Александр Дюма
Монсеньер Гастон Феб
Летописная история, в которую включен рассказ о демоне на службе у сира де Корасса

I

   В восьмом часу вечера, в пятнадцатый день августа 1385 года, монсеньер Гастон III, виконт Беарнский и граф де Фуа, сидел за столом в одной из комнат своего замка Ортез, склонившись над листом пергамента, на который падали последние лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь украшенные его гербом оконные стекла, и дописывал шестьдесят третью главу своего сочинения об охоте на диких зверей и хищных птиц. Тот, кто знавал его давно, навряд ли узнал бы в нем изящного кавалера, кого пятнадцать лет назад называли прекрасным Фебом — потому ли, что золотые кудри его были подобны шевелюре Аполлона, как говорили некоторые, или потому, что он постоянно занимался астрономией и выбрал своим девизом солнце, как утверждали другие. За время, прошедшее между его юностью и теперешним зрелым возрастом, ему пришлось испытать немало жестоких горестей, посеребривших его волосы и избороздивших морщинами лоб. Хотя эти горести предшествуют началу нашей истории, они все-таки заслуживают краткого упоминания, поскольку случились на самом деле и достойны соболезнования. Для последующего повествования они будут тем же, чем служит для картины рама.
   Между графами де Фуа и графами д'Арманьяк издавна существовали серьезные споры из-за области Беарн: оба знатных рода заявляли на нее свои права. Можно не напоминать о том, что в средние века такие споры находили разрешение не за судейским столом, а на поле боя и что решали дело не многоречивые адвокаты и лукавые судьи, а верные рыцари и свободные воины. И вот всякий раз, когда сторонникам де Фуа и приверженцам д'Арманьяков случалось где-нибудь встретиться, те и другие сразу же бросались друг на друга с копьем наперевес или с выхваченным из ножен мечом и бились, пока судьба не определяла, кому победить. Да будет известно, что благодаря мужеству и благоразумию прекрасного Гастона Феба победа почти всегда доставалась ему.
   Зимой 1362 года в канун дня святого Николая граф де Фуа в одной из своих ночных вылазок возле Мон-де-Марсана захватил в плен д'Арманьяка, деда нынешнего графа, а с ним его племянника сеньора д'Альбре и всех дворян, что были с ними. Полный радости, гордясь этой удачей, он отвез пленных в башню своего замка Ортез, откуда им удалось выйти только после уплаты миллионного выкупа, что оказалось, в общем, не так уж трудно, поскольку все они были сеньорами богатыми и могущественными.
   Но едва они освободились из плена и вырвались из рук графа де Фуа, ими овладело одно стремление — отомстить ему. Граф д'Арманьяк был уже стар, бессилен и потому препоручил отмщение своему сыну Жану, и тот вместе со своим кузеном сеньором д'Альбре возглавил отряд из двухсот человек. Им удалось неожиданно захватить город Кассере, принадлежавший графу де Фуа. Бесшумно подойдя к городу ночью, они поставили лестницы у валов и в темноте — никто об их замыслах не догадывался — взобрались на городские стены прежде, чем гарнизону пришло в голову, что на него могут напасть. Благодаря таким действиям они легко овладели городом.
   Как только Гастон Феб узнал об этом, он призвал к себе двух своих незаконнорожденных братьев Арно Гийома и Пьера Беарнского, которым он дал звание капитанов в своем войске и в мужестве которых, как и готовности воевать он не сомневался, и сказал им: «Дорогие братья и друзья, вам известно уже, что виконт д'Арманьяк и сеньор д'Альбре захватили мой славный город Кассере, поднявшись на его стены при помощи лестниц. Возьмите же сотню вооруженных людей, скачите день и ночь, а по пути забирайте моих вассалов из всех городов и селений: нужно запереть наших врагов в городе. Доскакав до стен Кассере, с помощью местных жителей — а они все стоят за нас — завалите снаружи городские ворота камнями и подоприте бревнами, забейте вокруг стен колья и устройте заграждения, выройте рвы и траншеи, чтобы никто из вошедших туда не мог выбраться наружу. Пока вы будете всем этим заниматься, не пройдет и недели, как я прибуду к вам с такой подмогой, что враги будут рады отдаться нам на милость».
   Оба рыцаря, храбрые и рассудительные капитаны, немедленно пустились в путь, точно выполняя полученные указания. Как и предполагал граф де Фуа, все попадавшиеся им на пути крестьяне и вилланы охотно следовали за ними, так что к воротам города Кассере они прибыли в сопровождении значительного отряда. Однако виконт д'Арманьяк и сеньор д'Альбре, увидев в этой толпе лишь сотню вооруженных людей, не обратили на них особого внимания и ограничились тем, что закрыли ворота, а затем занялись дележом захваченной в городе добычи. Проснувшись на следующий день, они оказались окружены и заперты. Люди, к которым они накануне отнеслись с таким пренебрежением, проработали всю ночь, подгоняемые ненавистью и жаждой мщения, так что к утру все было сделано. Тогда осажденные обеспокоились всерьез, особенно на четвертый день, когда они увидели, что к городу приближается граф де Фуа с пятьюстами воинами. Не спешившись и не отдохнув, он объехал все кругом, осмотрел рвы и заграждения и приказал места слишком узкие расширить, а недостаточно прочные — укрепить; закончив осмотр, он распорядился поставить себе палатку и спокойно улегся отдыхать, сказав, что дальнейшие военные заботы его не касаются и дело теперь за сеньорами д'Альбре и д'Арманьяком: пусть они приходят к нему, когда им надоест поститься раньше времени, ведь до Великого поста еще далеко.
   Прошло две недели, и началось то, что и предвидел граф де Фуа: его враги, не успевшие запастись провиантом, стали голодать. У них не было никакой возможности выбраться из города ни по суше, ни по воде, поскольку беарнцы сторожили оба берега реки; необходимо было сдаваться, и нельзя было оттягивать это надолго, ибо тогда все умерли бы с голоду. Жан д'Арманьяк и сеньор д'Альбре решились отправить послов к неприятелю.
   Граф де Фуа, пожелавший отнять у запертых в городе сеньоров не жизнь, а только их кошельки, вежливо принял послов и провел с ними переговоры, но только ни за что на свете он не хотел допустить, чтобы осажденные вышли из города через ворота; это была просто прихоть, но граф был сильнее противника и потому мог поставить на своем. Было решено, что в городской стене сделают пролом и осажденные с Жаном д'Арманьяком и сеньором д'Альбре во главе будут один за другим в простой повседневной одежде и без оружия пробираться через этот пролом и спускаться к подножию стены, а встречать их будет вся армия-победительница, выстроенная в боевом порядке, в полном вооружении и под предводительством графа де Фуа на коне. Как ни тяжелы были эти условия сдачи, побежденные не могли спорить. Условия были приняты, и в назначенный день осажденные оставили город именно так, как этого потребовал граф де Фуа. Простых рыцарей и воинов Гастон Феб отправил по различным кастелянствам и сенешальствам; своих же кузенов, мессира Жана д'Арманьяка и мессира Бернара д'Альбре, он велел отвезти в башню замка Ортез, откуда Жан д'Арманьяк вышел, лишь обязавшись уплатить выкуп в размере двухсот пятидесяти тысяч ливров. Что же до Бернара д'Альбре, то — или потому, что Гастон питал к нему личную вражду, или потому, что не мог верить его слову, — он распорядился оставить в заключении, пока не будет выплачено пятьдесят тысяч ливров (таков был определенный ему выкуп).
   Когда все это происходило, король Англии Эдуард III передал в наследственное ленное владение своему сыну принцу Уэльскому за победы при Креси и Пуатье землю и герцогство Аквитании, где были два архиепископства и двадцать два епископства.
   Черный принц отправился из Англии вместе с супругой принять эти земли и прибыл в город Бордо, столицу своих новых владений. Узнав о приезде принца, виконт Жан д'Арманьяк послал ему просьбу посетить вместе с супругой графство Бигор, расположенное между землями Фуа и Беарна. Принц Уэльский еще не знал этих краев, хотя укрепленный замок Лурд возле Баньера был в числе самых замечательных крепостей, отданных Иоанном, королем Французским, в виде возмещения английскому королю и теперь входивших в английские владения. Принц принял приглашение, пустился в путь с пышной и многолюдной свитой, прибыл в Бигор и остановился в Тарбе, городе, тогда очень красивом, окруженном стенами и башнями и находившемся в середине плодородного края, полного виноградников и оливковых рощ.
