Самым сильным ударом было объявление Корвизо, что он едет в действующую армию. Он уверял, что вызван маршалом де Маниссаром – со времени своего визита к нему в Аспреваль Корвизо важничал. Виркурские горожане, видевшие, как он ехал в одно прекрасное утро в карете с пунцовыми подушками, почувствовали, как увеличивается их уважение к этому уроду. Г-жа Даланзьер при этой новости разразилась жалобами. Ничто не помогло. Единственное, чего она добилась, это чести застегнуть кирасу, которую Корвизо из благоразумия пожелал надеть. Для этого она и пришла к нему. Он принял от нее сию услугу, но ничем на нее не ответил, г-жа Даланзьер с глубоким вздохом должна была покориться равнодушию своего возлюбленного. Весь Виркур подошел к дверям посмотреть, как уезжает Корвизо верхом на своем муле Глориэте.
   На его же спине, следующим утром, оправившись от ночных страхов, Корвизо пустился на поиски Жерома и Жюстена. Он попросил точно указать место их стоянки. Было объявлено перемирие, чтобы убрать убитых и раненых во время взятия равелина. Так что Корвизо ехал смело, прислушиваясь к колокольчикам своего мула. Так как погода была хорошая, множество горожан и горожанок воспользовались случаем выйти погулять по крепостным валам. Видно было, как они разгуливали взад и вперед, под ручку и группами между солдат, которых они наделяли деньгами и вином. В другом месте танцевали под скрипки. Женщины щупали похолодевшую бронзу пушек. Комендант г-н де Раберсдорф останавливался то там, то сям со своими офицерами. С ним усиленно раскланивались. Дортмюде казался праздничным. Перезвон колоколов отчетливо несся в небо.
   Чтобы найти молодых де Поканси, Корвизо пришлось отправиться к месту, где наказывали упрямых, нерадивых или нечистых на руку солдат. Их было достаточное количество, и дня не проходило, чтобы кого-нибудь не наказывали розгами или на деревянной кобыле. Зрелище это развлекало Жерома и Жюстена, и они старались не пропустить его. Наказание привлекало много зрителей, маркитанток и шинкарей, а так как они часто терпели ущерб от солдатских проступков, то любили смотреть, как за них наказывают. Место было очень оживленное, тем более что местные и приехавшие вместе с обозом девки с удовольствием слушали, как щелкали розги по покрасневшей коже обнаженных тел.
   Господа де Поканси заседали в этом злачном месте на скате пригорка, по обеим сторонам у них было по растрепанной потаскушке, потому что они вдались в распутство и, начав сравнительно поздно, старались наверстать потерянное время, с утра начиная пить. Жюстен пил из горлышка бутылки, а Жером ждал, пока он кончит, когда Корвизо, сойдя со своего мула, отыскал их в толпе.
   Какого-то человека, обнаженного по пояс, заканчивали пропускать сквозь строй. Ему кричали ругательства и подбадривали. Он был бледен и едва держался на ногах. Корвизо медленно приблизился к двум братьям и коснулся длинным крючковатым ногтем плеча Жерома, который порывисто обернулся. Желтое лицо его загорело, и веснушки потемнели, как вареная чечевица. Жюстен, равно как и брат его, казалось, удивились, увидя Корвизо.
   – Вы очень благоразумно поступаете, господа,– начал он с лукавым видом,– присматриваясь к тому, что здесь делается. Наблюдая действие розог на другого, вы научаетесь здесь многому, что может вам пригодиться. Жаль, что здесь не вешают и не укорачивают людей, зрелище было бы для вас полезным, хорошо бы вам и к нему приучиться.
   Жером и Жюстен насторожились при таких словах и отвели Корвизо в сторону. Когда он расстался с ними более чем через час, он потирал руки, веселенький и довольный, словно кто-нибудь заплатил ему старый долг.
   Жером и Жюстен узнали от Корвизо о смерти их отца и что виною ее были их опасные сооружения. Он хотел предупредить их о том положении, в котором они находятся. Суд их разыскивает и скоро на месте арестует. Тюрьмы им никак не избежать. Корвизо с удовольствием сгущал краски. Сделать это ему было нетрудно, так как, несмотря на ненависть, которую они к нему питали, влияние его на их доверчивость было велико. Их наивные и грубые души, хотя физически они сделались уже взрослыми мужчинами, во многих отношениях оставались в состоянии детства. Так что Корвизо получил большое удовлетворение, увидев, как они задрожали от страха, как желтые лица их побледнели, а глаза расширились, словно они уже видели, как высится виселица и квадратится плаха.
   Именно до такого состояния и хотел довести их злопамятный Корвизо с тем, чтобы легче погубить Был у него, по его словам, способ спасти их из этого положения, но он колеблется, предложить ли им его. Они стали умолять, так как Корвизо заставлял себя упрашивать. Средство заключалось в том, чтобы они с письмом и деньгами, которые он им даст, сегодня же ночью удрали, стараясь быть не замеченными и никому не говоря ни слова, и добрались до Льежа, находившегося не далее чем в пятнадцати верстах по Мёзе. Там они спросят, где живет Ван Спердик. Ван Спердик друг Корвизо, предоставит им возможность достигнуть Амстердама и сесть на морское судно.
   Молодые господа де Поканси задрожали от радости при описании жизни, ожидавшей их на корабле, которую нарисовал им Корвизо. Это нисколько не походило на жалкое существование в лагере. Жерому представлялось как на диких островах он убивает необыкновенных животных, Жюстен мечтал, как будет ловить летучих морских рыб. К черту ружейные приемы и саперные работы! Они будут свободными! Правосудие может гоняться за ними. Они чувствовали, будто гора у них свалилась с плеч, так что к концу его речи оба дезертира охотно бы расцеловали Корвизо, особенно когда он вручил им тяжелый кошелек. Правда, набит он был фальшивыми монетами. Неизвестно откуда они были у Корвизо. Он очень дорожил ими, и его забавляло пересчитывать их, не без мысли о глупости людей, прилагающих такие труды к подобному производству, меж тем как сами они представляют из себя рассадник всяческой лжи, худшей, чем обман суетными изображениями. Корвизо не нашел лучшего применения опасному этому кошельку, чем вручить его молодым беглецам. Он не преминет доставить им затруднения, которые могут далеко их завести.
   К тому же тут замешан Ван Спердик, и скоро оба молодца поплывут к океанским островам, и будет чудом, если они оттуда вернутся – Ван Спердику отдан приказ следить, чтобы этого не случилось. Что касается Антуана, то если он узнает когда-нибудь об этом, то должен быть лишь благодарен Корвизо за то, что тот освободил его от неудобных родственников и наказал виновников смерти старого Анаксидомена.
   И меж тем, как господа де Поканси мчались по предначертанному судьбой пути, Корвизо из Виркура снова тихонько сел на своего мула. Да и пора было – перемирие кончалось с заходом солнца, и обе стороны начали приготовляться. Солдаты бежали вооружаться и шли на свои позиции. Дортмюде казался весь позолонченным, в большом отдалении, со своими крышами, колокольнями, каланчою, в изломанном кольце своих укреплений.
   Г-н Корвизо спешил. Он доехал до Домденской дороги. Мул его шел в облаке пыли, шел иноходью смешная тень от его ушей удлинилась сверх меры потом побледнела и исчезла. Корвизо обернулся. Солнце село за Дортмюде, теперь совершенно черном на поалевшем небе. Раздался пушечный выстрел; это было сигналом к возобновлению огня, и г-н Корвизо, довольный, что пальба у него за спиною, удалялся тихим шажком, удовлетворенный всем сделанным за день и результатами своего путешествия. Чтобы прочистить ум и быть готовым воспринимать приятные мысли, которые не замедлят прийти ему в голову, он взял из табакерки понюшку табаку и медленно забрал ее носом до последней крошки.

XI

   Г-н де Маниссар довольно резко заткнул рот г-ну де Шамисси, когда тот на общем совете заявил ни более, ни менее как о том, что следует бросить Дортмюде, который заняли всего семь дней назад, так как это было 21 июня, а гарнизон оттуда вышел 15-го утром. Переговоры о сдаче начались 13-го сдачею заложников. Комендант, г-н де Раберсдорф, соглашался сдать крепость на следующих условиях: выйти с лошадьми, оружием и обозом, при барабанном бое, с распущенными знаменами, с ядрами в пушках, фитиль которых был бы зажжен с двух сторон. Разногласие происходило из-за артиллерии. Г-н де Раберсдорф хотел всю увезти с собою. Но ему пришлось удовлетвориться двадцатью четырьмя орудиями. Он прошел между выстроенными шпалерами войсками, отдававшими ему честь мушкетами и пиками. Г-н маршал к этим почестям присоединил еще кучу любезностей, к чему г-н де Раберсдорф, по-видимому, был весьма чувствителен. Город он оставлял в хорошем состоянии, целым и с весьма незначительными повреждениями в укреплениях, что делало мало-понятной поспешность, с которой он сдался и покинул крепость.
