович и дает добровольный отчет Никону, предназначенному уже в патриархи всея Руси. Надобно прочитать сплошь весь царский "статейный список", чтобы в полной мере усвоить его своеобразную прелесть. Описание последней болезни патриарха сделано чрезвычайно ярко с полною реальностью, при чем царь сокрушается, что упустил случай по московскому обычаю напомнить Иосифу о необходимости предсмертных распоряжений". "И ты меня, грешного, прости (пишет он Никону), что яз ему не воспомянул о духовной и кому душу свою прикажет". Царь пожалел пугать Иосифа, не думая, что он уже так плох: "Мне молвить про духовную-то, и помнить: вот де меня избывает!" Здесь личная деликатность заставила царя Алексея отступить от жестокого обычая старины, когда и самим царям в болезни их дьяки поминали "о духовной". Умершего патриарха вынесли в церковь, и царь пришел к его гробу в пустую церковь в ту минуту, когда можно было глазом видеть процесс разложения в трупе ("безмерно пухнет", "лицо розно пухнет"). Царь Алексей испугался: "И мне прииде - пишет он помышление такое от врага: побеги де ты вон, тотчас де тебя, вскоча, удавит!... "И я, перекрестясь, да взял за руку его, света, и стал целовать, а во уме держу то слово: от земли создан, и в землю идет; чего боятися?... Тем себя и оживил, что за руку-ту его с молитвой взял!" Во время погребения патриарха случился грех: "да такой грех, владыка святый: погребли без звону!... а прежних патриархов со звоном погребали". Лишь сам царь вспомнил, что надо звонить, так уж стали звонить после срока. Похоронив патриарха, Алексей Михайлович принялся за разбор личного имущества патриаршего с целью его благотворительного распределения; кое-что из этого имущества царь распродал. Самому царю нравились серебряные "суды" (посуда) патриарха, и он, разумеется мог бы их приобрести для себя: было бы у него столько денег, "что и вчетверо цену-ту дать", по его словам.
   Но государя удержало очень благородное соображение: "Дай в том меня .владыко святый, прости (пишет царь Никону); немного и я не покусился иным судам, да милостию Божиею воздержался и вашими молитвами святыми. Ей-ей, владыко святый, ни маленькому ничему не точен!... Не хочу для того: се от Бога грех, се от людей зазорно, а се какой я буду прикащик:
   самому мне (суды) имать, а деньги мне платить себе же?!" Вот с какими чертами душевной деликатности, нравственной щекотливости и совестливости выступает перед нами самодержец XVII века, боящийся греха от Бога и зазора от людей и подчиняющий христианскому чувству свой суеверный страх!"
   VI
   Традиционная точка зрения историков-западников такова:
   Московская Русь к началу царствования Петра в политическом, культурном, военном и экономическом отношении находилась на краю бездны. Если бы не Петр, Московская Русь рухнула бы в эту бездну.
   Величие Петра заключается в том, что хотя и пытками и батогами, но он заставил жителей варварской Московии перенять от Европы начала европейской культуры. Вместо варварского Московского царства Петр в кратчайший срок создал по высоким образцам тогдашней Европы Российскую Империю. В этой европеизированной России все, абсолютно все, было выше по своей культуре, по своей морали, чем в допетровской Руси.
   Вся эта схема есть стопроцентная историческая ложь, в одних случаях бессознательная, в других случаях сознательная - но в обоих случаях вопиющая ложь. Московская Русь на краю бездны не находилась.
   Трафаретное изображение Московской Руси историками западного толка сводится к тому, что - Петр I :
   Над самой бездной На высоте, уздой железной Россию вздернул на дыбы.
   Целая плеяда историков, зачарованная ярким поэтическим сравнением Пушкина прошла мимо вопросов: а стояла ли Русь времен отца Петра I, Русь Тишайшего царя Алексея "над самой бездной"? И нужно ли было эту Русь вздергивать на дыбы, да еще уздой железной?
   Поэтому очень полезно посмотреть как же изображают состояние Руси при последнем Московском царе - Тишайшем Алексее сами историки западнического толка. Возьмем опять обширный курс лекций по русской истории С. Платонова, - горячего поклонника Петра I и всех его "реформ".
   Вот как он расценивает состояние Московской Руси при отце Петра.
   "...Царь Алексей Михайлович принимает в подданство Малороссию, ведет необыкновенно трудную войну за нее и оканчивает блестящей победой. Ослабевшая Польша и после царя Алексея продолжает уступать Москве: миром 1686 года отдает Москве навеки то, что временно уступила царю Алексею Михайловичу. Отношения созданные этим миром 1686 года унаследовал Петр: при нем ясно политическое преобладание России над Польшей".
   "...На бедную, еще слабую средствами Русь при Алексее Михайловиче, - пишет он, - обстоятельства наложили столько государственных задач, поставили столько вопросов, требовавших немедленного ответа, что невольно удивляешься исторической содержательности царствования царя Алексея Михайловича.
   Прежде всего внутреннее неудовлетворительное положение государства ставило правительству много задач юридических и экономических; выражаясь в челобитьях и волнениях (т. е. пользуясь как законными, так и незаконными путями), - при чем волнения доходили до размеров Разинского бунта, - оно вызвало усиленную законодательную деятельность, напряженность которой нас положительно удивляет. Эта деятельность выразилась в Уложении, в Новоторговом уставе, в издании Кормчей книги и, наконец, в массе частных законоположений".
   Знаменитое Уложение, или Свод всех законов по оценке С. Платонова был "не только сводом законов, но и реформой, давшей чрезвычайно добросовестный ответ на нужды и запросы того времени. Оно одно составило бы славу царствования Алексея Михайловича, но законодательство того времени не остановилось на нем".
   Правительство Тишайшего царя под его непосредственным руководством старалось идти в ногу с временем и решить целый ряд других проблем, которые выдвигала русская жизнь.
   "Рядом с крупными вопросами юридическими и экономическими, указывает С. Платонов, - поднялись вопросы религиозно-нравственные; вопрос об исправлении книг и обрядов, перейдя на почву догмата, окончился, как известно, расколом и вместе с тем сплелся с вопросом о культурных заимствованиях. Рядом с этим встал вопрос об отношениях церкви к государству, явно проглядывавший в деле Никона, в отношениях последнего к царю.
   Кроме внутренних вопросов назрел и внешний политический вопрос, исторически очень важный - вопрос о Малороссии. С ее присоединением начался процесс присоединения к Руси отпавших от нее областей, и присоединение Малороссии был первый шаг со стороны Москвы в деле ее исторической миссии, к тому же шаг удачный. До сих пор Литва и Польша играли в отношении Руси наступательную роль; с этих пор она переходит к Москве.
   Со всеми этими задачами Москва, еще слабая, еще не готовая к их решению, однако, справлялась; государство на долю которого приходилось столько труда, не падало, а росло и крепло, и в 1676 г. оно было совсем иным, чем в 1645 г.: оно стало гораздо крепче как в отношении политического строя, так и в отношении благосостояния.
   Только признанием за Московским государством способности к исторической жизни и развитию можно объяснить общие причины этого явления. Это был здоровый организм, имевший свои исторические традиции и упорно преследовавший сотнями лет свои цели".
   
   VII
   "XVII век был временем, когда Россия установила постоянное общение с западной Европой, завязала с ней более тесные, чем ранее, торговые и дипломатические связи, использовала ее технику и науку, воспринимала ее культуру и просвещение. Но это было именно общение, а не влияние и ни о какой подражательности не могло быть и речи. Учась и заимствуя, Россия развивалась самостоятельно и брала только то, что было нужно ей, и только тогда, когда это было необходимо для русского народа"
   - пишет историк Мавродин в своей биографии Петра I , "Это было время накопления сил русского народа, которое дало возможность в XVII веке осуществить подготовленные самим ходом исторического развития России, грандиозные реформы Петра".
