Эбу Дар сверкал белизной под лучами утреннего солнца. Белые дворцы с белыми же колоннами и металлическими балконами, снабженными защищающими от солнца экранами, располагались бок о бок с белыми оштукатуренными лавками ткачей, рядами торговцев рыбой и конюшнями. Огромные белые здания с жалюзи и ставнями, закрывающими сводчатые окна; белые гостиницы с ярко намалеванными вывесками, висящими на виду; открытые база ры под длинными кровлями, где теснились живые овцы, цыплята, телята, гуси и утки — казалось, находишься рядом со скотным двором, — и тут же бок о бок со всей этой живностью, уже мертвые, подвешены на крюках. Все белое, камень и штукатурка, лишь тут и там мелькали вкрапления красного, голубого и золотого — на луковичных куполах с остроконечными шпилями и огибающими их балконами. На каждом шагу попадались площади, забитые народом, непременно со статуей на пьедестале — выше человеческого роста
   — или с брызгающим фонтаном, вид которого лишь усиливал ощущение жары. В городе было полно беженцев и всевозможных торговцев. Они не причиняли беспокойства, напротив, приносили неплохой доход. То, что Салдэйя прежде отправляла в Арад Доман, теперь шло вниз по реке к Эбу Дар, то же происходило с товарами, которые Амадиция раньше продавала Тарабону. Все сновали туда-сюда, суетились — ради одной монеты, или тысяч, или только ради куска хлеба. Повисший в воздухе густой запах состоял из смеси приятных ароматов, пыли и пота. Однако повсюду отчетливо ощущался и запах отчаяния.
   Забитые баржами каналы делили город на части, берега соединялись между собой множеством мостов. Некоторые были настолько узки, что на них с трудом могли разминуться два человека, другие, напротив, достаточно широки для того, чтобы вдоль них рядами вытянулись лавки, некоторые из которых нависали над водой. На одном из таких мостов Мэт заметил, что шляпа с белыми перьями неожиданно остановилась. Он сделал то же самое, не обращая внимания на обтекающий его людской поток. Лавки здесь, собственно говоря, представляли собой всего лишь крошечные деревянные клетушки с распахнутыми настежь ставнями из тяжелых досок — ими они запирались на ночь. Сейчас ставни были подняты, и на каждом красовалось изображение того, чем здесь торговали. На клетушке, перед которой остановилась шляпа с перьями, были нарисованы золотые весы и молоточек — знак гильдии ювелиров, хотя хозяин лавки явно не относился к числу ее процветающих членов. Сквозь образовавшуюся на мгновение брешь в толпе Мэт заметил, что женщина оглянулась, и торопливо отвернулся к узкому прилавку справа от себя. В глубине, на задней стене, виднелись выставленные на продажу кольца, а на прилавке сверкали ограненные драгоценные камни.
   — Милорд желает новое кольцо с печаткой? — спросил похожий на птицу торговец за прилавком, поклонившись и потирая сухие ладошки. Тощий, как вешалка, он мог не беспокоиться, что кто-то покусится на его добро.
   Затиснутый в угол, на табуретке сидел одноглазый мужчина, — наверно, нелегко целыми днями торчать здесь, стоя столбом. Между массивных колен у него стояла длинная дубина, усеянная гвоздями. — Я могу выгравировать любой узор из тех, образцы которых выставлены здесь, и у меня имеются пробные кольца для определения размера.
   — Дай мне посмотреть вот это. — Мэт наобум ткнул пальцем. Ему требовался какой-то предлог, чтобы оставаться здесь, пока женщина не двинулась дальше. Заодно возникла хорошая возможность поразмыслить, что же он, собственно говоря, собирается предпринять.
   — Прекрасный образец «продолговатого» стиля, милорд, многим сейчас нравится. Это кольцо золотое, но я работаю и с серебром. Смотрите-ка, и размер, кажется, подходит. Может, милорд попробует его надеть? Не желает ли милорд хорошенько рассмотреть тонкие детали резьбы? Что предпочитает милорд — золото или серебро?
   Ворча что-то невразумительное, что, как он надеялся, будет воспринято в качестве ответа хотя бы на некоторые вопросы, Мэт натянул предложенное кольцо на средний палец левой руки и сделал вид, что внимательно изучает темный овал резного камня. На самом деле он видел лишь, что камень по длине целиком закрывает сустав его пальца. Опустив голову, Мэт краешком глаза поглядывал на женщину — насколько позволяли просветы в толпе. Она держала в руках широкое плоское золотое ожерелье, подняв его к свету, чтобы разглядеть получше.
   В Эбу Дар существовала Гражданская Стража, которую редко можно было увидеть на улицах и от которой вообще не очень-то много проку. Если Мэт обвинит женщину… Его слово против ее, только и всего, и даже если ему поверят, несколько монет позволят ей вскоре оказаться на свободе, в чем бы ни состояло предъявленное обвинение. Гражданская Стража была беднее городских судей, но ведь подкупить можно любого — если действовать не на глазах у начальства и если в кармане побрякивает золото.
   В водовороте толпы промелькнул Белоплащник — в коническом шлеме и длинной кольчуге, сверкающей, точно серебряная, в белоснежном, с изображением золотого солнца плаще, колышущемся при каждом шаге. Вид у Белоплащника был на редкость самодовольный, точно он не сомневался в том, что все расступятся перед ним. Так и происходило, мало кому улыбалась мысль оказаться на пути одного из Детей Света. Тем не менее, хотя многие при виде этого человека с будто вырезанным из камня лицом отводили взгляд, было немало и тех, кто поглядывал на него одобрительно. Женщина с острым подбородком не только открыто взглянула на Белоплащника, но и улыбнулась.
   Предъяви Мэт ей обвинение и окажись она в тюрьме — если допустить, что ему повезет, — кто знает, к чему это приведет? Дети Света только и искали повода подзудить толпу, а по городу и без того ходили слухи, что во Дворце Таразин обосновались Друзья Темного. С точки зрения Чад Света, все Айз Седай были Приспешницами Темного. Нет, не стоило привлекать к себе внимание, обращаясь к представителям власти… Когда Белоплащник прошел мимо нее, женщина положила ожерелье, явно с сожалением, и повернулась, намереваясь продолжить путь.
   — Ну что, нравится милорду? Мэт вздрогнул. Он и думать забыл о тощем человечке и его кольце.
   — Нет, я не хочу…
   Нахмурившись, он изо всех сил дернул кольцо. Оно не снималось!
   — Не нужно так тянуть; можно расколоть камень. — Теперь, когда Мэт не был больше потенциальным покупателем, он перестал быть и милордом. Охранник засопел и сверлящим взглядом вперился в Мэта — чтобы у того и мысли не возникло сбежать. — У меня есть сало. Дерил, где у нас горшок с салом?
   Охранник заморгал и поскреб голову, будто впервые услышал о том, что у них вообще есть горшок с салом. Шляпа с белыми перьями была уже на полпути к концу моста.
   — Я беру это, — быстро сказал Мэт. Торговаться было некогда. Вытащив пригоршню монет из кармана куртки, он швырнул их на прилавок. В основном там было золото и немного серебра. — Этого хватит?
   Торговец вытаращил глаза.
   — Даже многовато, — дрожащим голосом произнес он, неуверенно протянул руку к монетам и двумя пальцами подтолкнул к Мэту пару серебряных пенни. Столько?
   — Отдай их Дерилу, — проворчал Мэт, когда проклятое кольцо соскользнуло наконец с пальца.
   Тощий продавец торопливо сгреб остальные монеты. Теперь уже поздно отказываться от покупки. Интересно, много ли он переплатил? Сунув кольцо в карман, Мэт заторопился в том же направлении, куда ушла женщина. Однако, сколько он ни вглядывался, шляпки нигде не было видно.
   У моста стояла скульптурная группа из двух фигур — женщины из бледного мрамора, больше спана высотой, у каждой одна грудь обнажена, а поднятая рука указывает вверх. В Эбу Дар открытая грудь считалась символом искренности и честности. Не обращая внимания на взгляды прохожих, Мэт влез на пьедестал, обхватив за талию одну из мраморных женщин. Вдоль канала тянулась улица, справа и слева от Мэта виднелись два ответвляющихся от нее переулка; везде полно пешеходов и телег, паланкинов, повозок и экипажей. Кто-то громко и грубо пошутил о том, что Мэту лучше отправиться под бочок к живой женщине, она, дескать, обогрела бы, и многие в толпе засмеялись. Белые перья показались из-за голубой лакированной кареты близ уходящего влево переулка.
