Александр Чернобровкин
Морской лорд
Второй роман из цикла «Вечный капитан»
Том 1

1

   Холод сковывает не только тело, но и мозги. Я привык думать в любой ситуации, даже тогда, когда и не следовало бы. А сейчас не получается. Любая попытка подумать обрывается жестяным словом «холодно». Я, обхватив обломок утлегаря, как любимую женщину, дрейфую вместе с ним среди высоких волн. Они плавно, заботливо понимают и опускают меня, поднимают и опускают. От их убаюкивания хочется заснуть. Я гоню сон, пытаясь подумать о чем-нибудь теплом. Попытка сразу пресекается словом «холодно». Как ни странно, холод я чувствую только ушами, носом, щеками, губами. Последние свело так, что не смог бы позвать на помощь. Остальные части головы не мерзнут. Может, потому, что привык зимой ходить без головного убора. И тело не мерзнет. Даже та часть его, которая над водой. Я пытаюсь делать так, чтобы как можно большая часть тела была над водой. В воде кажется теплее, но на самом деле она интенсивнее высасывает тепло. Статистика кораблекрушений показывает, что чаще выживают те, кто менее погружен в воду. И кто борется до конца. Я еще борюсь, даже не смотря на то, что не могу думать.
   Сперва я решил, что мне показалось. Но нет, это был берег. Низкий и серый, он был похож на нижнюю кромку темных туч, которые уплывали вдаль. А он приближался. Сравнительно быстро. Значит, меня несло приливное течение. Надо успеть добраться до берега до окончания прилива, иначе меня понесет в обратную сторону. Я погрузился в воду, разогнув ноги. До этого был в позе эмбриона, чтобы сохранять тепло. Ноги мои не достали до дна. Придется подождать, когда течение снесет меня ближе к берегу. Если этого не случится до высшей точки прилива, тогда разденусь и поплыву. Пока раздеваться не хотелось.
   Я опять опустил ноги вниз, дна не достал. Хотел сжаться в комок, а потом решил помочь течению. Любая работа, конечно, повышает расход тепла, но берег казался таким близким. И я забултыхал ногами, а когда они размялись, стали послушнее, начал отталкиваться ими, как при плавании брасом. Устав, опускал их, меряя глубину. Отдохнув, вновь помогал течению. Опустив ноги в очередной раз, коснулся ими мягкого илистого грунта. И сразу одернул, испугавшись непонятно чего. Коснулся во второй раз. Мои сапоги по косточки погрузились в ил. Не отпуская обломок утлегаря, я побрел к берегу. Приливное течение подталкивало меня. То ли из-за вязкого дна, то ли из-за усталости, но я еле передвигал ноги. И утлегарь боялся отпустить. Добрел с ним до глубины, на которой, даже стоя на четвереньках, я мог держать голову над водой. В таком положении и выбрался на сушу. Сил хватило на то, чтобы преодолеть еще метров десять. Там я упал ниц на холодную и сырую землю. От нее пахло водорослями и еще каким-то странным запахом, который казался знакомым, но я никак не мог вспомнить, где сталкивался с ним раньше. И тут меня начало колотить. Даже губы, которыми я всего несколько минут назад не мог пошевелить, теперь тряслись, как у параноика. Надо вставать и идти, искать людей, их жилье, где можно будет согреться. Только вот силенок не хватало.
   Человеческий голос я сперва принял за галлюцинацию. Открыв глаза, повернул голову влево, откуда он послышался. И увидел маленькие ступни, испачканные илом. Над ними, чуть выше сустава, заканчивался подол рубахи из грубого холста, не новой и не свежей. Сантиметров на пять ниже коленей заканчивался подол какой-то верхней одежды из шерсти. Что там выше – не видел, не мог повернуть голову. Но это явно девушка или молодая женщина.
