— Совершенно верно.
   — Потом, сколько мне помнится, он вернулся на родину, где у него оставалась дочь.
   — Я, — пояснила молодая девушка, вся вспыхнув.
   — Вы? — переспросил Леон.
   — Да. Меня зовут Евгения Гарен, — ответила она грустным голосом.
   — Ваш отец…
   — Он-то и прислал меня сюда.
   — А! Понимаю, — заметил Леон, — он, верно, беспокоится, что поторопился уйти от меня. Но будьте уверены и скажите ему, — добавил Леон Роллан, улыбаясь, — что у меня найдется опять для него работа и даже деньги, если он теперь нуждается в них.
   — К несчастью, он не может уже работать… он ослеп.
   — Ослеп! — вскрикнул Леон.
   — Да. Уже шесть месяцев.
   — Вы не ошиблись, что обратились ко мне, — сказал тогда Леон Роллан.
   Незнакомка сконфузилась.
   — Вы, может быть, ошибаетесь, — сказала она. — Мы пришли просить у вас работы. Мой отец послал меня и сказал: «Госпожа Роллан добрая и достойная женщина и, вероятно; не откажется дать тебе работу».
   — Конечно, нет, — ответил Роллан.
   — Одно только меня беспокоит, — продолжала молодая девушка, — я не могу ходить работать в мастерскую, так как мой отец ослеп и к тому же болен.
   — Ну, это еще вполне поправимо. Вишня будет вам давать работу на дом. Моей жены нет теперь дома, но она скоро будет; если хотите, подождите ее.
   — Я подожду, если позволите, — ответила она печально/
   Леон посмотрел на нее, на ее чистенький костюм, за которым она напрасно старалась скрыть свою бедность, и испытал какое-то особенное чувство к ней, объясняя это простым состраданием.
   — Пойдемте наверх, — сказал он, — там вы подождете в швейной. Моя жена теперь скоро вернется домой.
   Молодая девушка молча встала и последовала за ним.
   — Странно, — думал между тем Леон, поднимаясь по лестнице, — этот Филипп Гарен был порядочный плут, когда он работал у меня.
   И, оборотясь к молодой девушке, он спросил:
   — Где живет ваш отец?
   — В двух шагах отсюда: улица Шарон, № 23.
   — Я схожу сейчас же к нему. Я только что хотел идти туда, на эту улицу, когда вы пришли ко мне. Там у меня склад дров.
   — Мамаша, — добавил он, входя в мастерскую, — Вишня еще не возвращалась?
   — Нет еще, — ответила старуха.
   — Вот эта молодая девушка подождет ее, я особенно рекомендую ее как дочь одного из бывших моих работников.
   Затем он обернулся к молодой девушке и предложил ей позавтракать с ними.
   — Благодарю вас, — ответила она печально, — но извините меня, если я не приму ваше предложение. Мой отец…
   Леон был тронут до слез и подумал, что она, вероятно, не принимает его предложения потому, что у ее больного отца нет совсем хлеба.
   — Подождите здесь, — сказал он, — я сейчас же вернусь.
   И, накинув на плечи пальто, он проворно сошел с лестницы, вышел из дому и направился на улицу Шарон.
   Через несколько минут после этого он был уже у дома № 23.
   — Где живет Филипп Гарен? — спросил он у привратницы.
   — Шестой этаж, в коридоре третья дверь налево. Леон Роллан поднялся по грязной узкой лестнице на самый верх дома и постучался в указанную ему дверь.
   — Войдите, — раздался из-за нее чей-то разбитый голос.
   Леон отворил дверь и невольно вздрогнул при виде той ужасной нищеты, которая царствовала в этой крошечной конурочке, все убранство которой состояло из кровати, соломенника, стола и двух стульев.
   Старик лежал на соломеннике, прикрытый тонким одеялом. Но столе стояла кружка с водой, кусок хлеба и несколько пустых обломанных и потрескавшихся тарелок.
   Леон узнал своего бывшего работника, глаза которого были красны и тусклы.
