Это они, соединив свои усилия, уничтожили Орден тамплиеров. Старший брат, Ангерран де Мариньи, принадлежал к числу тех немногих людей, которые могут быть уверенными в том, что еще при жизни войдут в Историю, ибо сами делают Историю. И сейчас, при мысли о том, из каких низов общества он вышел и каких вершин достиг, его охватывала гнетущая печаль. "Государь Филипп, король мой, - мысленно обращался он к гробу, скрывавшему останки его господина, - я служил вам верой и правдой, и вы давали мне самые высокие поручения, осыпали меня бессчетными милостями и благодеяниями. Дни и ночи мы трудились вместе. Одинаково думали мы об одних и тех же предметах, случалось, мы совершали ошибки, но мы старались их исправлять. Клянусь вам защищать то дело, о котором мы пеклись совместно, продолжать его вопреки воле тех, кто поспешит на него ополчиться. Но до чего же я теперь одинок!" Недаром Ангерран де Мариньи был наделен страстями политика - он мыслил о Франции так, как будто был вторым ее государем. Эгидий де Шамбли, аббат Сен-Дени, преклонив колена у могилы, осенил ее последним крестным знамением. Потом поднялся, махнул рукой могильщикам, и тяжелый плоский камень закрыл собой четырехугольное темное отверстие. Никогда больше не услышит Людовик Х пугающего до дрожи голоса своего отца, приказывавшего ему: "Помолчите, Людовик!" Но вместо чувства облегчения его охватил страх. В эту минуту кто-то произнес над его ухом: - Идите, Людовик! Он вздрогнул всем телом - это Карл Валуа окликнул нового короля, показав жестом, что ему следует выйти вперед. Людовик обернулся к дяде и прошептал: - При вас отец вступил на царство. Что он сделал? Что сказал в ту минуту? - Он сразу же взял на себя всю тяжесть королевской власти, - ответил Карл Валуа. "А ему шел тогда всего девятнадцатый год.., он был моложе меня на целых семь лет", - подумал Людовик X. Чувствуя на себе любопытные взгляды присутствующих, он усилием воли выпрямил стан и двинулся вместе со своей свитой, состоявшей из монахов, которые, потупив голову, засунув руки в рукава сутаны, шли вслед за королем, распевая псалмы. Они пели без передышки целых двадцать четыре часа и уже начинали фальшивить. Из базилики траурный кортеж проследовал в капитульную залу аббатства, где был накрыт стол для поминок. - Государь, - обратился к Людовику аббат Эгидий, не доведя его до места, - отныне мы будем возносить две молитвы: одну за того короля, которого призвал к себе Господь, а другую за того, кого он ныне послал нам. - Благодарю вас, святой отец, - ответил Людовик Х не совсем уверенным тоном. Потом с усталым вздохом он опустился на приготовленное ему место, потребовал воды и осушил чашу залпом. В продолжение всей поминальной трапезы он сидел молча, не прикасаясь к пище, зато все время пил воду. Его лихорадило, и он чувствовал себя разбитым. "Король должен быть крепок телом", - не раз говаривал Филипп Красивый сыновьям в те времена, когда они еще не были посвящены в рыцари и жаловались на усталость после утомительных упражнений в стрельбе из лука, фехтовании или вольтижировке. "Король должен быть крепок телом", - твердил про себя Людовик Х в эти минуты, которыми начиналось его царствование. Он принадлежал к числу тех людей, у которых усталость легко переходит в раздражение, и он со злобой подумал, что если уж вам оставили в наследство трон, то должны были позаботиться дать вам достаточно сил, дабы с достоинством восседать на этом троне. Да и кто, не обладая богатырской силой, мог бы пережить эту последнюю неделю и не сломиться? Безжалостный ритуал требовал от нового государя, вступающего на отцовский престол, поистине нечеловеческих усилий. Людовику пришлось присутствовать при последних минутах отца, принять от него тайну "королевского чуда", подписать завещание и в течение двух дней вкушать пищу подле набальзамированного трупа Филиппа. Потом водный путь из Фонтенбло в Париж, куда перевезли тело Филиппа Красивого, утомительные шествия и ночные бдения, церковные службы, бешеная скачка - и все это в самый разгар зимы, когда кони вязнут в грязи, смешанной со снегом, когда от порывов ветра перехватывает дыхание, а снег упорно сечет лицо. Поэтому-то Людовик Х от души восхищался дядей своим Валуа, который в течение всех этих дней ни на минуту не покидал племянника, умело разрешал все вопросы, пресекая все споры о местничестве, неутомимый, волевой, поистине страшный в своей вездесущности. Казалось, именно его. Карла Валуа, природа наделила энергией, необходимой королям. Уже сейчас в беседе с аббатом Эгидием он заботился о миропомазании Людовика, хотя оно должно было состояться только будущим летом. Ибо аббатство Сен-Дени было не только усыпальницей французских королей, но и хранилищем орифламмы - знамени Франции, - которая торжественно извлекалась на свет Божий, когда король отправлялся в поход. Здесь же сберегали одеяния и все атрибуты, требуемые при миропомазании. Граф Валуа вмешивался во все. Не нуждается ли в переделке мантия? В полном ли порядке ларцы, в которых будут перенесены в Реймс скипетр, шпоры и держава? А корона? Пусть незамедлительно золотых дел мастера снимут мерку с головы Людовика и подгонят корону под его размер. Ах, как бы хотелось его высочеству Валуа возложить королевскую корону на собственное чело! И он хлопотал вокруг племянника, как хлопочут вокруг новобрачной старые девицы, потерявшие надежду выйти замуж, - то подколют волан, то расправят шлейф-Аббат Эгидий, почтительно слушая распоряжения Валуа, искоса поглядывал на молодого короля, которого снова начал бить кашель, и думал: "Приготовить-то все для миропомазания недолго, только дотянет ли он до лета?" Когда поминки окончились. Юг де Бувилль, первый камергер Филиппа Красивого, поднялся с места - ему предстояло сломать перед Людовиком Х свой резной жезл, что должно было ознаменовать окончание его обязанностей при королевской особе.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента