Он записывал, например, в своей тетради:
   «Почему у тени есть сосна?»,
   «Почему облака не пишут писем?»,
   «Почему марки не пьют пива?».
   От такого множества вопросов у него, разумеется, начинала болеть голова. Но он не обращал на это внимания. У него уже и борода отросла, а он все продолжал сочинять вопросы. Он и не подумал постричь бороду. Он только спрашивал себя:
   – Почему у бороды есть лицо?
   Словом, странный это был человек. Когда он умер, один ученый провел некоторые исследования и обнаружил, что, человек этот, еще когда был маленьким, привык надевать носки наизнанку, и ему так ни разу в жизни и не удалось надеть их правильно. Точно так же он так никогда и не научился задавать правильные вопросы.
   Со многими людьми еще такое бывает.



Про Джильберто


   Маленькому Джильберто очень хотелось поскорее всему научиться. Поэтому он всегда прислушивался к тому, что говорили взрослые.
   Однажды он услышал, как одна женщина говорила другой:
   – Вы только посмотрите на Филомену. Как она любит свою маму! Она готова ей воду в ушах носить.
   «Прекрасные слова, – подумал добрый Джильберто. – Надо выучить их наизусть».
   Вскоре его позвала мама и сказала:
   – Джильберто, сходи-ка принеси мне ведро воды из фонтана.
   – Сейчас, мама, – ответил Джильберто, а сам подумал: «Вот и я покажу маме, как я ее люблю. Принесу ей воды не в ведре, а в ушах!»
   Подбежал он к фонтану и подставил под струю голову. И когда почувствовал, что в ухо ему налилось полно воды, поспешил обратно. Воды в ухе набралось с наперсток, и, чтобы донести ее до дома, ему пришлось наклонить голову набок.
   – Ну, принес воды? – спросила мама. Она как раз собралась стирать.
   – Вот, мама, – ответил запыхавшийся Джильберто.
   Однако, чтобы ответить, ему пришлось выпрямиться, и вода, что была у него в ухе, конечно, вылилась и потекла по шее. Что делать? Пришлось ему опять бежать к фонтану и наполнять водой другое ухо. Воды в нем набралось тоже ровно с наперсток, и Джильберто опять пришлось идти, прижав голову к плечу, но только теперь уже к другому. Когда же он добрался до дому, вода все равно вытекла.
   – Ну, принес ты наконец воды? – спросила мама. Она уже начала сердиться.
   «Может быть, у меня слишком маленькие уши?» – подумал огорченный Джильберто. А мама между тем совсем потеряла терпение. Она решила, что Джильберто бегает к фонтану баловаться, и угостила его парой оплеух – по одной на каждую щеку.
   Бедный Джильберто!
   Он покорно стерпел эти оплеухи и решил, что в другой раз будет носить воду в ведре.



Слово «плакать»


   Этой истории еще не было, но она непременно произойдет Завтра. Вот эта история.
   В тот день, который называется «Завтра», одна старая учительница построила своих учеников парами и повела их в Музей Прошлого, где собраны вещи, которые уже никому не нужны. Такие, например, как царская корона, шлейф королевы, трамвай и тому подобное.
   В одной небольшой запыленной витрине лежало под стеклом слово «плакать».
   Школьники Завтрашнего Дня прочитали этикетку с названием, но ничего не поняли.
   – Синьора, а что это такое?
   – Наверное, старинное украшение?
   – Может быть, что-нибудь этрусское?
   Учительница объяснила ребятам, что раньше, очень-очень давно, это слово было в большом употреблении и приносило людям много горя. Она показала при этом на небольшой стеклянный сосуд и сказала, что в нем хранятся слезы. Может быть, их пролил какой-нибудь несчастный раб, избитый хозяином, а может, какой-нибудь мальчик, оставшийся без крова.
   – Слезы похожи на воду! – сказал один школьник.
   – Да, но они обжигают! – ответила учительница.
   – А, их, должно быть, кипятят перед употреблением! – догадался кто-то.
   Нет, эти школьники совсем ничего не понимали. Под конец им стало просто скучно в этом зале. Тогда Учительница повела их дальше, в другие залы музея, где они увидели более понятные вещи: тюремную решетку, чучело сторожевой собаки, замок и так далее. Все это были вещи, которых давно уже нет в счастливейшей стране Завтрашнего Дня.