   — Кто там? — спросил он плачевным голосом.
   — Это я — Леон Роллан.
   — Возможно ли?! — вскрикнул слепой. — Такая честь жалкому бедняку
   — У меня была ваша дочь.
   — Ах! — продолжал старик, едва удерживаясь от рыданий. — Без этого божьего дитятка я бы умер с голоду.
   И при этом старик рассказал, что почти полгода она работает по восемнадцать часов в сутки за пятнадцать су, и это все из-за него.
   — Вы отлично сделали, мой друг, что прислали ее ко мне. Ваша дочь теперь у меня, и моя жена даст ей работу, а покуда, мой друг Гарен, позвольте мне услужить вам и дать взаймы немного денег.
   Слепой закрылся руками.
   — Ах, — прошептал он, — я не смею и не могу отказаться, когда моя бедная дочь…
   И при этом он смиренно протянул руку.
   Леон положил в нее две золотые монеты и сказал:
   — Прощайте покуда. Завтра я буду у вас, а теперь пришлю к вам вашу дочь.
   Роллан спустился вниз и подошел к привратнице-старухе в чепце вроде турецкой чалмы.
   — Подите к Гарену, — сказал он, подавая ей шесть франков, — затопите у него камин, купите говядины и сварите ему супу. Вообще, позаботьтесь о нем. Я еще зайду сюда.
   Привратница, ввиду подобной щедрости, отвесила ему поклон до самой земли и поспешила исполнить его приказание.
   Леон Роллан направился домой, и в то время, когда он шел по площади, его догнала Вишня, возвращаясь от графа де Кергаца.
   Вишня в эти четыре года превратилась в прелестную молодую особу, на которую любовались все жители предместья и не называли ее иначе как «прелестная, очаровательная госпожа Роллан».
   — Милочка, — сказал ей Леон, — пойдем поскорее, тебя уже давно ждут дома. т — Кто?
   — Одна бедная девушка.
   И Леон рассказал своей жене, что произошло в ее отсутствие.
   Евгения Гарен сидела в столовой и ожидала их. Вишня взглянула на нее и невольно вздрогнула.
   — Вот и оба попались! — подумала Евгения. — Через неделю этот человек будет страстно и безумно влюблен в меня, а эта особа станет также сильно ревновать.
   Через час после этого мнимая дочь Филиппа Гарена поднялась по грязной лестнице дома № 23 и вошла в каморку слепого.
   Привратница точно исполнила приказания Леона Роллана: она затопила камин и сварила суп, который старик и доедал, когда к нему вошла его мнимая дочь.
   — Ну, господин слепой, — сказала она, — хорошо ли вы сыграли вашу роль?
   — Отлично. И если бы вы были тут, моя добрая барыня, то вы бы похлопали мне. Я так хорошо плакал, что дурак совершенно растаял.
   Слепой расхохотался.
   — Он дал мне целых сорок франков, — продолжал он рассказывать, — и прислал нашу привратницу, вдову Фипар, затопить у меня камин и сварить мне супу.
   — Вижу, вижу, — заметила, улыбаясь, молодая женщина, — что у вас отличный аппетит.
   — Гм… Аппетит-то хорош, но жажда еще сильнее, и если бы соблаговолили, милая барыня, приказать потешить меня винцом.
   — Погоди, старый пьяница, — ответила, смеясь, молодая женщина, — ты тогда разболтаешься и можешь наделать кучу глупостей.
   — Следовательно, я должен утолять свою жажду одной водой.
   — Пока я не дозволю тебе пить вино. В тот день, когда тебе будет дано это разрешение, ты можешь спать хоть в самом кабаке.
   — А смею спросить: скоро это будет?
   — Не знаю еще. Ну, я не могу долго сидеть в вашей конуре, слушайте хорошенько: мы условились, что вы будете получать от меня ежемесячно по десять луи. Если вы только будете честно и добропорядочно выполнять роль слепого.
   — Совершенно верно, моя добрая, но даю вам честное слово Гарена, что я отлично исполняю роль слепого, несчастного отца.
   — А если вы дотянете свою роль до конца, то вам заплатят еще тысячу экю. Конечно, по окончании всей этой комедии.
   Мнимый слепой радостно вскрикнул.
   — Прощайте. Я зайду сюда завтра утром. Роллан не может прийти завтра ни утром, ни вечером, я это знаю. Но если бы он пришел вечером, то вы, вероятно, сумеете сказать ему, что я пошла по делу.
   Сказав это, мнимая Гарен встала и, спустившись по лестнице, зашла к привратнице, которая была не кто иная, как вдова Фипар, приемная мать негодяя Рокамболя — щеголеватого виконта де Камбольха.
   Так как вдова Фипар была посвящена в тайны мнимой дочери отца Гарена, то Тюркуаза вошла к ней, не стесняясь, и сказала:
   — Я бросила вам наверху узел. Вы отнесете его в комнату, нанятую вами для меня в улице Лапп, и найдете швею, которая бы как можно скорее сшила все, что там завернуто. Понимаете?
   — Конечно, моя красавица.
   — До свидания.
   Тюркуаза вышла от нее и, наняв фиакр, приказала ехать в улицу Монсей.
   Через несколько минут после этого она уже была дома, то есть в отеле, куда поместил ее сэр Вильямс, сделавший из нее орудие своих преступных планов.
   Войдя к себе, она поторопилась сбросить с себя свой костюм, приняла ванну и оделась в великолепный костюм.
   — Что он? — спросила она у служанки.
   — Ничего, доктор был и перевязал его. Он все спрашивал, скоро ли вы вернетесь.
   Тюркуаза расхохоталась.
   — Ну, бедный голубок, попался, — заметила она, — и я убеждена, что через три месяца от полезет в скважину замка по первому знаку моего мизинца.
   Сказав это, молодая женщина прошла в комнату, где ожидал ее раненый Фернан.
   — Наконец-то, — прошептал он при виде ее.
   — Неужели вы е таким нетерпением желали меня видеть, — спросила вкрадчиво молодая женщина, бросая на Фернана такой взгляд, который невольно заставил его покраснеть.
   — Извините меня, — прошептал он.
   Она улыбнулась еще раз и небрежно бросилась в большое кресло, стоявшее около кровати больного.
   С этой минуты Фернан Роше стал жить как во сне. А она, его очаровательница, по-прежнему продолжала окружать себя глубокой тайной.
   Через несколько дней после этого он мог уже вставать, и Фернан был очень обрадован, когда прелестная незнакомка сказала ему:
   — Сегодня великолепный день, солнце так и греет, и в воздухе очень тепло. Если вы будете благоразумны, то я позволю вам пройти раза три по саду… конечно, опираясь на мою руку.
   Дня через три после этого, когда Фернану сделалось уже почти совсем хорошо, прелестная незнакомка сказала ему:
   — Мой друг, я попрошу вас оказать мне большую услугу.
   — Все, что вы хотите, лишь бы я мог доказать вам свою…
   — Можете, — перебила она, — к чему все эти громкие фразы. Слушайте меня хорошенько.
   — Говорите.
   — Вы, конечно, знаете, что я не могу сказать вам ни моего имени, ни названия улицы, где стоит этот дом.
   — Да.
   — Следовательно, вы, верно, не откажетесь дать мне ваше честное слово, что вы будете повиноваться мне слепо.
   — Даю.
   — Слепо — в точном значении этого слова, так как я завяжу вам глаза.
   Фернан удивился.
   — Завязав вам глаза, вас посадят в карету, но предварительно вы возьмете с собой это письмо, в нем будут заключаться мои инструкции, и вы увидите, чего я жду от вас.
   — Это что-то вроде главы из сказок «Тысячи и одной ночи».
   — Почти что так.
   — Но куда же меня повезут?
   Молодая женщина расхохоталась.
   — Странный вопрос! — заметила она. Зачем же вам глаза завязывают?
   — Да, вы правы.