   Спрыгнув вниз, Мэт бросился вслед за женщиной, не обращая внимания на ругательства тех, кого толкал. Это была нелегкая погоня. В такой толпе, с повозками и каретами, постоянно преграждающими дорогу, он то и дело в уличной толчее упускал из виду шляпку. В очередной раз потеряв ее, он взбежал по широким мраморным ступеням дворца, снова разглядел белые перья, стремглав спустился вниз и опять кинулся вдогонку. Таким же образом Мэт использовал позднее парапет фонтана, перевернутую вверх дном бочку, стоящую около стены, и корзину, которую только что выгрузили из повозки, запряженной волами. Один раз он даже ухватился за борт повозки, собираясь влезть на нее, но кучер погрозил ему кнутом. Без конца карабкаясь то туда, то сюда и высматривая женщину в толпе, Мэт за все это время почти не приблизился к ней. И он по-прежнему понятия не имел, что будет делать, если нагонит ее. В очередной раз потеряв ее и забравшись на узкий парапет, тянувшийся вдоль фасада одного из больших домов, он огляделся, но нигде не увидел белых перьев.
   Мэт лихорадочно скользил взглядом по улице, но белые перья больше не качались посреди толпы. Совсем рядом видны с полдюжины домов, очень похожих на тот, около которого стоял Мэт, несколько дворцов разного размера, две гостиницы, три таверны и лавка ножовщика с ножом и ножницами на вывеске, торговец рыбой за прилавком, на котором выставлено сортов пятьдесят рыбы, два ткача с развернутыми коврами, разложенными на столах под навесом, мастерская портного и четыре торговца одеждой, две лавки лакированных изделий, золотых дел мастер, серебряных дел мастер, платная конюшня… Этому перечню, казалось, не было конца. Женщина могла войти куда угодно. Или никуда. Она могла свернуть куда-нибудь в тот момент, когда Мэт ее не видел.
   Спрыгнув вниз, он поправил соскользнувшую шляпу, шепотом выругался себе под нос… и увидел женщину — почти на самом верху широкой лестницы дворца напротив; белые перья уже почти скрылись за высокими колоннами у входа.
   Дворец был небольшой, всего с двумя тонкими шпилями и единственным красным куполом грушевидной формы. Во дворцах Эбу Дар первый этаж отводился прислуге, кухням, кладовым и тому подобному, лучшие комнаты находились наверху, где их продувал освежающий ветер. Привратники в черно-желтых ливреях низко поклонились и широко распахнули перед женщиной резные двери.
   Слуга внутри тоже поклонился, сказав что-то, и тут же повел пришедшую в глубину помещения. Ее тут знали — Мэт готов был поспорить на что угодно.
   Двери закрылись, но он продолжал стоять на том же месте, внимательно разглядывая дворец. Тот принадлежал явно не самому богатому человеку в городе, но несомненно кому-то из вельмож.
   — Проклятье, кто здесь живет-то? — пробормотал в конце концов Мэт и, сняв шляпу, принялся обмахиваться ею. Он понятия не имел, ни кто такая эта особа, ни когда появится снова. Может, если поболтать с людьми в ближайших тавернах, что-нибудь и прояснится. Но о расспросах могут узнать во дворце, и тогда его интерес не останется незамеченным Кто-то рядом произнес:
   — Карридин. — Голос принадлежал сухопарому седовласому мужчине, стоящему неподалеку в тени. Мэт вопросительно взглянул на него, и тот усмехнулся, обнажив дыры между зубами. Сутулые плечи и унылое морщинистое лицо не соответствовали прекрасной серой куртке. Хотя на шее виднелись кружева, сухопарый явно переживал сейчас не лучшие времена. — Вы спросили, кто здесь живет. Дворец Челзейн сдан внаем Джайхиму Карридину.
   Шляпа Мэта прекратила свое движение.
   — Вы имеете в виду посла Белоплащников?
   — Да. И Инквизитора Десницы Света. — Старик постучал шишковатым пальцем по похожему на клюв носу. И нос, и палец выглядели изрядно потрепанными. Не тот человек, которого можно просто так побеспокоить, если только у вас нет особой нужды, да и в этом случае я бы сначала трижды подумал.
   Мэт невольно пробормотал несколько строк из «Бури в горах».
   Действительно, не тот человек, чтобы его беспокоить. Допросники были мерзейшими из всех Белоплащников. Инквизитор Белоплащников, к которому по вызову является Приспешник Темного.