Перекормитное воспаление


   Когда девочка заболевает, ее куклы тоже должны болеть – за компанию, чтобы ей не было скучно. К девочке приходит врач, а к куклам – дедушка. Он осматривает их, выписывает лекарства и каждой делает очень много уколов своей шариковой ручкой.
   – Знаете, доктор, этот ребенок заболел, – говорит девочка.
   – Ну что ж, посмотрим, что с ним. Дышите глубже, так, так… О! Так я и думал. По-моему, у нее неплохой капризит.
   – А это опасно, доктор?
   – Чрезвычайно! Дайте ей микстуру из синего чернильного карандаша и растирайте перед сном фантиком от анисовой карамельки.
   – А эта девочка, вам не кажется, тоже немного нездорова?
   – О, да она просто совсем больна! Это видно и без бинокля!
   – Ой, а что с ней?
   – Гм, сейчас посмотрим… Так… Немножко простудинки, немножко грустинки и острый приступ клубничного перекормите.
   – Ой, мама, как страшно! Неужели она умрет?
   – Нет, это не так опасно. Но лекарство не помешает. Ей нужно дать две таблетки глупидина. Только растворите их сначала в стакане грязной воды. И смотрите, чтобы стакан был зеленый. От красного стакана у нее могут разболеться зубы.
   И вот в одно прекрасное утро девочка просыпается совсем здоровая. Доктор разрешает ей встать с постели. Но дедушка хочет осмотреть ее сам, пока мама собирает ей одежду.
   – Ну что ж, посмотрим, – говорит он. – Скажи-ка! тридцать три. Так. Скажи: перепеле. А теперь попробуй что-нибудь спеть. Ну что ж, все в порядке! У тебя было типичное перекормитное воспаление.



Воскресное утро


   У синьора Чезаре была привычка все делать по всем правилам. Особенно по воскресеньям, когда он вставал позже обычного. Сначала он долго бродил по квартире в одной пижаме, потом – уже часов в одиннадцать – начинал бриться, оставив при этом открытой дверь в ванной комнате.
   Именно этого момента с нетерпением ждал Франческо. Ему всего шесть лет, но у него уже определилась явная склонность к медицине и хирургии. Франческо брал пакет ваты, флакон с одеколоном, пакетик с пластырем, входил в ванную и усаживался на скамеечку в ожидании, когда понадобится его помощь.
   – Ну что? – спрашивал синьор Чезаре, намыливая лицо. В другие дни недели он брился электрической бритвой, но в воскресенье взбивал, как в старые времена, мыльную пену и брался за безопасную бритву.
   – Ну что?
   Франческо ерзал на скамеечке. Он был очень серьезен и ничего не отвечал.
   – Ну?
   – Я все жду, – говорил Франческо, – может, ты порежешься… Тогда я полечу тебя.
   – Ладно! – соглашался синьор Чезаре.
   – Только ты не режься нарочно, как в прошлое воскресенье, – строго предупреждал Франческо. – Нарочно не считается.
   – Ну конечно! – отвечал синьор Чезаре.
   Но ему никак не удавалось порезаться нечаянно. Он старался, старался, но ничего не получалось. Как ни пытался, ничего не выходило. Он очень хотел быть невнимательным и неосторожным, но не мог. Наконец каким-то образом он все-таки ухитрялся порезать себе лицо. И тогда Франческо принимался за дело. Он стирал ваткой капельку крови, протирал ранку одеколоном и заклеивал ее пластырем.
   Таким образом синьор Чезаре каждое воскресенье Дарил своему сыну капельку крови. А Франческо все больше убеждался, что у него очень рассеянный и неосторожный отец.