   Она опять что-то сказала и подошла ближе. Язык незнакомый, хотя отдельные слова напоминали латынь. Хотел ответить, но губы тряслись так, что слова застряли. Собрав все силы, я перевернулся на правый бок. Передо мной стояла девушка лет шестнадцати-семнадцати. Среднего роста и сложения. Густые темно-каштановые волосы заплетены в две длинные и толстые косы, перекинутые на грудь. Глаза голубые. Мордашка красивая и, я бы даже сказал, интеллигентная, если бы не бедная одежда и корзина, прижатая левой рукой к боку.
   – Помоги встать, – на латыни попросил девушку дрожащим голосом, протянув к ней руку.
   Поняла она мои слова или догадалась по жесту, но поставила корзину на землю, схватила мою руку двумя своими и потянула на себя. Я сел, продолжая дрожать. На колени встал сам, но во весь рост – с помощью девушки. И, если бы она не поддержала меня, упал бы. Я обхватил ее за плечи и сказал:
   – Помоги, и я тебе щедро заплачу, – и, чтобы было понятнее, добавил: – Золото. Солид. Номисма.
   Она кивнула головой и, обернувшись, что-то крикнула. Метрах в ста от нас стояла с такой же корзиной девушка на год-два моложе и похожая на мою помощницу. Наверное, сестра. Мы со старшей пошли сначала вдоль берега моря. Младшая забрала корзину сестры, вставила одну в другую и последовала за нами. Впереди, в зоне прибывающего прилива, покачивались на волнах две лодки, четырехвесельные, с бортами, обшитыми внахлест. Каждая из лодок была привязана между двумя вбитыми в дно столбами. Таких пар столбов было еще с десятка полтора. Наверное, остальные лодки пока не вернулись с лова. На берегу, вне зоны прилива, лежал перевернутый вверх килем баркас длинной метров десять и шириной метра три. Корпус, тоже собранный внахлест, рассохся. Корма острая, руля нет. Возле баркаса мы повернули и пошли вверх по пологому склону.
   Примерно в полукилометре от берега находилась деревня, обнесенная валом высотой метров пять с частоколом поверху. Вал порос молодой зеленой травой, а бревна частокола были темно-серого цвета. В валу был разрыв шириной метра три, к который вел к открытым воротам. Над воротами располагалась деревянная надстройка. С натяжкой ее можно было бы назвать башней. Там под навесом стоял парень лет пятнадцати с длинным луком, похожим на гуннский. Он что-то крикнул кому-то в деревне.
   Когда мы с девушкой вошли на территорию деревни, у ворот нас встретили трое взрослых мужчин, двое с составными луками, которые были длиннее их роста, а один с копьем, которое держал двумя руками, потому что на правой отсутствовали указательный и средний пальцы. Все трое ростом не больше метр шестьдесят пять сантиметров, в простой одежде – рубаха, порты длиной чуть ниже колена, накидка, закрепленная на левом плече, и невысокий колпак, скорее всего, из войлока. Лица с короткими бородами и усами. У одного из лучников, лет тридцати пяти, рослого и светловолосого, на поясе висел короткий меч в деревянных ножнах. Второму было явно под семьдесят, седой и хромой на правую ногу: перелом ниже колена сросся неправильно. Он что-то спросил мою помощницу. Как догадываюсь, кто я такой и откуда взялся? Язык похож на валлийский.
   Девушка заговорила быстро и настойчиво. Было заметно, что она боится, что с ней не согласятся. Я хотел и им сказать, что заплачу, но подумал, что ради денег меня и грохнут сразу. Если смогут. На ремне у меня висел кинжал. Он стал настолько привычен, что я никогда не отцеплял кинжал от ремня. Много с ним не повоюешь, однако отучу кого-нибудь из этих нападать на человека в беде. Если, конечно, смогу вытянуть кинжал из ножен трясущимися руками. Видимо, моя тряска и слова девушки произвела впечатление на мужчин, потому что они опустили оружие.
   Хромой спросил меня:
   – Норманн?
   Я помотал отрицательно головой.
   – Сакс? – спросил он.
   – Рус, – ответил я.
   Мужчины переглянулись.
   – Византия, ромей, – сказал я.
   Надеюсь, римляне здесь набедокурили не так сильно, что обиды не забылись за век с лишним, как они убрались из этих мест.
   Видимо, к римлянам здесь относились неплохо, потому что мужчины обменялись несколькими фразами, в которых повторялись слова «Византия» и «ромей», после чего разрешили нам с девушкой идти дальше. Караульному приказали закрыть ворота, чем он сразу и занялся. Видимо, уже вечер. Пасмурное небо делало все вокруг таким серым, что трудно определить, какая сейчас часть суток.
   Деревня была неправильной круглой формы. Домов тридцать, расположенных двумя кольцами. Каждый был П-образной формы, причем боковые стороны раза в два короче средней. Все постройки из дерева, щели замазаны глиной, крыши соломенные. Ни ворот, ни заборов. Деревню делила на две равные части главная улица, которая вела к противоположным воротам, точно таким же. Пока мы шли по улице, из каждого дома выходили люди и молча смотрели на нас. Женщины и дети. Мужчин больше ни одного не видел, только подростки, причем самые старшие такого же возраста, как караульный. В центре деревни была площадь, а на ней колодец с «журавлем» – подъемным устройство в виде длинной жерди с противовесом из камней. Мы пересекли площадь, зашли во двор, который, как мне показалось, был пошире остальных. Там нас встретила женщина лет сорока с небольшим. Когда-то она была красива. Въевшиеся в ее лицо суровость и ожидание от жизни только подлян, делали женщину похожей на русских деревенских баб. Чуть позади нее стояла девочка лет четырнадцати, наверное, младшая дочка. Женщина, ничего не сказав, зашла в дом. За ней – мы с моей помощницей. Следом вошли средняя и младшая дочери. Корзины остались на улице.
   Дом оказался просторнее, чем выглядел снаружи. В середине, ближе к противоположной от двери стене был сложен из камней очаг высотой с метр, в котором горели дрова. Трубы не было, дым выходил через дыру в крыше, направленную не вверх, а вбок, чтобы дождь по попадал в дом. Поэтому большая часть дыма оставалась внутри. Я даже закашлялся. Пол глиняный, утрамбованный. Слева и справа от очага на стене полки, на которых посуда, глиняная и деревянная, простой работы и мало. Небольшой стол на козлах, видимо, разборной. Возле него две лавки. Рядом с очагом – три низенькие скамеечки. На таких же я сидел в детстве, когда приходил в гости к деду по матери. По обе стороны от очага у стены – две лежанки с соломой вместо матрацев, накрытой коротко остриженными овчинами. Свет проникал только через небольшое прямоугольное отверстие справа от двери, да еще пламя очага подсвечивало, поэтому в доме был полумрак. Я вдруг вспомнил, что видел похожие жилища у тавров. Может, они дальние родственники валлийцев?
   Женщина что-то сказала мне и жестом показала, чтобы разделся. Трясущимися руками я еле справился с застежками. Снял все, кроме шелковых длинных трусов или, поскольку в шестом веке не насилии нижнего белья, штанов. Потом снял и их. Оставил при себе только ремень с кинжалом и тубус с картой. Как ни странно, она не намокла. В отличие от десяти золотых солидов, которые именно на такой случай лежали в потайном кармане внутри ремня, но им это не страшно. Доставать их не стал: незачем вводить людей во искушение. Женщина показала мне, чтобы ложился на лежанку, ближнюю к очагу. Я лег на овчину, постеленную поверх соломы. Подушка была перьевая и очень длинная, я бы сказал, трехместная. Меня укрыли старым шерстяным одеялом, от которого пахло дымом, сверху – какой-то тряпкой и двумя другими овчинами, которые еще не растеряли мощный запах животного. Весь этот ворох затрясся вместе со мной.
   Женщина, как догадался, спросила, не хочу ли есть?
   Я отрицательно помотал головой и произнес:
   – Аква (лат: вода).
   Она налила в деревянную чашку что-то из стоявшего на краю очага горшка, дала мне. Я взял чашку двумя руками, но она так тряслась в моих руках, что стучала по губам и зубам. Женщина забрала чашку и стала поить меня. Напиток был горячий и горьковатый. Я чувствовал, как после каждого глотка внутри меня прокатывался огненный комок, который взрывался в желудке и быстро охлаждался. Допив, кивком поблагодарил женщину. Она кивнула в ответ и отошла к очагу. Что там делала – не знаю, потому что накрылся с головой, чтобы согреться. Наверное, ужинала с семьей. Мне было не до них и не до еды. Продолжал колотился от холода.
   Я было подумал, что поправляют мои одеяла, однако оказалось, что рядом со мной легла старшая дочь. В доме было уже темно: дырку в стене заткнули, а очаг погас, поэтому не столько увидел, сколько почувствовал, что это именно она. Абсолютно голая. Я знал, что лучшее средство от переохлаждения – лечь в постель с представителем противоположного пола. Видимо, знала и девушка. Я обнял ее и прижал к себе. Трястись не перестал, но все равно приятно было чувствовать прикосновения ее упругих грудок, живота, бедер. Я поглаживал девушку по спине. Кожа шелковистая, гладенькая. Мои пальцы еле касались ее, выискивая эрогенные зоны, при поглаживании которых девушка расслаблялась. От нее исходили волны чувственности и наслаждения. Я переместил руку на низ ее живота. Лобок не бритый. Густые волосы были мягкими. Значит, характер добрый. Она покорно раздвинула ноги. Сжала их только тогда, когда слишком сильно надавил на клитор. Я стал действовать нежнее, и она опять раздвинула ноги и принялась легонько царапать мое плечо. Благо в эту эпоху маникюр был не в моде. Девушка задышала чаще и глубже. Я вдруг понял, что больше не трясусь. Мало того – что готов углубить отношения. Совесть моя была спокойна, потому что решил увезти девушку в Византию. Надеюсь, она уживется с Аленой.
   Валлийка даже не пыталась изобразить сопротивление. Она хотела этого больше меня, что не вязалось с полным отсутствием сексуального опыта. Вначале тихонько пискнула, потом лежала тихо, наверное, пыталась определиться с эмоциями, а в конце начала входить во вкус, но не успела попасть в рай. Что не помешало ей благодарно прижаться ко мне, нежно целуя в волосатую грудь.
   Мне было уже не холодно, а очень даже наоборот. Я освободился из рук девушки, подошел к двери. Она была не заперта. Ветер стих, и на небе появились звезды. Они были не такие яркие, как над Крымом. Я отошел к постройке, которую принял за хлев, и начал расставаться с морской водой, которой нахлебался вволю, и с горьковатым напитком, который так и не согрел меня. Отливал долго. К моей ноге у колена прикоснулось что-то холодное и влажное.
   – Что, Гарик? – спросил я собаку, приняв ее за своего питомца.
   Потом вспомнил, что Гарик охраняет мой дом в Херсоне, а эта собака меня не знает. Она бесшумно отошла, приняв меня в свою стаю.
   Я вернулся в дом и вновь занялся девушкой. Теперь уже старался больше для нее. Результат, судя последовавшим затем ее ласкам, превзошел ожидания девушки. Точнее, теперь уже молодой женщины.

2

   Привык в шестом веке просыпаться с восходом солнца, однако на этот раз проспал дольше. В доме я был один. Через открытое «окно» внутрь падал яркий луч света, в котором медленно планировали к полу пылинки. Пахло торфяным дымом, овцами, вареной рыбой и печеным хлебом. Похожий запах был в доме моей бабушки по отцу. Она жила в деревне под Путивлем в деревянном срубе-пятистенке с соломенной стрехой. Только вместо очага у бабушки была русская печь, которую топили дровами и торфом.
   Итак, что мы имеем? Меня выкинуло на берег где-то, судя по языку, в Уэльсе. Надо добраться до ближайшего порта и сесть на корабль, который идет на Средиземное море или хотя бы до Корнуолла, а там пересесть. Денег должно хватить. В крайнем случае, продам кинжал. Если попадется византийский купец, тогда все решится намного проще, меня довезут в кредит. Поможет ссылка на известных константинопольских купцов, с которыми я имел дело. Старшую дочь хозяйки дома заберу с собой. Чтобы жена Алена не скучала.
   Легкая на помине, старшая дочь тихо зашла в дом. Одета в новую чистую рубаху. Заметив, что я не сплю, заулыбалась и подошла ко мне.
   – Доброе утро! – поприветствовала она по-валлийски.
   – Доброе утро! – повторил я.
   Наверное, произнес с жутким акцентом, потому что она хихикнула. Я взял ее за руку и потянул к постели. Старшая дочь кивнула головой, высвободила руку и быстро стянула через голову рубаху. Ноги длинные, стройные, таз пока не слишком широкий, живот упругий, ни грамма жира, внизу треугольник густых курчавых волос, груди среднего размера, немного в стороны. Женщина ни капли не стеснялась своей наготы. Действительно, в человеческом теле нет ничего вульгарного; вульгарными бывают только наши мысли о нем. Аккуратно сложив рубаху на скамеечку, на которой лежали мои шелковые рубашка и трусы, она легла рядом со мной. На поцелуй отозвалась страстно. Стонала тихо, сквозь зубы. Наверное, здесь не принято проявлять эмоции открыто. Впрочем, у многих англичанок даже в продвинутом двадцать первом веке проблемы с вагинальным оргазмом. Кровь разжижена дождями. Вот и порицают тех, кому больше повезло. Потом валлийка легла на бок рядом со мной и начала тихо посмеиваться. Я пощекотал ее, чтобы более бурно выплескивала эмоции. Она засмеялась громко, счастливо. Разрядившись, затихла в том блаженном оцепенении, когда время и пространство соединяются и растворяются друг в друге.
   Я взял ее указательный палец, уткнул его в свою грудь и представился:
   – Александр.
   Затем прикоснулся этим пальцем к ее груди.
   – Фион, – ответила девушка.
   – Рус, – ткнув в себя пальцем, сообщил свою национальность.
   – Кимр, – сказала Фион.
   Интересно, не родственники ли валлийцы киммерийцам, когда-то населявшим Крым? Зато англичан родственниками не считают. Даже в двадцать первом веке жители Уэльса всячески подчеркивали, что они не англичане, а кельты. (Чтобы не путаться, далее буду называть их валлийцами). Мне попадались в Кардифе двуязычные указатели, многие жители говорили на двух языках – в общем, упорно не хотели растворяться в англосаксах.
   – Хочу есть, – сказал я на латыни.
   Я в двадцать первом веке общался с валлийцами, но тогда знал латынь только в виде крылатых фраз и не мог заметить, что многие их слова заимствованы из нее. Вчера, трясясь под овчинами, слышал разговор матери с дочерьми и с удивлением заметил, что понимаю некоторые слова и, следовательно, смысл фраз. Кстати, мать упрекала дочек, что привели меня. Мол, самим нечего есть.
   Фион поняла меня. Сразу выпрыгнула из постели, натянула рубаху и начала суетиться у очага.