   В основе это совершенно верная оценка положения существовавшего на Руси перед восшествием Петра. Да, Русь была готовой к реформам, она тянулась к ним, не будь Петра эти реформы сделал бы всякий другой царь, Но Руси были нужны простые реформы, а не чужебесие Петра, не вытекавшая из этого чужебесия революционная ломка всех сторон культуры Московской Руси На всем протяжении своего исторического развития русская государственность сохранила самоуправление крестьян (что давно уже отмечено немцем Гакст-гаузеном и поляком В. А. Мацеевским) и последовательно насаждала самоуправление сословное и всесословное (земское и городское).
   Русская государственность никогда не знала неподвижной и косной замкнутости сословий. В Московском государстве служилое сословие пополнялось из самых разнообразных общественных слоев.
   Тишайшему царю приходилось править Русью в очень тяжелую сложную эпоху. Последствия великой смуты не были еще изжиты.
   Московское государство только что начало оправляться от бедствий Смутного времени. Первые Романовы не шли в борьбе за лучшее будущее напролом, как Петр I . В этом отношении они действовали в традиционном духе великорусского племени, постепенно, медленно, но настойчиво. Искали решений исходя из реальных возможностей.
   "Своей привычкой колебаться и лавировать между случайностями жизни, - замечает В. О. Ключевский, - великоросс часто производит впечатление непрямоты, неискренности. Великоросс чисто думает надвое и это кажется двоедушием, но всегда идет к прямой цели, хотя часто и недостаточно обдуманной, но идет оглядываясь по сторонам, и потому походка его кажется уклончивой и колеблющейся. Только вороны прямо летают, говорит русская пословица. Природа и судьбы вели великоросса так, что приучили его выходить на прямую дорогу окольными путями.
   Великоросс мыслит и действует, как ходит. Кажется что можно придумать кривей великорусского проселка? Точно змея проползла, а попробуйте пройти прямее: только проплутаете и выйдете на ту же извилистую тропу".
   Это удивительно точное сравнение. Те пути и тропки, по которым брели великороссы в течение своей истории, почти всегда оказывались единственными, по которым они могли идти. Это всегда надлежало бы помнить историкам сурово осуждающим русский народ и русских царей, что они не шли по тем путям, по которым двигались европейские народы.
   И до Петра I Московские цари все время вели народ по пути заимствования необходимых элементов европейской культуры.
   Старый, вековой уклад жизни Московской Руси, в течение веков жившей обособленно от Запада, начинает разрушаться. Новые веяния с каждым днем все более и более проникают с Запада в Россию.
   Но между западничеством Алексея Михайловича и Петра I существует огромная разница. Хорошо объясняет эту разницу в своей книге "Исторический путь России" П.Ковалевский.
   "Во всем чувствуется разрушение старого уклада жизни, но все же, в этом разница западничества Алексея Михайловича и Петра Великого, все приспосабливается к русской жизни. Если Гурий Никитин и Сила Савин берут иностранные образцы, они их переделывают на русский лад.
   Ярославские церкви расписаны по гравюрам Пискатора, но трактовка остается православной. Это объясняется тем, что, несмотря на западничество, царь Алексей Михайлович глубоко православен и живет в церкви".
   Неправда, что только Петр начал приобщать русский народ к культуре. Усвоение западной культуры началось задолго до Петра. Западные ученые, архитекторы работали в России задолго до Петра, а посылку русских юношей за границу начал еще Борис Годунов. Но усвоение западноевропейской культуры шло естественным - нормальным путем, без крайностей. Москва и до Петра пыталась овладеть знаниями и техникой Европы. Но Москва до Петра действовала осторожно, как потом осторожно действовали императоры Японии, перенимая культуру Запада.
   "Москва пропиливала окно в Европу, тщательно и мудро отметая все национально и принципиально неприемлемое, технически ненужное и морально опасное. Петр, с его эпилептической нетерпеливостью, рубанул это "окно" так, что расшатались все скрепы нации".