   Принц и принцесса находились в Тарбе вместе с мессиром Жаном д'Арманьяком, а Гастон де Фуа в это самое время был всего в шести льё от Тарба — в городе По, где он строил крепость. Весть о прибытии царственных гостей в Тарб быстро дошла до него, и, так как его графство Фуа принадлежало к герцогству Аквитании, он решил явиться отдать честь своему сюзерену. Итак, он отправился в путь с шестьюдесятью рыцарями, множеством оруженосцев и дворян (всего в его свите было до шестисот всадников). Черный принц и его супруга очень обрадовались приезду графа Гастона; рад был и давний его враг Жан д'Арманьяк, понадеявшийся, что он найдет теперь способ, не развязывая кошелька, освободиться от долга в двести пятьдесят тысяч ливров.
   И вот однажды, когда принц Уэльский благосклонно и милостиво, как он обычно держал себя с теми, кто был приближен к нему, вел беседу, мессир Жан д'Арманьяк стал просить его предложить графу де Фуа в качестве личной любезности, оказываемой ему, принцу, освободить д'Арманьяка от долга — от всей суммы в двести пятьдесят тысяч ливров или хотя бы от части ее.
   Тут лицо принца, до этого веселое и открытое, стало серьезным и строгим, ибо сын короля Эдуарда был честным рыцарем, верным своему слову, и потому он ответил, что это требование представляется ему неуместным: раз граф д'Арманьяк попал в плен вполне законным образом, он должен честно уплатить выкуп за себя, ведь в этой осаде граф де Фуа рисковал и собой, и своими людьми, следовательно, поскольку фортуна оказалась на его стороне, никто не имеет права — и сюзерен еще меньше кого бы то ни было — лишить его того, что ему следует получить. Принц добавил:
   — Это все равно как если бы от нас, от моего отца и меня, потребовали возвратить Франции то, что Франция отдала нам в качестве выкупа за короля Иоанна после нашей победы при Пуатье; мы — и отец и я — ни за что не сделали бы этого, кто бы ни обратился к нам с этим требованием.
   Доводы эти были столь убедительны, что мессир д'Арманьяк больше не смел настаивать, однако он не признал своего поражения и решил взяться за дело с другой стороны.
   Он обратился к принцессе, не столь хорошо знакомой с военными порядками, как ее супруг, и она, увидев в этой просьбе лишь случай оказать услугу графу д'Арманьяку, взялась добиться милости, о которой тот просил.
   И вот как-то после обеда, когда прекрасный Гастон Феб, подав ей руку, завел любезную беседу, принцесса посмотрела ему в глаза тем взглядом, который женщины усвоили от Сатаны и к которому прибегают, когда хотят заставить нас подчиниться их воле, и проговорила:
   — Граф де Фуа, я прошу у вас подарка; поклянитесь, что вы его сделаете.
   — Мадам, — отвечал Феб, догадывавшись, о чем собирается просить принцесса, — моя рука и моя жизнь в вашем распоряжении; если речь идет о делах военных, прикажите только — и я отправлюсь воевать туда, куда вам будет угодно послать меня, хоть в Святую землю; но если дело касается денежных вопросов, я, к несчастью, не столь волен в решениях, ведь по сравнению с его высочеством принцем Уэльским я просто небогатый сеньор. Все же, если тот дар, о каком вы просите, не превышает пятидесяти тысяч ливров, можете считать, что уже получили его.
   — Но я имела в виду нечто другое, — отвечала принцесса. — Я желаю полного доверия и возможности распоряжаться им неограниченно.
   — Вы это получите, мадам, — сказал Феб, — клянусь своей жизнью и своей душой, как я уже сказал. Но что касается денег, вынужден повторить: я лишь простой рыцарь, который строит города и замки для блага своего графства и которому лишь с большим трудом удается поддерживать положение, подобающее ему по его рангу и происхождению. И то, что я обещал подарить вам, превышает вдвое ту сумму, какую благоразумие позволило бы мне отдать.
   — Так вот, — отвечала принцесса, — я прошу вас, граф Гастон, освободить от уплаты выкупа мессира Жана д'Арманьяка.
   — Мадам, я не изменяю сказанному, — сказал граф. — Я дал вам слово. Граф д'Арманьяк должен мне двести пятьдесят тысяч ливров. Одна пятая этой суммы, пятьдесят тысяч ливров, находится в распоряжении вашего высочества, вы можете потребовать ее у графа или отдать ему по своему усмотрению. Я же сделал для вас все что мог.
   Через неделю Гастон Феб вернулся в свое графство, а долг д'Арманьяка так и оставался неуплаченным, как и до его поездки в Тарб, только уменьшился на пятьдесят тысяч ливров по милости принцессы Уэльской.