   Я надел шелковую рубашку и штаны, вышел во двор. День был солнечный и теплый. Такие в Британии редкость. Во дворе никого не было. Так и не обнаружив уборную, справил нужду на кучу овечьих катышек, которая была возле открытой двери хлева. Одинокий петух, рывшийся в ней, отбежал и обиженно прокукарекал. Никто на его зов не явился. В большом хлеву было пусто. Ночью слышал блеянье овец внутри, значит, отправили пастись. Посреди двора в тени на досках были расстелены для просушки мои шерстяные рубаха, штаны и кафтан, а рядом стояли сапоги. Возле кафтана лежала собака с длинным и лохматым, как у длинношерстной таксы, телом, но чуть крупнее, лапы малость длиннее и голова шире и напоминающая колли. Если бы встретил такую в двадцать первом веке, решил бы, что это уродливая помесь таксы и колли. Ближе к выходу из двора, перевернутая вверх дном, лежала лодка. Вчера не заметил ее, не до того было. Скорее всего, четырехвесельная, на трех рыбаков: к месту лова двое гребут, а третий рулит, а потом один работает на веслах, пока другие ставят или трусят сеть. Лодка навела меня на мысль, что в шестом веке путешествовать по морю безопаснее, чем по суше, даже с учетом штормов.
   Возле входа в дом на деревянном штыре висел на веревке щербатый глиняный кувшин. Судя по подсохшей луже под ним, кувшин служил умывальником. Из дома вышла Фион с куском холста, наверное, полотенцем. Я скорее по привычке провел рукой по отросшей щетине – не брился с начала шторма, но Фион понимающе кивнула головой и опять зашла в дом, позабыв оставить мне полотенце. Вернулась она с бронзовым зеркальцем, опасной бритвой и кожаным ремнем для правки. Мыло, конечно, им не по карману. Бритва была узким и тонким кусочком стали на костяной рукоятке. Пока правил ее, водя по натянутому кожаному ремню, полюбовался собой в бронзовом зеркальце. Оно было овальной формы с короткой рукояткой. Изображение давало, конечно, то ещё, но это не помешало разглядеть, что выгляжу намного моложе своих лет. Попав в шестой век, я помолодел лет на десять, прожил в Крыму примерно столько же, вернувшись к своему полтиннику с хвостом, а теперь вдруг выглядел лет на тридцать. И лысина восстановила естественный покров. Я ее не стеснялся. Убедился, что женщины ценят меня за другие качества. Но сильно полысел я после сорока. Следовательно…
   – Какой сейчас год? – спросил Фион.
   Она пожала плечами. Я уже привык к такому безалаберному отношению к времени у людей шестого века. Для них единицами измерения времени были день и ночь и лето и зима. Ну, еще священники говорили им, когда какой праздник. Здесь ни церкви, ни священников не заметил.
   Я соскреб щетину, проклиная привычку бриться. В нескольких местах порезался. Из таких порезов кровь хлещет ручьем, как из серьезной раны. Кожа сразу воспалилась. Такое впечатление, что ее содрали. Фион слила мне из кувшина, потому что умываться одной рукой, а второй наклонять его я не умел.
   В доме на столе стояла глиняная глубокая тарелка, в которой лежали два куска вареной рыбы, если не ошибаюсь, трески, и пятнистая лепешка. Такое впечатление, что в муку добавили глину и водоросли. В чашку была налита пахта или, как называли в русской деревне, обрат – жидкость, оставшаяся после сепарации молока. Треска вкусна только в первый день после вылова. Пролежит больше суток – трава травой. Эта была приготовлена с какой-то приправой, отчего имела приятный привкус. По вкусу лепешки определил, что была испечена из смеси, большую часть которой составлял овсяная мука грубого помола. Когда лечил язву желудка, по совету врачей каждой утро начинал с овсяной каши. Вначале ел овсянку по принуждению, потом привык. Даже приказывал Вале подавать ее на стол со словами «Овсянка, сэр!». Эта фраза возвращала меня в киношное будущее. Или прошлое? Я ведь до сих пор иногда, не полностью проснувшись, шарю рукой в поисках пульта от телевизора. Правда, во сне телевизор не смотрел ни разу. А было бы интересно!
