Лбы их были татуированы тремя параллельными цветными полосками, а грудь тремя концентрическими кругами. Их желтые зубы были отточены, как клыки хищников, а большие и отвислые губы придавали еще более зверский вид их внешности.
   За ними плелись несколько сотен детей и женщин. Последние несли на головах всевозможный груз: кухонную посуду, домашнюю утварь и большие тюки слоновой кости. В приергарде шла сотня воинов, точно таких же, как и неродовой отряд. Они, по-видимому, больше опасались нападения и погони сзади, чем встречных врагов. Об этом свидетельствовало самое построение колонны. Так оно и было. Чернокожие спасались бегством от солдат белого человека, который так грабил и притеснял их, отнимая слоновую кость и резину, что в один прекрасный день они восстали на своих насильников, убили белого офицера и перебили весь маленький отряд его черного войска. После того они несколько дней объедались их мясом; но внезапно ночью другой, более сильный, отряд солдат напал на их поселок, чтобы отомстить за смерть своих товарищей.
   В ту зловещую ночь черные солдаты белого человека, в свой черед, в изобилии поели мяса, а жалкий остаток когда-то могущественного племени скрылся в мрачных джунглях-- на пути к неизвестности и свободе.
   Но то, что означало свободу и поиски счастья для этих чернокожих дикарей, несло ужас и смерть для многих из диких обитателей их новой страны.
   Три дня медленно пробирался отряд сквозь дебри непроходимого леса. Наконец, рано утром на четвертый день они добрались до небольшого участка близ речки, который казался менее густо заросшим, чем все местности, встреченные ими до тех пор.
   Здесь чернокожие пришельцы занялись постройкой жилищ. Через месяц ими уже была расчищена большая площадка, были выстроены хижины, кругом поселка вырос крепкий частокол; было посеяно просо, ямс и маис, и дикари зажили прежней жизнью в своей новой отчизне. Здесь не было ни бедных людей, ни черных войск; не было сборов ни слоновой кости, ни резиной для жестоких и корыстных хозяев.
   Но прошло немало месяцев прежде, чем черные отважились забраться подальше в леса, окружавшие их новый поселок. Многие из них уже пали жертвами старой Сабор. Джунгли были полны свирепыми и кровожадными кошками, львами и леопардами, и черные воины опасались уходить далеко от своих надежных палисадов.
   Но однажды Кулонга, сын старого вождя, Мбонги, зашел далеко к западу. Он острожно шел в густых зарослях, держа копье наготове, и крепко прижимал левой рукой к своему стройному черному телу длинный овальный щит.
   За спиной у него висел лук, а колчан был полон прямыми стрелами, старательно смазанными темным, смолистым веществом, благодаря которому даже легкий укол становится смертельным.
   Ночь застигла Кулонгу далеко от поселка отца, все на том же пути по направлению к западу. Он влез на разветвление большого дерева и устроил себе здесь нечто вроде площадки, на которой и улегся спать.
   На расстоянии трех миль к западу от него ночевало племя Керчака.
   На следующее утро с зарею обезьяны поднялись и разбрелись по джунглям в поисках пищи. Тарзан, по своему обыкновению, пошел к хижине. Он хотел по дороге найти какую-нибудь дичь и насытиться раньше того, как он доберется до берега.
   Обезьяны разошлись по окрестностям в одиночку, подвое и по-трое по всем направлениям, но все же старались держаться поблизости друг от друга, чтобы в случае опасности можно было крикнуть и быть услышанным.
   Кала медленно брела по слоновой тропе в направлении к западу и была поглощена переворачиванием гнилых веток, в поисках грибов и съедобных насекомых. Вдруг какой-то странный шум привлек ее внимание.
   Впереди нее на протяжении пятидесяти ярдов путь шел совершенно открытый, и она из своего лиственного туннеля увидела подкрадывающуюся фигуру страшного, невиданного существа.
   Это был Кулонга.
   Кала не стала терять времени на разглядывание его, она повернулась и быстро двинулась назад по тропе. С ее стороны это вовсе не было бегством. По обыкновению своих соплеменников, которые благоразумно уклоняются от нежелательных столкновений, пока в них не заговорит страсть, она стремилась не убежать от опасности, а избежать ее.
   Но Кулонга не отставал... Он почуял мясо... Он мог убить ее и отлично поесть в этот день. И он бежал за Калой с копьем, уже занесенным для удара.