   Причины этой поспешности выяснились из показаний лазутчиков и бродяг. По ту сторону Мёзы происходило скопление вражеских войск. Большое количество свежих сил, конвоя и обоза указывало на какие-то важные планы, и г-н де Раберсдорф несомненно получил приказ во что бы то ни стало присоединить к общему корпусу старый гарнизон Дортмюде и себя лично. Значительно ухудшало положение то обстоятельство, что приближалась армия с Мозеля, которая легко могла зайти в тыл г-н Маниссару. С другой стороны, нельзя было особенно рассчитывать на маршала де Ворая, который старался приблизиться к Мёзе, но до сих пор встречал к этому сильные препятствия.
   На этих основаниях г-н де Шамисси и советовал оставить Дортмюде и отойти на позицию более выгодную, чтобы выдержать двойную атаку или, по крайней мере, не открывать границы. Настойчивость его раздражила г-на де Маниссара и побудила к грубости, от которой г-н де Шамисси побледнел. Все молчали, признавая справедливость слов г-на де Шамисси. Г-н де Монкорне и г-н де ла Бурлад смущенно переглядывались, но Шамисси не считал дело проигранным и начал с удвоенный силой.
   Г-н де Маниссар выслушивал его доводы с красным и упрямым лицом. Обычная мягкость покинула его. Он ударил кулаком по столу и объявил, что остается в Дортмюде. Однако главные силы армии он согласился отправить в тыл, чтобы наблюдать за движением неприятеля. Что касается его самого, то он считал себя достаточно сильным, чтобы занять людей по ту сторону Мёзы. Итак, пусть г-н де Монкорне и г-н де ла Бурлад отступают, а он запрется в Дортмюде.
   – И я надеюсь, сударь,– обратился он к г-ну де Шамисси,– что вы не откажетесь разделить со мною кампанию.
   Г-н де Шамисси, позеленев, поклонился.
   – Г-н маршал, сочту за честь повиноваться вам, но возьму на себя смелость отписать ко Двору мое мнение относительно всего этого.
   Г-н де Маниссар сделал жест, что это ему почти безразлично, и закрыл собрание.
   Когда все ушли, он довольно долго ходил взад и вперед по комнате. Это была довольно обширная зала, высокие окна которой выходили на главную площадь Дортмюде, где находились городская ратуша, рынок и каланча. Стенные ковры были оправлены в резное дерево. На них изображена была зелень деревьев, рощи и цветы. Маршал долго смотрел на них, наконец поправил перед зеркалом парик и толкнул потайную дверцу. Она вела в соседнее помещение. Молодая женщина, сидевшая в кресле, поднялась при входе г-на де Маниссара и сделала самый светский поклон, отчего залаяла маленькая собачка и запрыгал скворец в позолоченной клетке, спускавшейся с потолка на красном шелковом шнуре с мохнатыми кисточками. Дама была живой, черноволосой и хорошенькой. Шелковое платье ложилось красивыми складками вокруг ее тела и падало на кончик зеленой туфли. Около нее на столе пузатился музыкальный инструмент с деревянной инкрустацией, а из горлышка китайской вазы вырывались тонкие стебли пестрых тюльпанов.
   Дортмюдские горожане хорошо встретили королевские войска, в особенности же самого маршала де Маниссара; еще немного и они украсили бы флагами его путь. Они были ему благодарны за то, что он избавил их от бомб. Так что все наперебой старались заполучить себе господ офицеров на постой. Бургомистр Ван Верленгем упросил г-на де Маниссара оказать ему честь остановиться у него в доме, как самом вместительном и удобном во всем городе. И действительно, г-н де Маниссар чувствовал себя там очень хорошо, особенно дней через пять, так как на второй же день г-жа Ван Верленгем дала понять, что она хочет по-своему тоже способствовать благосостоянию гостя. Г-н маршал, быстро поняв сущность благоприятствующих обстоятельств и томясь с самого начала кампании, был в восторге и чувствовал себя на седьмом небе, тем более что телом дама была свежа и деликатна, наружностью красива и привлекательна, и кожа ее при лампе казалась смугло-золотистой, что делало г-на де Маниссара влюбленным.