   Увидев, с какой стремительностью я слопал всё, Фион помрачнела. Поняла, что я не наелся, но, видимо, предложить больше нечего. Я поблагодарил ее, надел ремень, предварительно достав из него один солид. Положил его на ладонь Фион. Девушка смотрела на монету сперва с благоговением, затем с тем отчаянным безрассудством, которое появляется у женщин при входе в магазин дорогой модной одежды. Мне показалось, что она держит золотую монету первый раз в жизни. А возможно, и видит.
   – Купи хорошей еды, – сказал я, возвращая Фион на землю, и еще жестами показал, потому что она продолжала в мечтах тратить деньги на что-то более важное, чем пища.
   – Да, – молвила она и зажала монету в руке.
   Я вышел во двор. Сапоги были сырыми, пришлось гулять босиком. Я прошелся по деревне, говоря всем «Доброе утро!». У деревенских мои слова вызывали улыбку, но все отвечали мне с приязнью. Это были женщины, причем много молодых и, судя по их ожидающим взглядам, одиноких, и дети от четырех-пяти лет и до пятнадцати. Мужчин старше пятнадцати лет и детей моложе четырех не видел. Может быть, мужчины где-нибудь на промысле или на войне, что тоже вид промысла, только более опасный. Зато отсутствие детей моложе четырех лет вызвало у меня подозрение, что деревня года три-четыре назад попала под зачистку.
   Из одного двора, расположенного на внешнем круге, доносился звон молотка по железу. Я пошел на этот звук. Не знаю, можно ли здесь заходить во двор без приглашения хозяина, но кузница все-таки общественное место. Она была небольшая, пахла дымом и окалиной. Горн с мехами, возле которого свалена куча древесного угля, наковальня, бочка с водой для закалки, стол из толстых досок, на котором лежали инструменты – большие клещи, два зубила, два напильника, три пробойника, маленький молоточек и кувалда – и возле которого стояли две колоды вместо стульев. В горне горели угли, уже покрывшиеся темно-серым налетом. Седой хромой старик, встречавший меня вчера на входе в деревню, молотком среднего размера ковал заготовку для ножа, которую держал клещами.
   Я поздоровался. Он кивнул в ответ, но работу не прекратил. Тогда я присел на колоду, стал ждать. Старик, казалось, не замечал меня. Спешить мне было некуда, поэтому спокойно наблюдал за ним. Говорят, что можно бесконечно долго смотреть на текущую воду, горящий огонь и работающего человека. А уж если два эти пункта соединяются…
   Кузнец закончил ковать, сунул заготовку в горящие угли, немного поработал мехами, раздувая огонь. Только после этого он сел на вторую колоду лицом ко мне.
   – Мне нужен порт, куда заходят иноземные корабли, – медленно произнося слова, чтобы легче было меня понять, сказал я.
   – Тебе надо в Честер, – сообщил старик, медленно подбирая греческие и латинские слова.
   В порту Честер я не бывал, но знал, что есть такой футбольный клуб и сигареты «Честерфилд».
   – Далеко отсюда? – поинтересовался я.
   – День или полтора, – ответил он. – Смотря, как будешь идти.
   – В какую сторону надо идти? – спросил я.
   – На юго-восток. На Пятидесятницу там ярмарка будет, обоз туда пойдет из Беркенхеда. Тебе лучше с ними отправиться. На дорогах сейчас неспокойно, бандитов много развелось, – рассказал кузнец.
   Пятидесятница – это пятидесятый день после Пасхи. В Византии Пасху отмечали в первое воскресенье после первого новолуния после весеннего равноденствия. Пасха в этом году была ранняя, значит, Пятидесятница будет недели через три.
   Я поэтому познакомился со стариком. Звали его Йоро.
   – Где ногу сломал? – спросил я.
   – Во время осады Иерусалима, – ответил он.