   — Вы сядете в карету, вас повезут… затем остановятся, и вы выйдете. Тогда вы снимете повязку и прочитаете мое письмо.
   — А когда надо ехать?
   — Сейчас же.
   Затем она села к письменному столу и, написав несколько строчек, приказала подать Фернану его плащ.
   — Вот этим платком, — сказала она, снимая со своей шеи маленький платочек, — я завяжу вам глаза, и вы должны думать обо мне, пока у вас будут завязаны глаза.
   Затем Тюркуаза завязала ему глаза, посадила его при помощи кучера в карету и захлопнула ее дверцы.
   Кучер ударил по лошадям, и карета покатилась.
   Карета ехала быстро, беспрестанно поворачивая в разные стороны, и, наконец, часа через два остановилась.
   — Мы приехали, сказал кучер, отворяя дверцу кареты.
   Фернан поспешил выйти из экипажа и осмотреться.
   Была ночь.
   Он находился в конце Амстердамской улицы, как раз против Западной железной дороги.
   Фернан поспешил подбежать к фонарю и прочел письмо, оно, впрочем, было очень коротко.
   «Мой друг!
   Вы уже почти поправились и потому в состоянии возвратиться домой, где вас так нетерпеливо ждет ваша жена, которая вас так любит.
   Прощайте и не выходите больше на дуэль.
   Прощайте, не сердитесь на меня и скажите самому себе, что видели все это во сне.
   В нашей жизни, право, нет ничего лучше снов».
   Фернан глубоко вздохнул и слегка вскрикнул.
   — Я должен увидеть ее, — прошептал он, — хотя бы для этого пришлось перевернуть весь Париж.
   На следующий день после того, как Фернан был выпровожен из маленького отеля Тюркуазы, часов в двенадцать ночи в квартире Рокамболя сидел сэр Вильямс.
   Виконт курил сигару, а сэр Вильямс кушал прекрасный пирог, вознаграждая себя им за ту постную пищу, которой он довольствовался в отеле графа де Кергаца.
   — Дядя, — заметил Рокамболь, — мы не видались уже три дня, и теперь, вероятно, есть уже что-нибудь новенькое.
   — Вероятно, племянник.
   — — Пока вы будете ужинать, я прочитаю вам наши записки.
   Сэр Вильямс молча кивнул головой.
   Рокамболь встал, взял туго набитый картон и развернул его, устроив из своих коленей что-то вроде стола. «
   — Посмотрим, — пробормотал капитан, продолжая ужинать.
   — Начинаю с отчета Шерубена.
   — Это самый важный.
   Все члены общества червонных валетов писали постоянно свои донесения Рокамболю.
   Рокамболь начал читать.
   Из отчета было видно, что Шерубен уже успел заинтересовать маркизу.
   — Ох, — заметил Рокамболь, — пять миллионов этой индийской барыни достаются нам не легко.
   — Но до них все-таки доберутся.
   — Маркиза — чистая крепость из добродетели.
   — Да, — согласился сэр Вильямс.
   Рокамболь перебрал опять бумаги и продолжал читать.
   — Записка о Маласси.
   — Эта записка писана Вантюром, — заметил он, — а для управляющего и лакея Маласси он довольно ловок.
   — Читай, — заметил сэр Вильямс. Рокамболь перевернул листок и стал читать:
   «Маласси вернулась ночью с бала. Вскоре она услышала шаги и предположила, что это герцог де Шато-Мальи, но ожидания ее не оправдались, так как вместо него к ней вошел шестой червонный валет. Она слабо вскрикнула, между тем как дверь ее комнаты заперлась и в ней воцарилось глубокое молчание.
   Неизвестно, что произошло в ее комнате, но г. Шампи ушел перед самым рассветом и с тех пор не приходил больше к ней.
   Госпожа Маласси стала выходить ежедневно из дом в два часа и возвращаться к себе только в четыре.
   В четверг, в семь часов утра, пришел к ней сам герцог, судя по его встревоженному лицу и беспорядку в одежде, можно было предположить, что он не ложился спать всю ночь.