   На повороте тропы Кале удалось было скрыться, но Кулонга опять заметил ее на прямом участке. Рука, держащая копье, откинулась далеко назад, и мускулы в одно мгновение напряглись под гладкой кожей. Затем рука выпрямилась, и копье полетело в Калу. Но удар был плохо рассчитан. Копье только оцарапало ей бок.
   С криком ярости и боли бросилась обезьяна на своего врага. И в то же самое мгновение деревья затрещали под тяжестью ее товарищей. Племя уже спешило сюда, прыгая с ветки на ветку в ответ на крик Калы.
   Кулонга с невероятной быстротой выхватил лук из-за плеч и вложил в него стрелу. Далеко оттянув тетиву, он послал отравленный метательный снаряд прямо в сердце огромного человекоподобного зверя.
   И Кала с ужасающим воплем упала ничком на глазах всех изумленных членов своего племени.
   С ревом и воем кинулись обезьяны на Кулонгу, но осторожный дикарь помчался вниз по тропе, словно испуганная антилопа. Он достаточно знал о свирепости этих диких, волосатых людей, и его единственным желанием было как можно больше увеличить пространство между собою и ими.
   Обезьяны преследовали его на довольно далеком расстоянии, стремительно прыгая по деревьям, но, наконец, одна за другой, они бросили погоню и вернулись к месту трагедии.
   Никто из них до сих пор не видал другого человека, кроме Тарзана, и потому все смутно удивлялись, что это за странное существо появилось в их джунглях.
   Вдали на берегу, около маленькой хижины, Тарзан слышал слабые отзвуки стычки. И догадавшись, что с его племенем случилось нечто серьезное, он поспешил туда, где раздавался шум борьбы.
   Когда он добежал до места происшествия, то он застал здесь все племя. Обезьяны в большом волнении кричали и суетились вокруг тела его убитой матери.
   Горе и злоба Тарзана были безграничны. Он несколько раз проревел свой страшный боевой клич и бил себя в грудь сжатыми кулаками, а потом бросился на труп Калы и горько рыдал над ней, изливая скорбь своего одинокого сердца.
   Утрата единственного существа во всем мире, питавшего к нему дружбу и нежность, была действительно великим несчастьем для него. Что из того, что Кала была свирепым и страшным зверем! Для Тарзана она была нежной, близкой, а потому и прекрасной.
   Не сознавая того сам, он расточал ей все то почитание, уважение и любовь, которые всякий английский мальчик питает к своей родной матери. Тарзан никогда не знал иной матери и безмолвно отдал Кале все, что принадлежало бы прекрасной леди Элис, если бы она была в живых.
   После первого взрыва отчаяния, Тарзан опомнился и взял себя в руки. Расспросив соплеменников, бывших свидетелями убийства Калы, он узнал все, что их бедный лексикон позволял передать ему.
   Однако, и этого было вполне достаточно. Он узнал, что странная, безволосая черная обезьяна с перьями, растущими из головы, бросила в Калу смерть из гибкой ветки и затем бежала с быстротой оленя Бары по направлению к восходящему солнцу.
   Тарзан вскочил и, забравшись на ветки, быстро понесся по лесу. Он хорошо знал все изгибы слоновой тропы, по которой бежал убийца, и шел напрямик по джунглям, чтобы пересечь дорогу черному воину, который не мог идти иначе, как по извилистым изгибам.
   На бедре Тарзана висел нож, унаследованный им от отца, а на плечах лежала его длинная веревка, свитая в круги.
   Через час человек-обезьяна снова спустился на тропу и принялся внимательно осматривать землю.
   В тонкой грязи на берегу крошечного ручейка он нашел такие следы ног какие во всех здешних лесах оставлял лишь он, но они были гораздо крупнее его следов. Сердце Тарзана сильно забилось. Неужели он преследует человека, представителя своей собственной породы?
   Здесь были две дорожки следов указывающие на противоположные направления.
   Итак, жертва, за которой он гнался, прошла здесь и вернулась той же тропой. Вглядевшись в более свежий след, Тарзан заметил маленькую частицу земли, которая катилась с края одного из следов в его углубление, -- это значило, что след был совсем свежий и что таинственное существо, за которым гнался Тарзан, прошло здесь только что.
   Тарзан снова вскочил на деревья и быстро, почти бесшумно понесся высоко над тропой.