   Чувство это заставляло г-на маршала находить пребывание в Дортмюде превосходным. Место это сразу показалось ему лучшим, какое может быть, раз он ежедневно здесь виделся со своей возлюбленной. Ему оставалось только придумать способы удалить Ван Верленгема; в них не было недостатка. Г-н де Маниссар чувствовал себя счастливейшим человеком в мире. Он думал об этом по ночам, со странным удовольствием, покуда не услышит, как звонят колокола на каланче и ходят патрули по мощеной площади. Он прислушивался, как жужжат проснувшиеся мухи в стеклянной бутылке, подвешенной на стенке, чтобы они туда попадались, и, разумеется, во время своей бессонницы он скорее обдумывал свои любовные уловки, чем военные планы. Но более всего ценил он и считал козырем в своей игре сознание, что в это время внизу г-н де Берлестанж, прикованный к постели припадком каменной болезни, кричал от колик и собирал на тарелку мелкие камешки, извлечение которых стоило ему достаточного труда, чтобы он забыл о миссии, возложенной на него супругою маршала.
   От этих прелестных благоприятных обстоятельств и нежданной свободы г-н де Маниссар ни за что не согласился бы отказаться, потому-то он с таким яростным упрямством и оставался в Дортмюде. Г-ну де Шамисси не были известны эти личные причины, да если бы он и знал их, то не придал бы им значения, будучи некогда гугенотом и достаточно сохранив суровые взгляды на жизнь. Они не мешали ему иногда предаваться отчаянному разврату, но фантазии г-на маршала показались ему чудовищными, так как они вредили интересам кампании и особенно славе, на которую в этом деле мог надеяться г-н де Шамисси.
   Остальные офицеры, принужденные оставаться в Дортмюде с г-ном маршалом, приспособились довольно хорошо. Осада, которую предстояло выдержать, имеет свои преимущества, одно из которых – это легкость, с какой можно иметь женщин, а дортмюдские женщины привлекательны и податливы. По крайней мере, таково было мнение г-на Даланзьера, с которым Антуан встретился на площади. Комиссар казался вполне довольным. Он был толст, краснолиц и имел представительный вид в широком красном кафтане, обшитом серебряным позументом, шляпа на затылок и упругие икры под чулками клинышками. Он очень обрадовался Антуану и задержал его, чтобы выразить свое удовольствие. Он был как частное лицо и не стремился к общественным занятиям. О последних он выразился с гримасой: провианта не было в достаточном количестве; конечно, гарнизон не сразу почувствует недостаток в нем, но обывателям придется подтянуть животы. Он не жалел их, но в осажденном городе недостаток продовольствия имеет свои неудобства, производя возмущения и порождая измену.
   К женщинам, однако, он относился с жалостью.
   – Они, сударь, здесь как раз в меру и от первой осады не пострадали. Правда, она недолго длилась. Боюсь, что вторая будет для них менее благополучна и окончится не в нашу пользу. Ах, сударь мой, у них груди как на заказ и соответственные зады. Кожа их бела.
   Даланзьер уже выбрал себе двух любовниц и, чтобы ни одной не обижать, обеих клал к себе в кровать. Он в подробностях описал их Антуану.
   – Ах, сударь! – говорил он.– Они лучшие из здешних молодых женщин, а только в молодости подходит быть толстой. Молодая кожа нежнее растягивается от полноты: ткань, если она тонка, делается еще тоньше, и ничто не может с этим сравниться. Можете вы себе представить сухощавый плод?
   Он продолжал:
   – И какое изголовье, сударь, две эти груди! Что может быть приятнее неопределенности, когда точно не знаешь, кому из двух принадлежит эта ягодица и это бедро, до такой степени они равны, свежи и выпуклы!