   При виде его Маласси тоже побледнела и не смогла скрыть своего волнения. Впрочем, она имела достаточно характера и силы воли, чтобы не выдать себя перед ним, и отлично разыгрывала свою роль.
   Герцог бросился перед ней на колени и страстно умолял ее, это продолжалось довольно долго, и, наконец, она уступила под условием, чтобы свадьба их была самая скромная, и притом ночью, и чтобы после свадьбы они тотчас же уехали в Италию.
   В заключение всего этого я нахожу нужным заметить, что она потребовала также от герцога, чтобы он не был у нее до дня первого оглашения.
   Жду приказаний».
   — Недурно, — проворчал сэр Вильямс, — но только чересчур уже быстро, так, что его надо несколько придержать. Дело молодого графа де Шато-Мальи еще немного продвинулось вперед.
   — Что нового от Фипар? — добавил он.
   — Маленький рапорт, — ответил Рокамболь, — я его записал со слов моей маменьки, которая приходила ко мне сегодня вечером.
   — Читай!
   «Белокурая дамочка бывает аккуратно и ежедневно у отца Гарена, она сидит у него и шьет. Роллан тоже приходит ежедневно, под предлогом узнать о здоровье старичка, а на самом деле что-то долго просиживает с молоденькой дамой.
   Уже два дня, как его голос что-то особенно дрожит, когда он спрашивает у меня, дома ли девица Евгения.
   Вчера он явился раньше обыкновенного и в то время, когда маленькая дама еще не была у Гарена. Я сказала ему, что ее нет дома, он побледнел, но все-таки пошел наверх».
   — Птица в сетях, — заметил опять сэр Вильямс и вынул из кармана маленький сверток бумаги.
   Это было письмо Тюркуазы и заключало всего несколько строк:
   «Любезный попечитель! Мне кажется, что бедную Вишню Роллан в самом непродолжительном времени постигнет глубокое несчастье. Ее сумасшедший супруг окончательно обезумел. Он готов ежеминутно броситься передо мной на колени и если и удерживается от этого, то только потому, что около нас находится постоянно мой отец Гарен.
Ваша козочка».
   Сэр Вильямс прочел еще раз это послание и, наконец, сжег его на свечке.
   — Дядя, — заметил Рокамболь, — могу я вам задать один вопрос?
   — Да.
   — В Тюркуазу влюбились одновременно Фернан и Леон?
   — Конечно.
   — К чему же эта двойная игра? Можно ведь было просто найти двух женщин.
   Сэр Вильямс пожал плечами.
   — Решительно ты глупее, чем я предполагал, — сказал он.
   — Но…
   — Как, — продолжал сэр Вильямс, не обращая ни малейшего внимания на обиженный протест Рокамболя, — разве ты не предвидишь той минуты, когда оба эти человека дойдут до предела своей страсти?
   — Что же тогда?
   — Что? Тогда мы подготовим маленькую сцену: они встретятся и убьют друг друга, как какие-нибудь пьяные мясники.
   — Славно! Славно! — вскрикнул в восторге Рокамболь и посмотрел на своего капитана с восхищением.
   Сэр Вильямс предался размышлениям, которых Рокамболь не решился прервать.
   Так прошло около десяти минут. Но вдруг англичанин поднял голову.
   — По моему мнению, — начал сэр Вильямс, вдохновляясь, — сердце женщины бывает иногда очень загадочно, но, чтобы узнать его, бывает много данных.
   — Так.
   — Кто знает, может быть, она уже втайне любит Шерубена.
   — Может быть.
   — Но будучи добродетельной, она сама не хочет сознаться себе в этом, — следовательно, мы должны как-нибудь вырвать у нее это признание.
   — Да можно ли это?
   — На свете все возможно.
   — Так, дядя.
   — Маркиза часто ездит в оперу?
   — Почти постоянно.
   — Отлично. Послезавтра идут «Гугеноты». Ты отправишься к Шерубену и скажешь ему, что ты мастер делать царапины в плечо. Он должен позволить тебе нанести этот удар. И кто знает, — может быть, маркиза пошлет на другой день после вашей дуэли узнать о его здоровье.