   — Спасибо…
   Мэт вздрогнул. Старик исчез, поглощенный толпой. Странно, но он показался Мэту знакомым. Возможно, снова пробудились старые воспоминания.
   Возможно… Внезапно в его голове точно вспыхнул ночной цветок Иллюминаторов. Седовласый мужчина с крючковатым носом. Этот старик был на Серебряном Круге, стоял недалеко от женщины, которая только что вошла в арендованный Карридином дворец. Вертя в руках шляпу, Мэт хмуро, с беспокойством смотрел на дворец. Ну и болото этот Эбу Дар — в Приречном Лесу таких трясин не сыщешь! Перед его внутренним взором внезапно закувыркались игральные кости, а это всегда было плохим признаком.


Глава 15. НАСЕКОМЫЕ


   Карридин не сразу оторвался от письма, которое писал, когда ввели леди Шиайн, как она себя называла. Три муравья тщетно пытались выбраться из чернил — ловушки, в которую они угодили. Все погибает, но муравьи, тараканы и разные мерзкие твари, казалось, процветают всегда. Карридин осторожно придавил к написанному промокательную бумагу — не писать же заново из-за нескольких муравьев? Если он не отправит вовремя свой доклад или если доклад окажется неудачным… В обоих случаях он может разделить судьбу грязных насекомых. И все же была между двумя этими неудачными вариантами некоторая разница, от которой все внутри у него сжималось.
   Можно было не беспокоиться, что Шиайн ненароком прочтет то, что он написал. Этот шифр известен, кроме него, только двоим. Множество банд мнимых Преданных Дракону делали свое дело, в каждой имелось ядро из особо доверенных людей, и все же гораздо больше было просто разбойников или даже действительно преданных этому мерзкому ал'Тору. Пейдрону Найолу вряд ли понравится последнее обстоятельство, но его приказ был — потопить Алтару и Муранди в крови и хаосе, от которых их под силу спасти только самому Найолу и Детям Света, а во всем безумии виноват этот так называемый Дракон Возрожденный. И Карридин действовал именно так, как хотел Найол. Обе страны трепетали от ужаса. Слухи о том, что ведьмы маршем двигаются по этим странам, были дополнительным подарком. Ведьмы Тар Валона и Преданные Дракону; Айз Седай, ворующие молодых женщин и поддерживающие Лжедраконов; деревни, объятые пламенем, и люди, прибитые гвоздями к дверям своих амбаров, — это составляло добрую половину всех слухов, которые повторяли на улицах.
   Найол будет явно доволен. И он посылает все новые и новые приказы. Однако как, по его понятиям, Карридин должен выманить Илэйн Траканд из Таразинского Дворца и захватить ее, было выше его понимания.
   Еще один муравей переполз с инкрустированного резной костью стола на страницу, и Карридин раздавил его большим пальцем. И смазал слово, которое стало неразборчивым. Весь доклад придется переписывать. У Карридина возникло острое желание выпить. Бренди в хрустальном графине на столе у двери, но Карридин не хотел, чтобы эта женщина видела, как он пьет. Подавив вздох сожаления, он отодвинул письмо и, достав из рукава платок, вытер руку.
   — Итак, Шиайн, у тебя наконец есть о чем сообщить? Или ты пришла просто потому, что опять кончились деньги?
   Она лениво улыбнулась ему из высокого резного кресла.
   — Поиски всегда связаны с расходами. — Шиайн говорила почти с таким же акцентом, как у андорских вельмож. — Особенно если мы не хотим задавать вопросов.
   Большинство людей чувствовали себя неуютно под взглядом Джайхима Карридина, с его жестким лицом, глубоко сидящими глазами и белым плащом с изображением золотого восходящего солнца Детей Света и кроваво-красного пастырского посоха Вопрошающих, — даже если он при этом всего-навсего очищал кончик своего пера. Но только не Мили Скейн. Таково было ее настоящее имя, хотя она не догадывалась, что он его знает. Дочь шорника из деревни неподалеку от Беломостья, она пришла в Белую Башню в пятнадцать лет — еще один секрет, как она полагала. Не самое хорошее начало — стать Приверженицей Темного только потому, что, по словам ведьм, не можешь научиться направлять.