Как поскорее уснуть


   Жила-была однажды девочка, которая каждый вечер, когда надо было ложиться спать, становилась маленькой-маленькой.
   – Мама, – говорила она, – я стала муравьишкой! И мама понимала, что пора укладывать дочку в постель.
   А утром девочка просыпалась, едва всходило солнце. Но она по-прежнему была маленькой-маленькой. Такой маленькой, что свободно умещалась на подушке. И еще места оставалось немного.
   – Вставай! – говорила мама.
   – Не могу, – отвечала девочка, – не могу, я еще слишком маленькая. Как бабочка! Подожди, пока подрасту.
   А потом вдруг радостно восклицала;
   – Ну вот, я и выросла!
   С веселым криком вскакивала она с постели, и начинался новый солнечный день.



Прозрачный Джакомо


   Как-то раз в одном далеком городе появился на свет прозрачный ребенок. Да, да, прозрачный! Сквозь него можно было смотреть, как сквозь чистую родниковую воду или воздух. Конечно, он, как и все люди, был из плоти и крови, но казалось, будто он сделан из стекла. Но когда мальчик падал, он не разбивался вдребезги. Самое большее – у него вырастала на лбу огромная прозрачная шишка.
   Всем хорошо было видно, как пульсирует его кровь, как бьется сердце, и все могли свободно читать мысли, которые проносились у него в голове, словно стайка разноцветных рыбок в аквариуме.
   Однажды мальчик нечаянно солгал, и люди тотчас увидели, как в голове у него запылал огненный шар. Мальчик тут же поправился, сказал правду – и шар мгновенно исчез. С тех пор он ни разу за всю свою жизнь не сказал ни слова лжи.
   Был еще такой случай. Один приятель доверил ему свой секрет. И все сразу же увидели, как в голове у мальчика беспокойно закрутился, завертелся черный шар. И секрет перестал быть секретом.
   Прошло время, мальчик, вырос, стал юношей, потом мужчиной. Но каждый по-прежнему мог легко читать все его мысли. Ему даже не надо было вслух произносить ответ, когда его о чем-либо спрашивали.
   Звали этого мальчика Джакомо, но люди называли его Прозрачный Джакомо. Его любили за честность и за то, что рядом с ним все тоже становились честными и добрыми.
   Но вот в один несчастный день в стране произошел переворот, и к власти пришел жестокий тиран. Настали очень тяжелые времена. Народ страдал от казней, несправедливостей и нищеты. Те люди, которые осмеливались протестовать против насилия, сразу же бесследно исчезали. Тех же, кто открыто восставал против убийств, немедленно расстреливали. А остальных, запуганных и униженных, тоже преследовали всеми способами.
   Люди молчали и в страхе терпели все. Но Джакомо не мог молчать. Потому что, даже когда он ни слова не произносил, за него говорили его мысли. Ведь он был прозрачным, и окружающие могли свободно читать их: все видели, как возмущается он несправедливостью и насилием и шлет проклятия тирану. Народ тайком повторял мысли Джакомо и стал постепенно обретать надежду.
   Узнав про это, тиран приказал немедленно арестовать Прозрачного Джакомо и бросить в самую темную тюрьму.
   И тогда случилось невероятное. Стены камеры, в которую заключили Джакомо, тоже вдруг стали прозрачными, потом стали прозрачными стены коридора, а затем и наружные стены тюрьмы – вся тюрьма cтaла словно стеклянная! И люди, проходившие мимо, видели Джакомо, сидевшего в своей камере, и по-прежнему могли читать его мысли.
   A ночью тюрьма стала излучать такой яркий свет, что тиран приказал опустить в своем дворце все шторы, чтобы свет не беспокоил его. Но все равно он не мог спать спокойно: Прозрачный Джакомо, даже закованный в цепи, посаженный в самую темную тюрьму, был сильнее тирана.
   Это потому, что правда сильнее всего на свете – она ярче дневного света, сильнее любого урагана.