   — Черт побери! Ваша мысль, право, недурна, дядя.
   — Постой и слушай. Ты пошлешь Шерубена в оперу и велишь ему поместиться поближе к ложе маркизы.
   — Так.
   — В антракте ты поссоришься с ним и, конечно, будешь разговаривать с ним настолько громко, что маркиза услышит вас и узнает точно о часе и месте дуэли и дальнейших подробностях ее. Конечно, ты не позабудешь и об адресе Шерубена.
   — Понимаю.
   — А в ожидании этого пусть Шерубен завтра же переедет в улицу Пепиньер, № 40.
   — То есть в дом госпожи Маласси.
   — Верно.
   — Окна этой комнаты выходят в сад, и их можно видеть из квартиры Маласси.
   — Отлично! Отлично! — бормотал восхищенный Рокамболь.
   — Маркиза бывает иногда у своей приятельницы, и я готов побиться с тобой об заклад, что в день дуэли раньше полудня маркиза будет уже у госпожи Маласси. Вантюр будет извещать нас. Как тебе все это нравится?
   — Восхитительно, бесподобно, но…
   — Еще что?
   — Ведь «но» может быть всюду. Если Шерубен не захочет…
   — Что?
   — Да быть ранен.
   — Ты с ума сходишь, виконт.
   — Да ведь это неприятно.
   — Мой друг, раз человек попался в наши руки, — заметил холодно сэр Вильямс, — то он вполне наш.
   — Мне больше нечего возразить, — проговорил смиренно Рокамболь.
   Баронет молча встал, застегнулся и протянул руку Рокамболю.
   — Прощай, до завтра, Вечером буду.
   — Поедете в моем экипаже?
   — До улицы Бланш.
   Сэр Вильямс действительно доехал до улицы Бланш и, остановившись там, направился в улицу Монсей. Здесь он вошел в отель Тюркуазы.
   — Ах! Это вы, — сказала она, — я так и думала, что вы приедете ко мне сегодня вечером.
   — То есть, вернее сказать, утром, так как теперь, уже три часа утра.
   — Все равно.
   — Завтра поутру ты отвезешь своего мнимого отца в лечебницу Дюбуа — она находится в предместье Сент-Дени.
   — Наконец-то, — радостно проговорила Тюркуаза.
   — Остальное ты сама знаешь.
   — А Фернан?
   — О! Еще рано. Черт возьми! Как рано для того, кто хочет обобрать человека на пять миллионов.
   — У меня хватит терпения, — заметила она, — и я уверена, что если он еще раз вернется сюда, то оставит здесь все свое состояние до самой последней частицы его.
   — Ну, а честь своей жены? — проговорил баронет спокойным голосом.
   Тюркуаза нагнула голову и тихо прошептала: Да будет так!
   На следующий день после свидания сэра Вильямса с Рокамболем, вечером, в половине восьмого, маркиза Ван-Гоп сидела в своем будуаре и одевалась.
   Маркиз присутствовал тут же и любовался красотой своей жены.
   Маркиз был страстный игрок в шахматы и в этот вечер поджидал к себе хороших игроков, а потому и не хотел лишать себя случая поиграть в свою любимую игру.
   — Друг мой! — сказал он своей жене, — я заеду за тобой в театр к последнему акту.
   — Просите майора в залу, — распорядилась маркиза.
   — Вы уже одеты, — заметил живо маркиз, — и вы можете принять его здесь.
   Майору было уже около пятидесяти лет, и этим-то и объяснялось то доверие, которое выказывал ему маркиз. Майор вошел в будуар.
   — Вот кстати-то, — проговорил любезно маркиз. Майор поцеловал руку маркизы и посмотрел вопросительно на ее мужа.
   — Вы любите оперу? — спросил вместо ответа маркиз.
   — Да, очень.
   — Ну и отлично, вот маркиза предлагает вам место в своей ложе на сегодняшний спектакль.
