Чивилихин Владимир
Память (из романа-эссе)

   В. ЧИВИЛИХИН
   Память
   (из романа-эссе)
   Мимо одного заветного святого места в Калуге невозможно пройти или проехать, и к нему, в своем роде единственному на всей планете, идут и едут люди за тысячи верст, чтобы прикоснуться к истинно великому, и, должно быть, немалое число паломников задумываются над тем, почему именно здесь, в этом скромном домишке над Окой, родились необыкновенные мечты и мысли, ныне материализованные, открывшие новую эру в освоении космоса. Множество его современников работали в университетах, исследовательских центрах, лабораториях разных стран и, не зная нужды, жили в нормальных человеческих условиях, отдавая свои таланты науке, а обитатель этого маленького деревянного жилища, проживший в нем более сорока лет, издавал свои труды за собственный счет и, обремененный большой семьей, двадцать лет зарабатывал на жизнь тяжелой поденщиной преподавателя местного училища, подчас не имея денег, чтобы купить дров или керосина. Кому под силу отгадать - почему не в Лондоне или Пулкове, не в Париже или, скажем, Геттингене, а в этом провинциальном русском городе явились миру великие идеи, почему в эпоху фундаментальных научных открытий родились они не в умах академиков или профессоров, знаменитых естествоиспытателей или теоретиков, а возникли в голове скромного учителя математики?
   В распоряжении многих деятелей тогдашней науки и техники были штаты сотрудников, труды предшественников, группы единомышленников, обширные библиотеки, сочувствующая научная и массовая пресса, а этот больной человек был одинок, как перст, располагал лишь скромными калужскими книжными фондами да примитивной мастерской, где все было сделано его собственными руками, в том числе, например, первая в России аэродинамическая труба. И сверх всего новаторский поиск бедного и глухого калужского мыслителя десятилетиями наталкивался на непонимание, безразличие и насмешки... Кто ответит, почему высшие прозрения этого ума, гипотезы, проекты и расчеты явились миру не из страны с высоким по тем временам уровнем научного и технического развития, а из России, отстававшей по множеству причин и множеству показателей от начавшегося XX века с его бешеным промышленным натиском...
   Кабинет Циолковского. Простой стул с гнутой спинкой, мягкое кресло, широкий стол, письменные принадлежности в стаканчике, подзорная труба на треноге, барометр на стене, керосиновые - висячая и настольная - лампы, Брокгауз и Ефрон в книжном шкафу, рукописи. Небольшая столовая с зеркалом, настенными часами, швейной машинкой, обеденным прибором хозяина. На фаянсовой кружке фабричная надпись: "Бедность учитъ, а счастье портить". Крутая деревянная лестница ведет из веранды через дверцу на крышу, с которой Циолковский ночами рассматривал звездное небо. Космонавт Алексей Леонов назвал этот проход на крышу "дверью в космос"...
   Рассматриваю обложки брошюр и книг, изданных хозяином этого дома в разные времена, в том числе и в те уже далекие годы, когда русские слова писались с ятями и ерами: "Исследование мировых пространств реактивными приборами", "Грезы о земле и небе", "Космические ракетные поезда", "Теория и опыт аэростата", "Кинетическая теория света", "Причина космоса", "Вне Земли", "Дирижабли", "Защита аэронавта", "Звездоплаватели", "Вопросы воздухоплавания", "Реактивный аэроплан", "Образование Земли и солнечных систем", "Воздушный транспорт", "Воля Вселенной", "Будущее Земли и человечества"...
   Верно, Циолковский опередил свой век, но если быть точным, то это справедливо лишь для первой половины XX века - события второй его половины превзошли предсказания ученого, который считал, что человек выйдет в космос не ранее XXI века. И вот сегодня, когда у текущего века есть еще некоторый запас, люди могут итожить опережение: человек вышел в космос, побывал на Луне, месяцами живет в безвоздушном пространстве, в невесомости, научные аппараты землян затеяли нескончаемый хоровод вокруг их родной планеты, достигли Марса, Венеры, Юпитера, пределов Солнечной системы и уже покидают их, обреченные на вечное скитание по бесконечным пространствам Вселенной или на мгновенное исчезновение при столкновении с каким-нибудь природным звездным скитальцем... В космосе грядут новые продвижения, но в памяти Земли людей навсегда останется день запуска первого искусственного спутника, первого полета человека, первого его выхода в открытое космическое пространство, и как не гордиться тем, что именно наша страна стала космической площадкой человечества и первыми людьми, побывавшими в космосе, были обыкновенные русские парни!
   Мне посчастливилось узнать многих из них, в том числе и тех, кого уже нет среди нас. С Владимиром Комаровым, погибшим высоко над Землей, в полете, мы были вместе в Японии. Помню, когда плыли от родных берегов до Иокогамы, то попали в девятибалльный шторм, и вся делегация лежала в лежку от морской болезни. Володя Комаров, обладавший идеальным, как все космонавты, вестибулярным аппаратом, ходил из каюты в каюту, с серьезным видом рекомендуя смешные способы лечения. Помню его деловые, обстоятельные выступления перед японской молодежью, естественную, без малейшей позы, манеру держаться, невозмутимо спокойную, располагающую к раздумью.
   В Токио он однажды разбудил меня в три часа ночи, сказав, что нечего дрыхнуть - на родине вчерашний день в разгаре, что надо использовать отпущенное нам время с максимальной пользой и что меня, как любителя природы, ждет сюрприз. В машине уже сидела сонная переводчица-японка. Водитель лихо гнал через притихший сумеречный город, так крутил руль, что шины визжали на поворотах, узил в зеркальце и без того узкие глаза, явно наслаждаясь отсутствием полицейских и пробок. А он, этот Токио, в каком направлении ни возьми, - стокилометровый. Успели, и я благодарен Володе Комарову за то, что он подарил мне редкое, незабываемое, единственное за всю жизнь впечатление - японский рыбный базар. Сюда бы живописцев с масляными красками или в крайнем случае кинооператоров с цветной пленкой! Огромные тунцы и крохотные креветки, морские водоросли, ежи, крабы, кальмары, черепахи, но больше всего расхожей морской снеди - сельди, лосося, иваси, окуня и рыб совершенно нам неизвестных пород - плоских, змеевидных, бочкообразных, серебристых, синих, желтых, черных, полосатых, крапчатых, блестящих и матовых, игольчатых, пупырчатых и гладких... Володя Комаров, помнится, сказал, что такой планеты, как Земля, нет во Вселенной, и одно это обязывает нас беречь ее пуще глаза... Он экономил время и вскоре, не дождавшись конца поездки, улетел через Северный полюс на Родину, по делам, навстречу смерти. Помню его прощальное крепкое рукопожатие и его прощальный взгляд - глубокий и добрый, как на всех известных его фотографиях.
   Вологжанин Павел Беляев выделялся среди первых космонавтов - как бы это сказать? - своей незаметностью, что ли, несловоохотливостью, умением держаться подальше от света юпитеров и фотовспышек. Но это был покоритель космоса особого склада. Два полузабытых ныне факта биографии Павла Беляева отличали его от коллег, наших и американских.
   Неподалеку от аэродрома, уже после его смерти, показали мне место, где некогда стоял злополучный сарайчик, в шутку названный здешними летчиками "сарайчиком имени Павла Беляева". Дело в том, что однажды, во время парашютной подготовки первого космического отряда, Павла Беляева снесло сильным ветром, и он, рухнув на крышу этого сарайчика, сломал ногу. Медицинская комиссия убеждала его оставить мечту о космосе, но Павел думал иначе. Он упорно лечился, фанатично тренировался и все-таки полетел! Такого не бывало до сего дня в начавшейся истории космонавтики. И полетел он тогда с ответственнейшим заданием - командиром корабля, чтобы обеспечить первый выход человека в открытый космос. В том рейсе мой земляк, кемеровчанин Алексей Леонов благополучно вышел из корабля и вернулся в него, но что-то приключилось с техникой при возвращении на Землю - не сработала автоматика приземления. Один Паша Беляев знал, чего ему стоили последующие несколько минут, когда он заменил собой все эти сложнейшие системы электронных машин и на ручном управлении посадил корабль в пермскую тайгу. Такого пока никто не осуществил, кроме него. А злой рок будто преследовал Павла Беляева. Заболев обыкновенной земной болезнью - язвой двенадцатиперстки, которую медики часто связывают с нервными перегрузками, он в процессе операции скончался от перитонита. "Судьба", - проговорил, помню, Николай Петрович Каманин, когда мы стояли на Новодевичьем меж свежей могилой Павла Беляева и огромным памятником, воздвигнутым на месте захоронения останков экипажа и пассажиров самолета "Максим Горький", судьба которого оказалась такой недолгой и горькой.