   Г-н Даланзьер облизнул толстые губы. Он предложил. свои услуги Антуану и обещал кое-что найти для него. Разве он не знает его вкуса? Антуан покраснел, так как это могло быть намеком на его связь с г-жою Даланзьер. Она представилась ему на балконе при свете ночных факелов, под звон колоколов, в тот вечер, когда король проезжал через Виркур. И он счел себя счастливым, что содействовал прославлению такого великого владыки, взяв для него этот Дортмюде, который теперь придется оспаривать у врагов.
   Расставшись с г-ном Даланзьером, Антуан отправился к валам, где производились работы. Валы нужно было поправить и сделать более плотными, а мосты, наведенные через Мёзу,– сломать. Устанавливали батареи. Пространство между кольями засыпали хворостом и слоем свежей земли на каждый слой хвороста, все это обильно шпиговалось кольями. Готовили мины и фугасы. Порох закопали под землю в верном месте. Вся армия для ускорения участвовала в этих работах, и только после их окончания г-н де Монкорне и г-н де ла Бурлад удалились, как было условлено. Немного спустя после их отбытия известили о приближении неприятеля. Кавалерия его показалась прямо против редута, находившегося перед мостом. Антуану было видно, как крупные немецкие лошади встали на дыбы от пуль, которыми их встретили.
   Обложение производилось правильно и последовательно. Г-н де Раберсдорф лично руководил им и удивительно преуспевал в этом, хотя ему и мешали частые вылазки, вносившие беспорядок в его линии. Во время одной из них дело дошло до того, что саперы сравняли с землей начатую работу. Несмотря на это, г-ну де Раберсдорфу удалось завершить окопную линию и установить свои батареи.
   Вскоре они открыли огонь, хотя дортмюдские пушки часто их сбивали с позиций. Г-н де Раберсдорф не церемонился, как маршал де Маниссар, так что ядра и пули ежедневно осыпали город. Г-н де Маниссар являлся повсюду, где его присутствие могло быть полезно для поднятия духа солдат. Антуан с восторгом наблюдал, как он непрерывно подвергает себя самым настоящим опасностям, меж тем как он же старался избегать опасностей мнимых. Настоящие опасности встречал он с таким спокойствием и равнодушием, что г-н де Шамисси бывал пристыжен. Последний, разумеется, держался прилично на укреплениях, но ходил там так сгорбив и без того довольно сутулую спину, будто столь желаемый им маршальский жезл как палкой колотил его по плечам. У г-на де Маниссара, наоборот, под огнем вид был расцветающий. Нужно было видеть, как сам он отдавал команду наводить пушки и следил глазами за фитилем. Он высовывался из-за прикрытия, чтобы посмотреть, куда попадет снаряд, и хлопал в ладоши, когда ядро взрывало траншею или разваливало палисад.
   Повсюду, где бы он ни появлялся, вражеский огонь усиливался. Однажды ядро шло прямо на него и не попало только чудом, убив двух человек около него и его самого обсыпав землею. Г-н де Шамисси, находившийся в пяти шагах за ним, подумал уже, что сделался маршалом. Черты эти воодушевляли солдат, и г-н де Маниссар был очень популярен. Он запретил в окопах снимать перед ним шляпы.
   Г-жа Ван Верленгем вознаграждала его за труды, и все свободное время он проводил с нею. Он находил ее сидящей у своих тюльпанов. Скворец качался в клетке. Г-н де Маниссар просил ее петь. Она брала инструмент со стола и заставляла звучать струны. Их дребезжащий звон смешивался с заглушенной пальбой.
   Антуан с восторгом наблюдал, как легко переходил г-н де Маниссар от военных забот к утехам любви. Впрочем, в Дортмюде не было недостатка в удовольствиях. Господа офицеры развлекались как нельзя лучше. Даланзьер менял своих парных любовниц, и Антуан задавал себе вопрос, почему он остается одиноким. Он думал об этом однажды, идя по мостовому редуту, как вдруг услышал, что его окликнули по имени. В стене, мимо которой шел Антуан, была только одна калитка с окошечком. Он вошел и очутился лицом к лицу с г-ном де Корвилем. Офицер был без мундира, в рубашке, и в одной руке держал заступ, в другой –лейку.
   – Ах, это вы, г-н де Поканси! Посмотрите, сделайте милость, как они растут!
   И он указал Антуану на гороховую тычинку в углу спокойного, залитого солнцем садика, где летали бабочки.