   Оставался еще сеньор д'Альбре, находившийся в заключении в замке Ортез: ему пришлось расплачиваться и за то, что произошло в Тарбе. Гастон де Фуа, раздосадованный уступкой, которую он вынужден был сделать, не думал смягчиться и сразу же по возвращении заявил д'Альбре, что не выпустит его, пока тот не выплатит пятьдесят тысяч ливров или не найдет надежное поручительство — такого человека, кто взял бы на себя его долг и ответственность за него.
   Сеньор д'Альбре не знал, к кому обратиться в этих обстоятельствах, и вспомнил наконец, что когда-то он воевал наемником на стороне Карла Злого против кастильцев и французов. На всякий случай он обратился к этому государю. Карл Злой склонился к его просьбе и написал графу де Фуа, чтобы тот освободил своего должника, поскольку он сам, король Наваррский, берет на себя ответственность за всю сумму — пятьдесят тысяч ливров.
   К несчастью для сеньора д'Альбре, Гастон Феб знал Карла Злого и понимал, как мало можно полагаться на его слово, а потому отказал в этом ходатайстве: он предпочел держать в руках человека, а не верить слову, хотя человек был простой рыцарь, а слово было королевское.
   Оказалось, однако, что графиня де Фуа, сестра короля Наваррского, очень обиделась на мужа из-за этого отказа. Она пришла к нему и стала горько жаловаться на то, что он не считает ее брата способным выплатить пятьдесят тысяч ливров, а ведь именно такая сумма причиталась бы ей в качестве вдовьей доли и должна была находиться в руках короля Наваррского, так что можно не опасаться обмана и дурного умысла. Гастона эти доводы жены убедили, и он уступил ей — не столько из любви к ней, как сам говорил, сколько ради их сына, тоже Гастона, которого Феб горячо любил.
   Благодаря настояниям графини, а главное, письменному обязательству, выданному королем Наваррским графу де Фуа, сеньор д'Альбре освободился от долга и вышел, наконец, из заключения. Прямо оттуда он поехал во Францию и вступил в брак с Маргаритой, дочерью Петра I, герцога Бурбонского. Первой его заботой сразу после свадьбы было отослать королю Наваррскому пятьдесят тысяч ливров, которые тот обещал выплатить графу де Фуа. Но произошло то, что предвидел Гастон. Карл оставил эти деньги у себя, так что графу, человеку щедрому, но расчетливому и привыкшему соблюдать свои интересы, пришлось призвать свою жену и заявить ей:
   — Вам надо отправиться в Наварру к королю, вашему брату, и сказать ему, что я им недоволен, так как он получил мои деньги и удерживает их у себя, нарушая свое слово и свое обязательство.
   — Я охотно сделаю это, сир, — отвечала супруга, — ведь я помню, что граф д'Альбре был освобожден по моей просьбе, и обещаю вам, что не вернусь без его выкупа.
   Так договорившись, Гастон отдал приказание готовить отъезд графини. Это путешествие было устроено в соответствии с ее положением. Она ехала не как сестра в гости к брату, а как посланница на переговоры с королем. Карла она застала в Памплоне и, едва обменявшись с ним приветствиями, сообщила ему, чем вызван ее приезд. Король Наваррский внимательно выслушал графиню и, когда она кончила говорить, заметил:
   — Милая сестра, эти деньги принадлежат вам, а не графу де Фуа, вашему супругу, ибо по условиям брачного контракта он должен был передать в мои руки пятьдесят тысяч ливров, предназначенные вам. И вот, раз уж волею судьбы или Божьей милостью именно эта сумма попала ко мне, она не выйдет из королевства Наваррского, даю вам слово.
   — Увы, монсеньер, — возразила графиня, — вижу, что говорить так вас побуждает не любовь ко мне, но ненависть к графу. Однако если вы поступите так, как сказали, я не посмею вернуться к нему: мой супруг не захочет принять меня и скажет, что я обманула его; вспомните, монсеньер, что он выпустил сеньора д'Альбре из заключения по моей просьбе, и если вы взялись отвечать за него, то я отвечаю за вас.
   — Вернетесь вы или не вернетесь в графство Фуа, это ваше дело, а при моем дворе вас всегда ждет место, подобающее знатной даме и моей любезной сестре, — отвечал король Наваррский. — Деньги же, оказавшиеся у меня в руках, я оставлю у себя.