   Юрий Гагарин! В этом простом смоленском пареньке словно отразилась мужественная красота русского человека и открытая душа нашего народа. И он у всех нас перед глазами, живой. Одним врезалась в память его поступь, когда он после полета торжественно шел по ковровой дорожке, расстеленной на брусчатке Красной площади, а вокруг всеобщее ликование, музыка, песни, портреты и плакаты, из которых мне особенно запомнились три шутливых студенты-медики несли куски марли, на которых раствором йода было написано: "Могем!!!" "Юра, ты молоток!" и "Все там будем". У многих в глазах - его снимок с голубем. Третьи, вспоминая о нем, видят кинокадры, когда он катится на дочкином велосипеде вокруг клумбы, растопырив колени и весело смеясь. Эта его ослепительная улыбка! С фотографий, телеэкранов и перед миллионными аудиториями в своих перегрузочных поездках по миру он улыбался всем землянам от лица нашего народа, и земляне приняли его лучезарную улыбку, как надежду.
   Сижу, перечитываю выписки из иностранных газет, из писем и телеграмм, присланных ему со всех концов Земли. Вот одно из них, письмо испанца, подписанное инициалами: "Я вынужден был проехать 300 километров и направиться в соседнюю Францию, чтобы получить возможность отправить тебе это письмо от имени коммунистов Испании... Я уверен, товарищ Юрий, что если бы все испанские рабочие имели такую возможность, то ты получил бы 10 000 000 писем, так как и ремесленники, и студенты, и простые, и квалифицированные рабочие - все, кто живет на мизерное жалование, направили бы тебе свои поздравления, исходящие от всего сердца".
   Поздравлений на разных языках - несметное число, как и подарков, подчас совершенно неожиданных. Вот для примера три подарка из ФРГ. Шестидесятилетний изобретатель Генрих Кремер предложил новый способ изготовления строительных плит, получил патент и послал Юре в подарок с разрешением "использовать его на благо Советского Союза и всего человечества". Летчик, майор в отставке Фридрих Либер прислал фамильную реликвию - гравюру на меди, выполненную пятьсот лет назад, в 1466 году, с просьбой: "Способствуйте, пожалуйста, взаимопониманию между нашими народами!" Если неизвестно, бомбил ли этот человек Гжатск или Киев, то третий, совсем уж необычный подарок, связанный именно с войной, принес в наше посольство в Бонне 13 апреля 1961 года, то есть на следующий день после полета Гагарина, бывший обер-лейтенант СС Фридрих Шмидт. К небольшому свертку была приложена записка, адресованная космонавту. В ней бывший эсэсовец сообщал, что в конце 1941 года он на одной из киевских фабрик захватил красное знамя и берег его, как трофей, но "сегодня второй раз капитулирует" и в знак этого возвращает флаг...
   Не капитулировала в тот звездный час человечества только продажная пресса некоторых стран. Сколько преднамеренной лжи, гнусных полуидиотских выдумок было напечатано тогда; заграничные газетные подшивки сохраняют для истории эти свидетельства современного обскурантизма, интеллектуального невежества и нравственной низости. Директор английской обсерватории "Джодреллс Бэнк" Бернард Ловелл заявил корреспонденту газеты "Дейли мейл": "Это сообщение является чистейшим вздором. Люди, ответственные за него, дважды обращались ко мне и дважды получали отрицательный ответ". Нечто подобное было и в 1957 году, после запуска первого советского искусственного спутника Земли, хотя буржуазные газеты сквозь зубы признавали значение этого факта. Одна из них писала: "Медведь сделал собственными лапами тончайшие часы". Джон Форстер Даллес пригласил в государственный департамент американского газетного магната Херста и спросил: "Билл, почему твои газеты подняли такой шум вокруг этого куска железа в небе?" Херст ответил: "Этот кусок железа изменил жизнь людей мира на многие века вперед". А после полета Юрия Гагарина "Нью-Йорк тайме" писала: "Мы проигрываем в битве за направление человеческих умов".