   На губах у маркизы появилась легкая улыбка.
   — Майор, — проговорила она насмешливым тоном, — вы знаете страсть моего мужа к шахматной игре, и эта страсть заставляет его теперь отдать свою жену под покровительство друга.
   И затем, взглянув на своего мужа, добавила: — Идите, милостивый государь, идите играть в шахматы.
   Через десять минут после этого майор сел вместе с маркизой в карету и поехал с нею в оперу.
   Театр был полон.
   Рядом с ложей маркизы поместился Шерубен с каким-то молодым человеком, а напротив — виконт де Камбольх.
   В антракте маркиза Ван-Гоп услышала разговор в соседней ложе, из которого узнала, что виконт вызвал Шерубена на дуэль; тогда она почувствовала, что уже любит Шерубена, и в мучительном страхе и волнении за его жизнь вернулась домой, не зная, на что решиться и что предпринять.
   Она долго молилась, и, наконец, ею овладело какое-то особенное состояние, в котором ей представилось как бы наяву место битвы, противники, и при этом ее воображение до того разыгралось, что ей казалось, она слышит стук их шпаг и вдруг один из них как будто вскрикнул и упал. Это был он! Она зашаталась и лишилась чувств.
   На другой день она очнулась только в двенадцать часов. Бедная женщина лежала на полу.
   В эту минуту раздался звонок, молодая женщина подбежала к окну и посмотрела в него.
   Прошло несколько минут, показавшихся ей чуть не целым веком, но, наконец, вошел человек в одежде посыльного. Это было письмо от госпожи Маласси.
   Маркиза вздохнула свободнее и почувствовала, что возвращается к жизни.
   Госпожа Маласси писала:
   «Милая моя маркиза! Вот уже целая неделя, как мы не виделись с вами. У меня было много неприятностей в это время, а потому я прошу вас ради нашей дружбы побывать у меня сегодня же, так как я дала себе слово не выходить сегодня из дому; причину этого я сообщу вам при нашем свидании.
Маласси».
   Маркиза чуть не вскрикнула от радости — это письмо было благодетельным предлогом для нее и давало ей возможность узнать о результате поединка.
   Молодая женщина позабыла даже о том, что была еще в бальном костюме, и, проворно закутавшись в шаль, приказала подать карету. Через полчаса после этого она была уже у своего верного друга — вдовы Маласси.
   «Возвратился ли он? Жив ли он?» — думала она, входя к ней.
   — Дорогая моя! — проговорила Маласси при виде входившей гостьи. — Как я рада, что наконец-то вижу вас.
   Она встала и подошла к маркизе.
   — Боже мой! Что с вами? — удивилась маркиза, всматриваясь в бледное изнеможенное лицо вдовы. — Вы больны?
   — Ничего, друг мой, не беспокойтесь, — ответила ей Маласси и глубоко вздохнула. — Я просто дурно спала эту ночь.
   — Как и я, — заметила тихо маркиза.
   — Представьте себе, — начала Маласси, усаживая маркизу около себя на диване, — с некоторых пор я страдаю бессонницей. Сегодня ночью я тоже не спала до пяти часов, и только что было легла в постель, как слышу, что в нашем саду поднялся какой-то необыкновенный шум и крик.
   У маркизы при этих словах сделалась нервная дрожь, но у нее достало силы воли сдержать себя.
   — Ужасное происшествие! — продолжала между тем вдова.
   — Боже? Что же случилось?
   — Страшное несчастье! — ответила Маласси. — Бедный молодой человек, который жил в этом доме…
   — Что? Говорите же скорее! — проговорила маркиза взволнованным голосом.
   — Он дрался на дуэли. Его принесли чуть живого… почти мертвого.
   Маркиза вскрикнула и упала без чувств. С этой минуты тайна ее сердца была выдана. Маласси подбежала к сонетке и начала дергать ее. Явился Вантюр.
   — Ага! — проговорил он, переглянувшись с вдовой. — Мне кажется, что и эта барыня попалась в наши руки.