   Он не пробежал и мили, как действительно увидел черного воина. Воин стоял на открытой поляне. В руке у него был его гибкий лук со стрелою, которую он готов был спустить.
   Против него стоял готовый кинуться вепрь Хорта, с опущенной головой и с покрытыми пеной клыками.
   Тарзан с удивлением смотрел на странное чернокожее существо. Оно так походило на него общим обликом и все же отличалось лицом и цветом кожи. Правда, в книжках своих он встречал рисунки, изображавшие негра, дикаря, но как непохожи были те мертвенные отпечатки на это лоснящееся, черное, ужасное существо, дышавшее жизнью!
   К тому же, этот человек с туго натянутым луком напомнил Тарзану не столько "негра", сколько "стрелка" из его иллюстрированного букваря:
   С С начинается стрелок.
   Как все это было удивительно! Тарзан пришел в такое возбуждение от своего открытия, что чуть было не выдал своего присутствия.
   Но на полянке перед его глазами происходило нечто совсем новое и невиданное.
   Мускулистая рука сильно натянула тетиву; вепрь бросился вперед, и тогда черный человек спустил маленькую отравленную стрелу. И Тарзан увидел, как стрела полетела с быстротой молнии и вонзилась в щетинистую шею вепря.
   Едва стрела была спущена с тетивы, как Кулонга положил на нее вторую, но не успел спустить ее, как вепрь стремительно бросился на него. Тогда чернокожий перескочил через зверя одним прыжком, с неимоверной быстротою всадил в спину Хорте вторую стрелу и почти мгновенно вскочил на дерево.
   Хорта повернулся, чтобы еще раз броситься на врага, сделал несколько колеблющихся шагов, словно удивившись чему-то; качнулся и упал на бок. Несколько мгновений мышцы его еще судорожно сокращались, но скоро он уже лежал неподвижно.
   Кулонга слез с дерева.
   Ножом, висевшим у него на боку, он вырезал на теле вепря несколько больших кусков. Он ловко и быстро развел огонь посреди тропы и стал жарить и есть это мясо. Остальную часть вепря он оставил там где она лежала.
   Тарзан крайне заинтересовался всем виденным. Желание убить яростно пылало в его свирепой груди, но желание научиться кое-чему новому было еще сильнее. Он решил выследить это дикое существо и узнать, откуда оно явилось. Убить его он решил на досуге когда-нибудь потом, когда лук и смертоносные стрелы будут отложены в сторону.
   Покончив свою еду, Кулонга исчез за ближайшим поворотом тропы, а Тарзан спокойно спустился на землю. Своим ножом он тоже отрезал несколько кусков мяса от туши Хорта, но не стал их жарить.
   Тарзан видел и прежде огонь, но только когда Ара, т. е. молния, сжигала какое-нибудь большое дерево. Но для Тарзана было непостижимо, чтобы какое-нибудь существо из джунглей могло добывать красно-желтые острые клыки, пожирающие деревья и ничего не оставлявшие после себя, кроме тонкой пыли. А для чего черный воин испортил свое восхитительное кушанье, отдав его в зубы огню, -- было уже совершенно вне понимания Тарзана. Быть может, Ара была союзницей стрелка, и он делил с нею свою пищу?
   Уж конечно он, Тарзан, никогда не, испортит так глупо хорошего мяса. Поэтому он поел попросту и без затей сырого кабана. Остальную же часть туши зарыл близ тропы так, чтобы можно была ее найти после своего возвращения.
   Вдоволь покушав, лорд Грейсток вытер жирные, пальцы о свои голые бедра и снова отправился по следам Кулонги, сына вождя Мбонги. В это же самое время в далеком Лондоне лорд Грейсток, младший брат настоящего лорда Грейстока, отослал обратно клубному повару поданные ему котлеты, заявив, что они недожарены. А потом, окончив свой обед, окунул пальцы в серебряный сосуд, наполненный душистой водой, и вытер их куском белоснежного камчатного полотна.
   Весь день выслеживал Тарзан Кулонгу, летал над ним по веткам, словно злой дух лесов. Еще два раза видел он, как Кулонга метал свои стрелы: один раз в Данго, гиену, а другой раз в мартышку Ману. В обоих случаях животное умирало почти мгновенно. Яд Кулонги, очевидно, был свеж и очень силен.