   *
   Мои встречи и беседы с Юрием Гагариным не тускнеют в памяти, а словно просветляются с годами. 1967 год. Вручение премий Ленинского космомола, только что учрежденных. Он передал первый лауреатский диплом вдове Николая Островского, чья бессмертная книга "Как закалялась сталь" стала духовным катехизисом нескольких поколений нашей молодежи. Потом вручали премию мне за сибирские повести, и до сего дня ощущаю ладонью поздравительное рукопожатие Юрия Гагарина и вижу его глаза. В тот день стали лауреатами и композитор А. Пахмутова, грузинский писатель Н. Думбадзе, литовский кинорежиссер В. Жалакявичюс, и была праздничная вечерняя встреча. Начали танцевать популярную тогда летку-енку, и Юра в своей ладно пригнанной форме повел змейку танцующих по залу, высоко подбрасывая ноги и заражая всех весельем. Темп ускорился, с ним многие не справлялись, и цепочка изнемогавших танцующих начала рваться и распадаться, но Юра выдержал до конца, до последнего такта.
   И еще. Кедроградцы прислали мне по случаю премии подарок - два больших мешка спелых кедровых шишек свежего урожая. Помню, я их поставил на сцену и пригласил гостей взять по сибирскому сувениру. Юрий, лукаво озираясь, набил шишками карманы и взялся расспрашивать меня, как прорастить орешки, чтобы по весне посадить в Звездном городке кедровую рощицу.
   Что-то у него не получилось с проращиванием. А еще я вспоминаю, как мы плыли в Комсомольск-на-Амуре на праздник вручения городу в день его 35-летия ордена Ленина. Юрия на пароходе с нами не было. Мы слишком долго шлепали по Амуру, а для него дальневосточные летчики сэкономили время, подбросили вертолетом, и вот он нагнал нас недалеко от города.
   Тяжелые, трагичные картины разворачивались тем знойным летом по обоим берегам Амура - горела тайга. Далекие смоляные кедрачи затянуло густыми дымами, в которых временами вспыхивали огромные огненные факелы. Пропадало народное добро, взращенное веками, - орехоносные кедровые леса. Юрий был молчалив, необычно неулыбчив. "Мы тут плывем, а они там горят", - только и сказал.
   Кстати, не все, наверное, помнят, а молодые и вовсе не знают, что вскоре после своего знаменитого "Поехали!" первый человек Земли, вырвавшийся в космос, подал оттуда свои позывные: "Я - "Кедр"! Я - "Кедр"! "Заря", как слышите меня? Я - "Кедр"! Прием". Уже после его смерти мои земляки-лесники созвонились с Москвой, привезли в Звездный живой груз - шестьдесят десятилетних сибирских кедров, и мы с группой космонавтов посадили их в Звездном городке по берегу пруда, где любил гулять с дочками Юрий Гагарин. Подымается, набирает сейчас силу эта молодая рощица...
   *
   Прежде людей оторвалась от Земли и вышла в космос их мысль, отразившись и в великой русской литературе. Мечта о свободном полете над землей пришла из нашего языческого далека в виде сказок о ковре-самолете, у которого, в отличие от греческого Икара, не было крыльев, однако он мог мгновенно переноситься неведомой силой туда, куда пожелает прихотливая человеческая фантазия. На заре письменной нашей литературы и философии Кирилл Туровский, вглядываясь в темное звездное и бездонное полуденное небо, написал: "неизмерная небесная высота". Образная символика "Слова о полку Игореве" связывает солнце и месяц с земными судьбами героев, а летописцы постоянно обращали взоры на небо, пытаясь заметить в небесных явлениях исторические знамения...
   Миновали времена раннего средневековья, в которые грамотные наши предки познакомились с "Космографией" Козьмы Индикоплова и "Шестодневом" Иоанна экзарха Болгарского, а в середине XVII века ученый муж Епифаний Славинецкий, работавший в московском Крутицком подворье, познакомил русского читателя с гелиоцентрической системой Николая Коперника. Коперниканцев он считал "изящнейшими математиками", которые "солнце аки душу мира и управителя вселенныя... полагают по среде мира". А начало нового времени соединило естественнонаучные и поэтические представления о небе в творческом гении Михаила Ломоносова. Вспомним его знаменитые строчки из "духовных од":
   Открылась бездна, звезд полна;
   Звездам числа нет, бездне дна.
   В этой оде автор вопрошает:
   Господи, кто обитает
   В светлом доме выше звезд?
   Кто с тобою населяет
   Верьх священный горних мест?
   И вот в знаменитом своем "Утреннем размышлении о Божием величестве" Михаил Ломоносов мысленно заглядывает туда, в "горние" места, - в стихию Вселенной:
   Когда бы смертным толь высоко
   Возможно было возлететь,
   Чтоб к солнцу бренно наше око
   Могло, приблизившись, воззреть,
   Тогда б со всех открылся стран
   Горящий вечно Океан.
   Там огненны валы стремятся
   И не находят берегов;
   Там вихри пламенны крутятся,
   Борющись множество веков;
   Там камни, как вода, кипят,
   Горящи там дожди шумят...
   Пушкин считал "духовные оды" Ломоносова его лучшими произведениями, "которые останутся вечными памятниками русской словесности, по ним долго еще должны мы будем обучаться стихотворному языку нашему". Можно добавить, что "духовные оды" Ломоносова и тематически занимают особое место в истории русской словесности - они полнятся поэтическим чувством космоса, отличаются материалистическим видением его, это был мощный корень, на котором позже вырастет многоствольное литературное и научное древо с вершинами и листочками, что также потянутся в горние выси Вселенной... Обращаясь к пытливым русским юношам, М. В. Ломоносов советует:
   Пройдите Землю, и пучину,
   И степи, и глубокий лес,
   И нутр Рифейский, и вершину,
   И саму высоту небес.
   Везде исследуйте всечасно,
   Что есть велико и прекрасно...
   В конце века Ломоносова, XVIII, явился миру один довольно нерядовой русский человек. Сержант Семеновского полка Василий Каразин, пренебрегая казарменным духом и муштрой, воцарившимися в армии при Павле I, запоем читал западных философских вольнодумцев, упорно изучал точные науки, языки. Заграница привиделась ему в обольстительных красках, и вот он, снедаемый жаждой общественной и научной деятельности, условий для коих не видел в России, надумал бежать с родины, однако был пойман на границе. Из тюрьмы откровенно и дерзко написал царю: "Я желал укрыться от Твоего правления, страшась твоей жестокости. Свободный образ мысли и страсть к науке были единственной моей виной"... Пораженный тоном и смыслом записки, Павел помиловал ее автора, определил на государственную службу.
   А сразу же после воцарения Александра I Василий Каразин подает ему проект политического и экономического переустройства России, становится корреспондентом и советчиком либеральствующего императора, получает высокий чиновничий пост и, беспокоя всех и вся, погружается в общественную деятельность. По его предложению создается министерство просвещения и открывается Харьковский университет, перед фасадом которого сейчас стоит скульптурный памятник В. Н. Каразину. Он занимается народными школами, женским образованием, статистикой, государственными архивами, досаждает всем, в том числе и царю, своими записками и проектами, обличает казнокрадство и крепостничество, негодует, требует, доказывает, наживает врагов, и в связи с этим - ранняя отставка, деревня на Украине, но это только словно бы поощряет его беспокойный ум и деятельный характер. Он защищает в послании к царю возмутившихся солдат Семеновского полка, бичует самого Аракчеева, осуждает пасторальные мотивы в стихотворчестве самых известных поэтов того времени, требуя дела, то есть призывая их обратиться к подлинной жизни России и ее проблемам...
   Ничто его не могло "усмирить", даже многократные аресты с шестикратной отсидкой в Шлиссельбургской и Ковенской крепостях, высылки под надзор полиции, запреты на столичное проживание. У него была святая цель - благо общественное, развитие образования и науки в России. Он в разные годы был близко знаком, а часто и дружен с Г. Державиным, А. Радищевым, В. Жуковским, Н. Карамзиным, М. Сперанским, Ф. Глинкой и другими знаменитыми соотечественниками. А. И. Герцен писал в "Колоколе": "Неутомимая деятельность Каразина и глубокое, научное образование его были поразительны: он был астроном и химик, агроном, статистик... живой человек, вносивший во всякий вопрос совершенно новый взгляд и совершенно верное требование".