Мартышки-путешественницы


   Однажды мартышки, что живут в зоопарке, решили отправиться в путешествие, чтобы пополнить свое образование. Шли они, шли, а потом остановились, и одна из них спросила!
   – Итак, что же мы видим?
   – Клетку льва, бассейн с моржами и дом жирафа, – ответила другая.
   – Как велик мир! И как полезно путешествовать! – решили мартышки.
   Они двинулись дальше и присели передохнуть только в полдень.
   – "Что же мы видим теперь?
   – Дом жирафа, бассейн с моржами и клетку льва!
   – Как странен этот мир! Впрочем, путешествовать, конечно, полезно.
   Они снова тронулись в путь и завершили путешествие только на заходе солнца.
   – Ну, а теперь что мы видим?
   – Клетку льва, бассейн с моржами и дом жирафа!
   – Как скучен этот мир! Все время одно и то же. Хоть бы какое-нибудь разнообразие! Нет никакого смысла странствовать по свету!
   Еще бы! Путешествовать-то они путешествовали, да только не выходя из клетки, – вот и кружились на одном месте, словно лошадка на карусели.



Один и семеро


   Я знал одного мальчика… Но это был не один мальчик, а семеро. Как это может быть? Сейчас расскажу.
   Жил он в Риме, звали его Паоло, и отец его был вагоновожатым.
   Нет, нет, жил он в Париже, звали его Жан, и отец его работал на автомобильном заводе.
   Да нет же, жил он в Берлине, звали его Курт, и отец его был виолончелистом.
   Что вы, что вы… Жил он в Москве, звали его Юрой, точно так же, как Гагарина, и отец его был каменщиком и изучал математику.
   А еще он жил в Нью-Йорке, звали его Джимми, у отца его была бензоколонка.
   Сколько я вам уже назвал? Пятерых. Не хватает двоих.
   Одного звали Чу, жил он в Шанхае, и отец его был рыбаком. И наконец, последнего мальчика звали Пабло, жил он в Буэнос-Айресе, и отец его был маляром.
   Паоло, Жан, Курт, Юра, Джимми, Чу и Пабло – мальчиков семеро, но все равно это один и тот же' мальчик.
   Ну и что же, что у Пабло темные волосы, а у Жана светлые. Неважно, что у Юры белая кожа, а у Чу – желтая. Разве это так важно, что Пабло, когда приходил в кино, слышал там испанскую речь, а для Джимми экран разговаривал по-английски. Смеялись же они все на одном языке.
   Потому что это был один и тот же мальчик: ему было восемь лет, он умел читать и писать и ездил на велосипеде, не держась за руль.
   Теперь все семь мальчиков выросли. Они никогда не станут воевать друг с другом, потому что все семь мальчиков – это один и тот же мальчик.



Про человека, который хотел украсть Колизей


   Как-то раз одному человеку взбрело в голову украсть знаменитый римский Колизей. Он захотел, чтобы Колизей принадлежал только ему. «Почему, – недоумевал он, – я должен делить его со всеми? Пусть он будет только моим!» Он взял большую сумку и отправился к Колизею. Там он подождал, пока сторож отошел в сторонку, быстро набил сумку камнями из развалин древнего здания и понес домой.
   На другой день он проделал то же самое. И с тех пор каждое утро, кроме воскресенья, он совершал по крайней мере два, а то и три таких рейса, всякий раз стараясь, чтобы сторожа не заметили его. В воскресенье он отдыхал и пересчитывал украденные камни, которые грудой лежали в подвале.
   Когда же подвал весь был забит камнями, он стал сваливать их на чердаке. А когда и чердак заполнился до отказа, то стал прятать камни под диваны, в шкафы и даже в корзину для грязного белья.
   Каждый раз, приходя к Колизею, он внимательно осматривал его со всех сторон и думал: «Он кажется все таким же огромным, но некоторая разница все же есть! Вон там и вот тут уже немного меньше камней осталось!»
   Он вытирал пот со лба и выковыривал из стены еще один кирпич, выбивал из арки еще один камень и прятал их в сумку. Мимо него проходили толпы туристов с открытыми от восхищения и изумления ртами. А он ухмылялся про себя: «Удивляетесь? Ну-ну! Посмотрю-ка я, как вы будете удивляться, когда в один прекрасный день не найдете здесь Колизея!»
   Порой случалось ему заходить в табачную лавку – а в табачных лавках в Италии всегда продают открытки с изображением достопримечательностей. Когда он смотрел на открытки с видами старинного амфитеатра Колизея, то всегда приходил в хорошее настроение. Правда, он тут же спохватывался и притворялся, будто сморкается, чтобы не увидели, как он смеется: «Ха-ха-ха! Открытки! Подождите, скоро только открытки и останутся вам на память о Колизее!»
   Шли месяцы, годы. Украденные камни громоздились теперь под кроватью, заполнили кухню, оставив лишь узкий проход к газовой плите. Камнями была завалена ванная, а коридор превратился в траншею.
   Но Колизей по-прежнему стоял на своем месте и пострадал от воровства не больше, чем от комариного укуса. Бедняга вор сильно постарел за это время и пришел в отчаяние. «Неужели, – думал он, – неужели я ошибся в своих расчетах? Наверное, легче было бы украсть купол собора Святого Петра! Ну да ладно, надо набраться мужества и терпения. Взялся за дело – надо доводить его до конца».
   Однако каждый поход к Колизею давался ему теперь нелегко. Сумка оттягивала руки, а они были к тому же сплошь в ссадинах. И когда однажды он почувствовал, что жить ему осталось недолго, он в последний раз пришел к Колизею и, с трудом карабкаясь по скамьям амфитеатра, забрался на самый верх. Заходящее солнце окрашивало древние руины золотом и багрянцем. Но старик ничего не видел, потому что слезы застилали ему глаза. Он надеялся, что побудет здесь, на верху, в одиночестве, но на террасу тут же высыпала толпа туристов. На разных языках выражали они свой восторг. И вдруг среди множества голосов старый вор различил звонкий детский голосок какого-то мальчика: «Мой! Мой Колизей!»
   Как фальшиво, как неприятно звучало это слово здесь, среди самой красоты! Только теперь старик понял это и даже захотел было сказать об этом мальчику, захотел научить его говорить «наш» вместо «мой». Но сил у него уже не хватило.



Лифт к звездам


   Когда Ромолетто исполнилось тринадцать лет, его взяли на работу в бар «Италия». Он служил мальчиком на побегушках. Это значит, что он должен был выполнять всякие мелкие поручения и разносить заказы по домам. Целыми днями Ромолетто носился взад-вперед по улицам, поднимался и спускался по лестницам разных домов, держа поднос, уставленный множеством рюмок, чашек и стаканов.
   Больше всего не любил Ромолетто лестницы. В Риме, так же как и во многих других городах на земле, лифтеры очень ревниво оберегают свои лифты и стараются, чтобы ими поменьше пользовались, особенно мальчики из бара, молочницы, продавцы фруктов и все другие простые люди. Они либо сами стоят на страже у лифта, либо вывешивают разные грозные предупреждения.
   Однажды утром в бар позвонили из квартиры четырнадцать в доме сто три и потребовали четыре кружки пива и чай со льдом.
   – Только немедленно, иначе я выброшу все это за окно! – добавил сердитый голос. Это был старый маркиз Венанцио, тот самый, что наводил ужас на поставщиков продуктов.
   В доме сто три лифт оберегался особенно тщательно, но Ромолетто знал, как можно обмануть бдительность лифтерши, дремавшей в своей сторожке. Он незаметно проскользнул в кабину, опустил в щель пускового автомат^ пять лир, нажал кнопку пятого этажа, и лифт со скрипом двинулся вверх. Вот второй этаж, вот третий. А после четвертого этажа лифт, вместо того чтобы замедлить ход, вдруг ускорил движение, проскочил мимо площадки пятого этажа и, прежде чем Ромолетто успел удивиться, поднялся так высоко, что весь Рим уже раскинулся у него под ногами. А лифт все мчался вверх. Со скоростью ракеты несся он к небу, голубому-голубому, до черноты.
   – Прощайте, маркиз Венанцио! – прошептал Ромолетто, чувствуя, как у него мурашки пробегают по коже. Левой рукой он по-прежнему держал в равновесии поднос со стаканами, и это было довольно смешно, потому что лифт уже уносился в межпланетное пространство, и Земля голубела далеко внизу в бездонной глубине космоса. Она вертелась вокруг своей оси, все дальше и дальше унося злого маркиза Венанцио, который ждал пива и чая со льдом.
   «По крайней мере хоть не с пустыми руками явлюсь к марсианам!» – решил Ромолетто и зажмурился. Когда же он приоткрыл глаза, лифт уже опускался, и Ромолетто с облегчением вздохнул.
   «В конце концов, чай все равно холодный», – подумал мальчик.
   Но оказалось, что лифт опустился в самой чаще какого-то тропического леса, и Ромолетто сквозь стекла кабины увидел, что его окружают лохматые бородатые обезьяны. Они возбужденно показывали на него пальцами и невероятно быстро говорили что-то на каком-то непонятном языке. «Наверное, я попал в Африку!» – подумал Ромолетто.
   Тут обезьяны вдруг расступились, и он увидел огромного шимпанзе в синем мундире, который ехал навстречу ему на гигантском трехколесном велосипеде. «Полиция! Спасайся, Ромолетто!» Не теряя ни секунды, мальчик из бара «Италия» нажал первую же попавшуюся кнопку. И лифт полетел вверх со сверхзвуковой скоростью. Когда он унесся уже далеко, Ромолетто взглянул вниз и понял, что планета, от которой он удирал, никак не могла быть Землей: ее моря и континенты были совсем других очертаний, чем на школьной географической карте. К тому же Земля сверху выглядела голубым шариком, а эта планета была то зеленой, то фиолетовой.
   – Наверное, это Венера! – решил Ромолетто. – Но что я скажу маркизу Венанцио?
   Он потрогал кружки на подносе – они были такими же холодными, как и в тот момент, когда он вышел из бара. В общем-то, если разобраться, с тех пор прошло, наверное, минут пять, не больше.
   Лифт с невероятной скоростью пронесся через громадное пустынное пространство и снова стал снижаться. На этот раз Ромолетто сразу понял, что его ждет: «Только этого не хватало! На Луну прилетел! Что мне тут делать?»
   Между тем знаменитые лунные кратеры приближались с фантастической быстротой. Ромолетто уже потянулся было к панели с кнопками, но тут ему пришла в голову неплохая мысль. «Стоп! – приказал он себе. – Прежде чем нажать кнопку, надо подумать!» Он внимательно рассмотрел панель. Рядом с каждой кнопкой стояла какая-нибудь цифра. И только последняя кнопка внизу светилась красной буквой «3». Наверное, это и есть Земля!
   «Попробуем», – вздохнул Ромолетто. Он нажал эту кнопку, и лифт тотчас же изменил направление. А спустя несколько минут он уже оказался над Римом, над крышей дома сто три, пролетел мимо лестничных площадок и приземлился возле знакомой лифтерши, которая, конечно, даже не догадывалась, в каком межпланетном путешествии побывал Ромолетто, и продолжала спокойно дремать.
   Ромолетто выскочил из кабины, даже не захлопнув за собой дверь, и пешком поднялся по лестнице на пятый этаж. Он постучал в дверь квартиры четырнадцать и, опустив голову, молча выслушал сердитого маркиза Венанцио:
   – Ну, где ты пропадал столько времени?! Ведь с тех пор, как я заказал это проклятое пиво и этот распроклятый чай, прошло уже пятнадцать минут! На твоем месте Гагарин давно уже был бы на Луне!
   «И даже дальше!» – подумал Ромолетто, но промолчал. К счастью, напитки были еще холодными ровно настолько, насколько нужно было.
   Да, немало приходится побегать по лестнице за целый день мальчику из бара «Италия», который разносит заказы по домам…