   Так графине и пришлось поступить: зная, как может вспылить ее супруг, она не посмела возвратиться к нему и осталась в городе Памплоне, где находился двор короля, ее брата.
   Граф де Фуа все ждал свою супругу, но она не возвращалась, и он отрядил к ней нарочного и отправил письмо с призывом возвратиться. Но она так и не смела вернуться, несмотря на его приглашение, а он принял ее боязнь за непокорство; получилось, что графиня опасалась недовольства супруга, а он еще сильнее разгневался на нее и ее брата.
   А юный Гастон пока рос как деревце, посаженное в благодатную почву. Ему едва исполнилось пятнадцать лет; и лицом и храбростью этот красивый юноша был похож на отца и во всем как мужчина и рыцарь стремился подражать ему. Волосы у него были белокурые, что так высоко ценится в южных странах, такие же, как у отца (из-за них того и называли прекрасным Фебом), а глаза черные, как у матери, и контраст этот был особенно прелестен при бледном цвете его лица. Граф де Фуа обожал сына; в его полное распоряжение он предоставлял своих собак (а его пристрастие к ним уступало только привязанности к сыну) и свое охотничье снаряжение (дороже ему были только военные доспехи). Каждое утро любимому сыну выдавалось пять-шесть ливров для раздачи милостыни у дверей замка, так что окрестные бедняки обожали молодого наследника не меньше, чем его отец.
   Как у Феба де Фуа был юный и прекрасный сын, так и у графа д'Арманьяка была юная и прекрасная дочь. Ее прелестное улыбающееся личико выражало столько радости и доброты, что ее всюду называли «веселая Арманьячка». Родители их, так долго находившиеся в разладе, видели в согласии своих детей возможность объединить оба рода, и дочь Жана была помолвлена с сыном Феба, а приданое ее составляли те двести тысяч ливров, которые граф д'Ар-маньяк оставался должен графу де Фуа. После помолвки юный Гастон стал смелее выражать свои желания и стремления. Он попросил и получил у отца разрешение съездить в Наварру повидаться с дядей и матерью. Граф Феб дал сыну подобающую свиту, и тот отправился в Памплону.
   Графиня приняла его так, как мать может принять сына, которого не видела шесть лет, а король Наваррский — как орудие, которое можно использовать в своих интересах. Юный Гастон отвечал дружелюбием на то, что ему казалось благожелательством, не отличая истинного от притворного. Наслаждаясь добрым расположением матери и дяди, он прожил в Памплоне три самых счастливых месяца своей короткой жизни. Перед отъездом он сделал все что мог, чтобы убедить свою мать вернуться в Ортез. Она спросила, поручил ли ему граф привезти ее назад. Гастон, приученный к правдивости, вынужден был признаться, что они с отцом об этом не говорили. Тогда оскорбленная гордость супруги заставила умолкнуть сердце матери и все настояния Гастона никак уже не действовали на нее. Они распрощались в замке, находившемся в нескольких льё от столицы. Графиня обычно жила там, поскольку обстоятельства, в которых она находилась, вынуждали ее удаляться от общества.
   Когда юноша возвратился в Памплону, его лицо было залито слезами матери, а сердце отягощено неуспехом своих уговоров. Ему предстояло еще попрощаться с королем; тот обошелся с ним при прощании, так же как и при встрече, с отеческой лаской. Карл задержал племянника еще на десять дней, устраивая для него разные игры и празднества; когда же наступил час отъезда и Гастон собирался сесть на коня, король позвал его к себе в комнату и сказал ему:
   — Гастон, я вижу, что ты печален и хмур, несмотря на все мои старания развлечь тебя. Я нежно привязан к тебе и потому задумался над тем, какая горесть может опечалить юношу твоих лет, красивого, богатого, сына графа и племянника короля. И тогда мне показалось, что причиной может быть только одно — недоразумение между графом и графиней.
   — Увы, — ответил юноша, — вы правильно угадали, дядюшка.
   — Ну, так вот, — продолжал Карл, — так как причиной их разлада был я, то я и должен, как полагаю, содействовать тому, чтобы они примирились. Я вызвал из Испании одного мавра, весьма известного тем, что он умеет изготавливать привораживающие напитки и составы. Он продал мне за золото порошок, что находится в этом мешочке; возьми его, любезный племянник, и примешай щепотку к вину в стакане твоего отца. У него сразу же проснется желание увидеть графиню, и он не успокоится, пока не убедит ее приехать домой. Тогда всем недоразумениям придет конец и они снова полюбят друг друга — уже навсегда, и так сильно, что им больше никогда не захочется расстаться, чего, думаю, ты и желаешь. Но, чтобы все так и было, никому про это не говори: все погибнет, если хоть один человек, кроме самого алхимика, тебя и меня, узнает о действии этого порошка.