   – Погода для них самая подходящая,– продолжал г-н де Корвиль,– не слишком сухо, не слишком сыро, и такая погода продолжится, сударь, потому что ветер благоприятный.
   Г-н де Корвиль был счастлив. По его приезде в Дортмюде г-н Даланзьер указал ему домик, видневшийся в конце сада с выступающим наличником и узкими окнами, к которым были приделаны зеркала, чтобы видеть, кто подходит. Когда г-н де Корвиль проник в него, молодая женщина, прилично и просто одетая, вздрогнула, но приняла его учтиво. Все у нее было крайне чисто. Пол в белую и черную клетки блестел под ногами. Синий фаянс и красная медь стояли друг против друга, и перед стульями лежали квадратные половички, чтобы ставить на них ноги, если подошвы в грязи.
   В первую же ночь г-н де Корвиль, по военному обычаю, постучался в дверь хозяйки, но в ответ услышал только, как щелкнула задвижка. На следующее утро молодая женщина бросилась к его ногам, умоляя в самых трогательных выражениях пощадить ее честь. Муж ее, купец, не мог вернуться в Дортмюде вследствие двух осад. На портрете, висевшем на стене, у него было честное лицо. Он женился на ней по любви поскольку был богат, а она, дочь бедняков, пасла овец по Мёзе. У нее были волосы цвета влажного песка и глаза серые, как река утром.
   Г-н де Корвиль был тронут и оставил ее в покое. Они вели долгие беседы и отлично сошлись. Она чистила ему платье и штопала ему дырки. Однажды, когда он долго не приходил с атаки, в которой пятьдесят маниссаровых кавалеристов отправились поджечь пороховую кишку от мины, он по возвращении застал ее в слезах. Так что с тех пор он старался возвращаться из отлучек аккуратнее, отчасти чтобы не волновать ее, отчасти из удовольствия вкушать отдохновение от ружейной трескотни под трельяжной купой садика, где верещали птицы и где хорошенькая г-жа Слюис говорила с ним о том, что его больше всего интересовало.
   Действительно, она была деревенской и знала толк в растениях, цветах и плодах. Они часами говорили о прививке, черенках и посеве, меж тем как от пушечных ударов звенела медь и дрожал фаянс. Весь этот грохот не мешал г-ну де Корвилю заниматься садоводством. Он окапывал, подрезал, полол. Июньское солнце пекло ему спину, и время от времени он подымал глаза к окну, откуда хорошенькая г-жа Слюис смотрела на него в свое наклоненное зеркало как на картину.

XII

   Г-н де Корвиль нес на синем фаянсовом блюде первые вишни из своего сада для маршала де Маниссара, когда перед самым носом у него, посреди главной площади, разорвалась бомба. Вишни чуть не рассыпались по мостовой, что было бы очень жаль и г-ну де Маниссару, который, по-видимому, был очень доволен этим лакомством, и г-ну де Корвилю, который имел честь видеть, как прекрасные зубки г-жи Ван Верленгем сейчас же принялись за его вишни.
   Действительно, стол в Дортмюде стал весьма посредствен, поскольку прошло больше месяца с тех пор, как началась осада и резервы продовольствия крайне уменьшились. Запасы муки мало-помалу иссякли, и молоть зерно было сопряжено с большими затруднениями, так как неприятельский огонь разрушил почти все водяные мельницы. Хлеб сделался редкостью, и жителям Дортмюде приходилось подбирать животы. Даланзьер, будучи по своим занятиям в курсе дела относительно этих подробностей, рассказывал обо всем Антуану. В желудках бурчало. Первый восторг добрых дортмюдцев по отношению к маршалу де Маниссару значительно спал. Они тревожно переглядывались и начали желать снова увидеть сухое лицо г-на де Раберсдорфа, у которого было достаточно вкуса защищать крепость ценою только солдатских жизней.
   Г-н Даланзьер, по-видимому, не так плохо себя чувствовал во время голодовки. Наоборот, он все толстел, и его красный кафтан с натянувшимися галунами едва мог сдерживать его телеса. Несомненно, у него был какой-то тайный запас продовольствия. Очевидно, с любовницами своими он им не делился, так как жаловался, что они худеют и ему приходится иметь двух зараз, чтобы составить одну себе по вкусу.