Знаменитый дождь в Пьомбино


   Однажды в Пьомбино дождем посыпались с неба конфеты. Конфеты падали большие, словно градины, но не белые, а разноцветные – красные, зеленые, голубые, фиолетовые. Один мальчик взял в рот зеленую конфету – просто так, чтобы попробовать, и обнаружил, что она мятная. А другой попробовал красную, и оказалось, что конфета земляничная.
   – Да это настоящие конфеты! Самые настоящие! – обрадовались ребята и бросились набивать себе ими карманы. Но сколько ни собирали, конфет меньше не становилось – они по-прежнему дождем сыпались с неба.
   Дождь этот шел недолго, и все же улицы в городе сплошь покрылись, словно ковром, душистыми конфетами, которые похрустывали под ногами, как мелкие льдинки. Ребята, возвращавшиеся из школы тоже успели наполнить сладостями свои портфели. И старушки несли домой узелки с конфетами.
   Это был великолепный праздник!
   До сих пор люди ждут, что с неба опять посыплются конфеты, но облако, из которого они сыпались дождем, больше не появлялось ни над Пьомбино ни над Турином и, вероятно, никогда не пройдет даже над Кремоной,



Человечек из ничего


   Жил однажды человечек из ничего. У него был нос из ничего, рот из ничего, он ни во что не был одет и носил ботинки из ничего. Отправился как-то раз человечек из ничего по какой-то несуществующей улице, которая никуда не вела. Встретил мышку из ничего и спросил у нее:
   – Ты не боишься кошек?
   – Ничуть! – ответила мышка из ничего. – В этой стране из ничего есть только кошки из ничего, у которых усы из ничего и когти из ничего. Кроме того, я люблю сыр. Правда, я ем только дырки. Они ничем не пахнут, но сладкие.
   – У меня кружится голова, – сказал человечек из ничего.
   – Потому что твоя голова из ничего. Даже если ты станешь биться головой о стену, тебе не будет больно.
   Человечек из ничего, решив попробовать, нашел стену, чтобы удариться о нее головой, но это была стена из ничего, и так как он слишком сильно разбежался, то упал по другую сторону стены. А там тоже совсем ничего не было.
   Человечек из ничего так устал от всего этого ничего, что заснул. И во сне он увидел, что он был человечком из ничего и шел по несуществующей дороге, встретил мышку из ничего и даже ел дырки от сыра, и мышка из ничего была права: они действительно ничем не пахли.



Движущийся тротуар


   На планете «Би» изобрели движущийся тротуар. Он тянется по всему городу и похож на эскалатор, только это не лестница, а тротуар. Движется он медленно, чтобы люди успевали рассмотреть витрины и не падали, ступая на тротуар и сходя с него. На этом тротуаре есть даже скамейки для тех, кто хочет гулять сидя. Особенно удобно это для стариков и для синьор, которые носят тяжелые хозяйственные сумки. Когда старичкам надоедает сидеть в сквере и смотреть без конца на одно и то же дерево, они отправляются, гулять на движущемся тротуаре. Им там очень удобно и хорошо. Кто читает газету, кто курит сигару… Словом, люди отдыхают.