   Он был также изобретателем. Из технических и научных новинок, разработанных Василием Каразиным, стоит упомянуть "паровую" лодку, толкаемую реактивным движителем, паровое отопление, сухую перегонку древесины, водоупорный цемент. Вывел он также двадцать новых сортов овса и пшеницы, экспериментировал с "электрической машиной"; однако стержневой поток его научных мыслей был направлен в атмосферу, парил над Землей. Василий Назарович Каразин первым в мире - за двадцать лет до Леверье - предложил создать обширную систему наблюдательных станций, связанных с государственным метеорологическим комитетом, который давал бы прогнозы погоды, в том числе и долгосрочные. Главный его проект "О приложена електрической силы верхних слоев атмосферы к потребностям человека" станет своего рода набухшей почкой, из которой в истории русской мысли явятся два зеленых листка знаний философский и естественнонаучный, связанные с двумя малоизвестными именами оригинальных ученых, о коих речь впереди. Первый листочек покажется примерно через пятьдесят лет, второй - через сто, и мы можем сегодня счесть поразительным пророчеством запись в "Дневнике" поэта-декабриста Вильгельма Кюхельбекера о том, что "технологические статьи Каразина, все до одной, очень занимательны", а его гипотезы "оправдаются лет через сто, пятьдесят или и ближе"...
   А "космическую" эстафету в поэзии принял от Михаила Ломоносова, как это ни покажется удивительным, Владимир Соколовский, "неизвестный" русский поэт, что в начале 30-х годов XIX века привез с родины свою поэму "Мироздание". На древе поэтического познания космоса эта веточка видится и в соседстве с другими и как бы на отлете, потому что она очень уж своеобразна и совершенно не изучена историками литературы... Вспомним попутно и знаменитое лермонтовское "Выхожу один я на дорогу..." и поразительные его строки в этом стихотворении:
   В небесах торжественно и чудно!
   Спит земля в сияньи голубом...
   Как он узнал, что Земля оттуда видится в голубом сиянье?
   В русской литературе XIX века чисто поэтическое воображение, переносящее нас во внеземные просторы, сплеталось временами с воображением научно-фантастическим. Первым у нас написал о возможности околоземных путешествий человек, с которым мы не раз встретимся на боковых тропках нашего путешествия в прошлое, - о нем всегда можно сказать что-то интересное и свежее. По происхождению он принадлежал к роду Рюрика и был последним прямым потомком Михаила черниговского, убиенного в Орде в 1246 году. Друг Грибоедова и Кюхельбекера, Пушкина, Гоголя и Вяземского, композитора Глинки, историка Погодина, философ, талантливый писатель, изобретатель, выдающийся музыковед, общественный деятель и педагог, Владимир Одоевский всю жизнь был поборником справедливости и правды. Писал на склоне лет: "Ложь в искусстве, ложь в науке и ложь в жизни были всегда и моими врагами, и моими мучителями: всюду я преследовал их и всюду они меня преследовали"...
   В 1844 году вышло трехтомное, полностью не повторенное, кстати, до сих пор, собрание сочинений Владимира Одоевского.
   Для нашей темы важна его научно-фантастическая "Косморама" и неоконченный утопический роман в письмах "4338-й год", где рассказывается, в частности, о воздушных путешествиях, об аэронавтике как главном средстве передвижения русских сорок четвертого века. Вспомним также, что декабрист-крестьянин Павел Дунцов-Выгодовский писал в 1848 году из нарымской ссылки о своей вере в силу научных знаний, после полного овладения которыми "прямо штурмуй небо". В том же 1848 году "Московские губернские ведомости" напечатали хроникальную заметку, которая сегодня воспринимается как невероятный курьез: "...мещанина Никифорова за крамольные речи о полете на Луну сослать в поселение Байконур".
   А как развивалась на дороге в космос мысль техническая, научная? Идея ракетоплавания, откуда она?
   Жюльверновская пушка, как показывали элементарные расчеты, не могла освободить человека от сил земного притяжения, но есть у великого француза гениальное прозрение - полет снаряда в безвоздушном окололунном пространстве и посадку один из его героев предполагал осуществить с помощью ракет. Это была фантазия середины XIX века, однако еще в начале его русские ракеты, вслед за английскими, нашли практическое применение. Василию Каразину они уже, безусловно, были известны. Разработка конструкций боевых зажигательных и осколочных ракет началась в России в 1810 году. Вскоре член Военно-учебной комиссии некто Картмазов испытал их, и, как писалось недавно в одной научно-исторической статье, "Петербургское ракетное заведение начало выпускать свои боевые ракеты тысячами, и в русско-турецкой войне 1828-1829 гг. они были впервые применены в больших количествах в бою под Шумлой и при осаде Варны и Силистрии" (Журнал "Техника и наука", 1982, № 7, с. 33).