   — Будьте уверены, милый мой дядюшка, — сказал юноша, — что я все сделаю точно так, как вы говорите, и стану любить вас еще больше, если только это возможно.
   Дав это обещание, Гастон вскочил на своего прекрасного парадного коня и вскоре прибыл в замок Ортез. Можно не описывать, как обрадовался граф возвращению сына, с которым он расстался впервые со времени его рождения, ибо теперь, когда в замке не было матери его сына, а мальчик тоже уехал, и замок и сердце графа казались опустевшими. Итак, отец радостно приветствовал сына, щедро угощал его, расспрашивал, что делается в Наварре, чем его там одарили, и юный Гастон показал отцу оружие, разные красивые и забавные вещицы, только ни слова не сказал о мешочке, как и было им обещано.

II

   Кроме юного Гастона, у графа де Фуа был еще один сын, бастард, по имени Ивен, который тоже рос в замке Ортез. Оба мальчика очень обрадовались встрече; они были еще в том возрасте, когда не знают зависти и не думают о положении и происхождении; как им было привычно, вечером в день возвращения Гастона они устроились в одной комнате и улеглись в одной постели. Наутро Гастон, утомленный дорогой, спал дольше и крепче брата. Ивену захотелось посмотреть, пойдет ли ему красивый вышитый камзол брата. Надевая его, он нащупал мешочек, который король Наваррский дал племяннику, открыл его из любопытства и увидел в нем порошок. В эту минуту Гастон проснулся и непроизвольно протянул руку к одежде. Ивен поспешно закрыл мешочек. Гастон повернулся и увидел свой камзол на брате. Он тут же вспомнил о предупреждении дяди и, боясь, что все погибнет, если Ивен что-нибудь заподозрит, сердито потребовал вернуть ему камзол. Ивен быстро снял его и раздосадованно швырнул Гастону. Тот молча оделся и весь день ходил задумчивый, отчего граф несколько раз спрашивал сына, что его заботит, но мальчик тут же начинал улыбаться, встряхивая своей белокурой головой, словно желая избавиться от слишком тяжелых для него мыслей, и отвечал, что беспокоиться не о чем.
   Спустя три дня Гастон с Ивеном играли в мяч и получилось так — словно сам Бог желал спасти графа де Фуа, — что они поссорились из-за спорного броска и Гастон, унаследовавший от отца горячую кровь и вспыльчивость, дал Ивену пощечину. Тот, сознававший свою слабость и подчиненное положение по сравнению с братом, не ответил ударом на удар, как сделал бы, если бы его обидел кто угодно другой из его товарищей, а убежал с площадки, где они играли, и со слезами бросился в комнату отца, который как раз был у себя: он только что вернулся из церкви, куда отправлялся каждое утро слушать мессу.
   Увидев Ивена в таком расстройстве, граф спросил его, что случилось.
   — Гастон ударил меня, — отвечал мальчик, — а если уж из нас кто-нибудь заслуживает побоев, это не я, Богом клянусь, монсеньер.
   — Почему же? — спросил граф.
   — Потому, монсеньер, что, с тех пор как он вернулся из Наварры, он носит за пазухой мешочек с каким-то порошком, никому его не показывает и прячет, наверное, с дурным умыслом.
   — Ты правду говоришь? — вскричал граф, охваченный подозрением, тем более что он тут же вспомнил странную задумчивость сына.
   — Это правда, клянусь своей душой, — отвечал Ивен, — и вы можете сами убедиться в этом, монсеньер, если пожелаете.
   — Хорошо, — сказал граф, — только никому не говори о том, что ты мне сейчас рассказал.
   — Монсеньер, все будет как вам угодно, — ответил мальчик.
   Время графа де Фуа было таким, когда жизнь представляла собой непрерывную борьбу. Тысячеликая, постоянно грозившая смерть заставляла самого доверчивого от природы человека относиться с подозрением к самым верным слугам и самым близким родственникам. И вот все утро граф думал над тем, что он услышал от Ивена. Наступил час обеда.