   Тарзан много думал об этом изумительном способе убийства в то время, как, раскачивая ветки, он следовал за чернокожим воином в безопасном расстоянии от него. Он понимал, что маленький укол стрелы не мог сам по себе так быстро убивать диких обитателей джунглей. Лесные звери бывали в сражениях со своими врагами истерзаны, расцарапаны, изгрызаны в кровь самым страшным образом -- и тем не менее часто выживали.
   Нет, в этих маленьких деревянных щепочках крылось что-то таинственное. Недаром же одной царапиной они могли причинять смерть. Тарзан должен обследовать это дело.
   В ту ночь Кулонга опять спал в разветвлении большого дерева. А высоко над ним притаился Тарзан.
   Когда Кулонга проснулся, то увидел, что его лук и стрелы исчезли. Черный воин был взбешен и испуган. Больше испуган, чем взбешен. Он обыскал землю под деревом, осмотрел все ветки, но нигде не было и следа ни лука, ни стрел, ни таинственного ночного грабителя.
   Панический страх охватил Кулонгу. Он был безоружен! Ведь он оставил свое копье в теле Калы. А теперь, когда его лук и стрелы пропали, он был совсем беззащитен. У него оставался лишь нож. Его единственной надеждой на спасение было -- как можно скорее добраться до селения Мбонги.
   Он был уверен, что поселок недалеко, и быстрой рысью пустился по дороге.
   Тогда из густой зелени непроницаемой листвы, на расстоянии нескольких ярдов от него, показался Тарзан и спокойно понесся за ним по деревьям.
   Лук и стрелы Кулонги были крепко привязаны им к вершине гигантского дерева. У подножия этого дерева Тарзан срезал острым ножом полосу коры со ствола, и повыше надломил ветку. Это были отметки, которыми он обозначал те места, где у него хранились какие-либо запасы.
   Кулонга продолжал свое путешествие, а Тарзан все ближе и ближе пододвигался к нему, пока, наконец, не оказался почти над головой чернокожего. Он держал теперь наготове в правой руке свою сложенную кольцом веревку.
   Тарзан только потому откладывал этот момент, что ему очень хотелось выследить, куда направляется черный воин, и вскоре он был вознагражден за терпение: перед ним открылась внезапно большая поляна, на которой виднелось множество странных логовищ. Лес кончился, и между джунглями и поселком тянулись около двести ярдов обработанного поля.
   В этот момент Тарзан находился прямо над головой Кулонги. Ему надо было действовать быстро, иначе добыча могла ускользнуть. Жизнь в джунглях приучила Тарзана во всех критических обстоятельствах, так часто возникавших перед ним, действовать с молниеносной быстротой прежде еще, чем мысль созрела.
   И вот, когда Кулонга выступил на простор из лесной чащи, тонкие извилистые круги веревки полетели на него с нижней ветки могучего дерева у самой окраины полей Мбонги. И прежде, чем сын вождя успел сделать несколько шагов по открытому месту, ловкая петля стянула ему шею.
   Тарзан, обезьяний приемыш, так сильно дернул свою добычу, что крики испуга были мгновенно подушены в горле Кулонги. Быстро перебирая руками веревку, Тарзан тянул отчаянно упиравшегося чернокожего, подтащил его к дереву и повесил его в воздухе за шею. Затем он взобрался повыше и втащил все еще бившуюся жертву в густой шатер листвы. Он крепко привязал веревку к громадному суку, спустился и всадил свой охотничий нож в самое сердце Кулонги. Кала была отомщена.
   Тарзан тщательно осмотрел чернокожего. Никогда еще не видел он человеческого существа. Нож с ножнами и поясом немедленно привлекли его внимание, и Тарзан забрал их себе. Медный обруч тоже понравился ему, и он надел его себе на ногу. Затем он пришел в восхищение от татуировки на груди и на лбу дикаря, полюбовался на остро отточенные зубы, осмотрел и присвоил себе головной убор из перьев. После всего этого Тарзан решил пообедать, так как он был голоден, а здесь имелось мясо -- мясо убитой им жертвы. Этика джунглей позволила ему есть это мясо.
   Можем ли мы судить его? И какое мерило могли бы мы приложить к этому человеку-обезьяне, с наружностью и мозгом английского джентльмена и с воспитанием дикого зверя?
   У него даже не мелькнула никогда мысль съесть Тублата, которого он ненавидел и который ненавидел его, хотя он и убил его в честном бою. Это было бы для него так же возмутительно, как людоедство для нас.