   Петра все считают гением, но его "гениальные реформы" только исковеркали душу народа.
   Японский император Мутсухито, живший сто пятьдесят лет спустя Петра Великого, не был гением. Желая, чтобы японский народ усвоил технику Запада, он стал действовать также мудро и осторожно, как раньше действовала Москва. В результате Япония за пятьдесят лет стала страной сплошной грамотности и догнала технически Европу. А в результате реформ "гениального" Петра Россия до сих пор не догнала Европу в таком размере, в каком догнала ее Япония.
   Абсолютно все реформы Петра своими истоками уходили в прошлое, когда допетровская Русь еще свято верила, что она выше "Лютор и Латинян", что она носительница чистой идеи православия.
   Вывод, к которому приходит в своей книге современный западник П.
   Ковалевский о культурном развитии Московской Руси таков:
   "...XVIII век мог бы быть развитием и продолжением XVII и завершить перелом, если бы Петр ограничился теми реформами, которые являлись развитием преобразований предыдущих царствований.
   Россия восприняла бы новые условия жизни и использовала бы без ущерба для себя все, что было ценного и полезного на западе".
   "Москва, - сообщает С. Платонов, - не только присматривалась к обычаям западно-европейской жизни, но в XVII в. начала интересоваться и западной литературой, впрочем с точки практических нужд. В посольском приказе, самом образованном учреждении того времени, переводили вместе с политическими известиями из западных газет для Государя, и целые книги, по большей части руководства прикладных знаний. Любовь к чтению несомненно росла в русском обществе в XVII веке, - об этом говорит нам обилие дошедших до нас от того времени рукописных книг, содержащих в себе как произведения московской письменности духовного и мирского характера, так и переводные произведения. Подмечая подобные факты, исследователь готов думать, что реформа начала XVIII в. и культурной своей стороной далеко не была совсем уже неожиданной новинкой для наших предков".
   "...XVII век, - признается С. Платонов, - далеко не был временем застоя. Со времени Алексея Михайловича уже резкими чертами намечается начало преобразовательного периода в жизни Московского государства, является сознательное стремление к преобразованию начал нашей жизни, чего не было еще при Михаиле Федоровиче, когда правительство строило государство по старым до-смутным образцам".
   Отец Петра, Алексей Михайлович не был человеком, который тянул Московскую Русь в пучину политического и культурного застоя?
   "...Среди западников и старозаветных людей, - пишет С. Платонов, - не принадлежа всецело ни к тем, ни к другим, стоит личность самого царя Алексея Михайловича".
   Ответ, кажется, достаточно ясный и не дающий никакой возможности причислить царя Алексея к слепым любителям национальной ограниченности.
   Произошедшая в Англии революция и убийство Карла I оттолкнули царя Михаила от Англии. Память о смуте была слишком свежа, русский царь и общество не могло благосклонно относиться к заграничным смутьянам. Царь Михаил изгоняет англичан из Холмогор и обращается с протестом ко всем европейским королям "против злочинств английских немцев".
   Культурное сношение с Западом на некоторое время сокращается. Но в середине столетия, во время царствования отца Петра I, в силу ряда причин происходит снова поворот к Западу.
   Царь Алексей медленно, но твердо шел по пути сближения с Западом.
   "...Будучи глубоко религиозным, - сообщает С. Платонов, - царь думал вместе с тем, что не грешит, смотря комедию и лаская немцев. В глазах Алексея Михайловича театральное представление и общение с иностранцами не были грехом и преступлением против религии, но совершенно позволительным новшеством, и приятным, и полезным".
   "Отдавая дань удивления творческой инициативе Великого Преобразователя, - пишет Н. Евреинов в "Истории русского театра", - не лишне помнить, что Петр I был сыном замечательного по своеобычности царя Алексея Михайловича и что "яблочко от яблони не далеко падает".