   Но кто был ему Кулонга, что его нельзя было съесть так же спокойно, как вепря Хорту или оленя Бару? В глазах Тарзана он был просто одним из тех бесчисленных диких существ, которые нападали друг на друга для удовлетворения голода.
   Но какое-то странное сомнение внезапно остановило Тарзана. Может быть, благодаря своим книгам, он понял, что перед ним был человек? Может быть, он догадался, что "стрелок" тоже человек?
   Едят ли люди людей? Этого он не знал. Чем же объяснялось его колебание? Он сделал усилие над собой, желая отрезать мясо Кулонги, но им овладел внезапный приступ тошноты. Тарзан не понимал, что с ним. Он знал только, что он не в состоянии попробовать мяса черного человека.
   Наследственный инстинкт, воспитанный веками, овладел его нетронутым умом и уберег Тарзана от нарушения того всемирного закона, о самом существовании которого он не знал ничего.
   Он быстро спустил тело Кулонги на землю, снял с него петлю и вновь взобрался на деревья.
   X
   ТЕНИ СТРАХА
   Усевшись на высокой ветке, Тарзан рассматривал селение состоявшее из тростниковых хижин. За ними тянулись возделанные поля.
   В одном месте лес подходил к самому поселку. Заметя это, Тарзан направился туда, привлеченный каким-то лихорадочным любопытством. Ему так хотелось посмотреть животных своей породы, узнать, как они живут, и взглянуть поближе на странные логовища, в которых они обитают.
   Жизнь среди свирепых тварей леса невольно заставляла его видеть врагов в этих чернокожих существах. Хотя они и походили на него своим внешним видом, Тарзан нисколько не заблуждался относительно того, как встретят его эти первые виденные им люди, если откроют его.
   Тарзан, приемыш обезьяны, отнюдь не страдал сентиментальностью. Он ничего не знал о. братстве людей. Все, кто только не принадлежали к его племени, были его исконными врагами, с самыми лишь незначительными исключениями, вроде, например, слона Тантора.
   Он сознавал все это без злобы и ненависти. Умерщвление -- закон того дикого мира, в котором он жил. Удовольствий в его первобытной жизни было мало, и самыми большими из них были охота и убийство. Но Тарзан и за другими признавал право иметь такие же удовольствия и желания, даже в том случае, если он сам становился предметом их посягательств.
   Его странная жизнь не сделала его ни угрюмым, ни кровожадным. То обстоятельство, что он убивал с радостным смехом, -- вовсе не доказывало его прирожденной жестокости. Чаще всего он убивал, чтобы добыть пищу. Правда, будучи человеком, он убивал иногда и для своего удовольствия, чего не делает никакое другое животное. Ведь из всех созданий в мире одному лишь человеку дано убивать бессмысленно, с наслаждением, только ради удовольствия причинить страдания и смерть.
   Когда Тарзану приходилось убивать из мести или для самозащиты, он это делал спокойно, без угрызений совести. Это был простой деловой акт, отнюдь не допускавший легкомыслия.
   И потому теперь, когда он осторожно приближался к поселку Мбонги, он просто и естественно приготовился к тому, чтобы убивать или быть убитым, если его откроют. Он крался чрезвычайно осторожно, так как Кулонга внушил ему глубокое уважение к маленьким острым деревянным палочкам, так верно и быстро приносившим смерть.
   Наконец, Тарзан добрался до большого, необычайно густо-лиственного дерева, с ветвей которого свисали тяжелые гирлянды гигантских ползучих растений. Он притаился в этом непроницаемом убежище, приходившемся почти над самой деревней, и стал созерцать все происходившее внизу под ним, изумляясь каждой подробности этой новой для него и диковинной жизни.
   Голые ребятишки резвились на деревенской улице. Женщины толкли сушеное просо в грубых каменных ступах или пекли из муки лепешки. Вдали, на полях, другие женщины копали землю мотыгами, пололи и жали.
   Какие-то странные, торчащие подушки из сушеной травы закрывали их бедра, и у многих были медные и латунные запястья с гремучими кольцами. На черных шеях висели забавно свитые круги проволоки. Вдобавок у многих в носы были вдеты огромные кольца.
   Приемыш обезьяны смотрел с возрастающим изумлением на этих странных созданий. Он увидел также и мужчин, которые дремали в тени. А на самом краю открытой поляны Тарзан заметил вооруженных воинов. Они, очевидно, охраняли поселок от неожиданного нападения врага.
   Ему бросилось в глаза, что трудились одни женщины. Никто из мужчин не работал ни в поселке, ни на полях.
   Наконец, глаза Тарзана остановились на старухе, сидевшей внизу прямо под ним.
   Перед нею, на маленьком костре, был прилажен небольшой котелок, и в нем кипела густая, красноватая, смолистая масса. Рядом лежала груда отточенных деревянных стрел. Женщина брала их одну за другой, обмакивала в дымящуюся массу их острия и складывала на узкие козлы из веток, стоявшие по другую сторону костра.
   Тарзан пришел в большое волнение. Пред ним раскрывалась тайна разрушительной силы маленьких метательных снарядов Стрелка. Он заметил, что женщина очень старается не коснуться руками кипящего в котле вещества; и один раз, когда крошечная капля брызнула ей на палец, она немедленно окунула его в сосуд о водой и быстро стерла маленькое пятнышко пучком листьев.
   Тарзан не имел никакого понятия о ядах, но его острое соображение подсказало ему, что убивает именно это смертельное вещество, а не маленькая стрела, которая только несет страшный состав в тело жертвы.
   Ему страстно захотелось получить побольше этих маленьких смертоносных лучинок! Если бы женщина хоть на минуту оставила свою работу, он бы сейчас же спустился на землю и сумел захватить пучок стрел и снова вернуться на дерево прежде, чем она успела бы вздохнуть. Он уже обдумывал, как отвлечь ее внимание, как вдруг дикий крик донесся с конца открытой поляны. Тарзан взглянул туда. Под деревом, на том самом месте, где час тому назад был умерщвлен убийца Калы, стоял черный воин.
   Воин кричал и размахивал над головою копьем. По временам он указывал на что-то лежащее у его ног.
   Весь поселок мгновенно поднялся. Вооруженные люди выбегали из хижин и мчались, сломя голову, через поля к возбужденному воину. За ними побрели старики, побежали женщины, дети, и в мгновение селение опустело.
   Тарзан, обезьяний приемыш, понял, что они нашли труп его жертвы, но совсем не это интересовало его сейчас. В деревне не осталось никого, кто мог бы помешать ему набрать соблазнявший его запас стрел. Быстро и безмолвно спустился он на землю около котла с ядом. С минуту он стоял неподвижно, с интересом рассматривая селение своими живыми, блестящими глазами. Не было видно никого. Взгляд его остановился на открытой двери ближайшей хижины. Тарзану захотелось заглянуть в нее, и он осторожно подошел к строению с низкой крышей.
   Сперва он постоял у входа, чутко прислушиваясь. Ни звука! Тогда он скользнул в полумрак хижины.
   По стенам висело оружие -- длинные копья, странного вида ножи и два узких щита. В середине хижины стоял котел, а у дальней стены лежала подстилка из сухих трав, покрытая плетеными циновками, очевидно служившими владельцам постелью и одеялом. На полу лежало несколько человеческих черепов.
   Тарзан не только ощупал каждый предмет, но и перенюхал их, потому что он "видел" главным образом своими высокоразвитыми ноздрями. Он решил было взять одно из длинных острых копий, снятых со стены, но не мог захватить всего за раз из-за стрел, которые ему непременно хотелось унести. Он снимал со стены одну вещь за другой и складывал их в груду посередине комнаты. Поверх всего он поставил перевернутый котелок, а на котелке водрузил один из ухмыляющихся черепов и надел на него головной убор убитого им Кулонги.
   Затем он отошел в сторону, чтобы полюбоваться на свое произведение, и усмехнулся. Приемыш обезьян любил шутить.
   Но в то же мгновение он услышал снаружи множество голосов; раздавался долгий жалобный вой и громкие причитания. Тарзан встревожился.
   Не слишком ли долго пробыл он здесь? Быстро выскочив из дверей, он взглянул вдоль улицы по направлению к воротам.
   Туземцев еще не было видно, хотя он ясно слышал, что они приближаются полями. Голоса их раздавались где-то совсем близко.
   Как молния прыгнул он к груде стрел. Ухватив все, что можно было унести одной рукой, он опрокинул ногой кипящий котел и исчез в листве дерева как раз в тот момент, когда первый дикарь уже входил в ворота на другом конце поселка. Качаясь на ветке, как дикая птица, готовая слететь при первой опасности, Тарзан стал наблюдать за тем, что теперь происходит в деревне.