   Но еще прежде чем ей исполнилось шестнадцать, она не только нашла в Кэймлине круг Друзей Темного, но и совершила первое убийство. Семь лет спустя она добавила к своему счету еще девятнадцать. Она была одной из лучших убийц, имевшихся в распоряжении Карридина, и могла выследить кого угодно. Все это ему сообщили, направляя ее к нему. Теперь круг отчитывался перед ней.
   Некоторые из круга относились к вельможам, и почти все были старше Мили, но все это не имело ровно никакого значения в среде тех, кто служил Великому Повелителю. Еще один круг, работающий на Карридина, возглавлял одноглазый нищий с шишковатым носом, беззубый и мывшийся всего лишь раз в год. Сложись обстоятельства по-другому, Карридин сам стоял бы на коленях перед Старым Другом — единственное имя, на которое отзывался вонючий негодяй. Мили Скейн несомненно пресмыкалась перед Старым Другом, так же как и все остальные, входившие в ее круг, не важно, благородные или нет. Карридина злила мысль, что «леди Шиайн» в мгновение ока оказалась бы на коленях перед лохматым старым нищим, войди он в комнату, а перед ним сидела скрестив ноги, улыбаясь и нетерпеливо покачивая туфелькой. Ей приказано повиноваться Карридину безоговорочно, как человеку, перед которым даже Старый Друг ползал на брюхе.
   Важнее всего, однако, было то, что он отчаянно нуждался в успехе. Замыслы Найола могли пойти прахом, но ему, Карридину, должно повезти.
   — Многое можно простить тому, — произнес он, положив перо на место, отодвигая кресло и поднимаясь, — кто справляется с поставленной перед ним задачей. — Карридин был высок, и от одного его вида у многих поджилки тряслись. Он прекрасно знал, что в висящих на стене зеркалах в позолоченных рамах отражается сильный, опасный мужчина. — Платья, безделушки, азартные игры — все можно оплатить, если это необходимо для получения нужных сведений. — Покачивающаяся нога Мили Скейн на мгновение замерла, и, хотя она тут же возобновила свое движение, улыбка теперь выглядела вымученной, а лицо заметно побледнело. Ее круг повиновался ей беспрекословно, но стоит Карридину сказать хоть слово, и они подвесят ее за ноги и живьем сдерут с нее кожу. — Ты ведь добилась не слишком многого? Фактически ты, похоже, не добилась ничего.
   — Это непросто, как вам отлично известно, — с придыханием проговорила она, не отводя тем не менее взгляда.
   — Отговорки. Я хочу слышать, какие трудности ты преодолела, а не что заставляет тебя спотыкаться и падать. А твое падение будет очень долгим, если провалишь дело. — Повернувшись к ней спиной, Карридин отошел к ближайшему окну. Падение Карридина окажется, тогда не менее страшным, и ему не хотелось, чтобы она прочитала беспокойство в его глазах. Косые солнечные лучи проникали сквозь отверстия богато украшенного резного защитного экрана.
   За толстыми стенами дворца, в этой комнате с высоким потолком, выложенным бело-зелеными плитками полом и яркими голубыми стенами, сохранялась относительная прохлада, но около окон жара ощущалась сильнее. Он почти чувствовал запах бренди, хотя графин стоял далеко, у двери. Он не мог больше дожидаться, когда женщина уйдет.
   — Милорд Карридин, как я могу открыто расспрашивать людей о Силе? Это сразу вызовет недоумение и вопросы, а в городе находятся Айз Седай, не забывайте.
   Глядя на улицу сквозь резьбу в виде завитков, Карридин сморщил нос от поднимающихся снизу запахов. Кого только там не было! Арафелец с волосами, заплетенными в две длинные косы, и кривым мечом за спиной швырнул монету однорукому нищему, который нахмурился, взглянув на нее, засунул ее под свои лохмотья и снова принялся клянчить, взывая к прохожим. Мужчина в рваном ярко-красном кафтане и еще более ярких желтых штанах выбежал из лавки, прижимая к груди рулон ткани, за ним, задрав юбки выше колен, с воплями мчалась светловолосая женщина. Из-за спины женщины выскочил высокий крепко сбитый охранник и, опередив ее, бросился за вором, размахивая дубинкой.
   Кучер красной лакированной кареты, на дверце которой были изображены золотые монеты и открытая ладонь — знак ростовщика, — ударил кнутом возчика обтянутой парусиной повозки, чья упряжка мешала ему проехать, и теперь они, крича на всю улицу, осыпали друг друга проклятиями. Чумазые уличные мальчишки, спрятавшись за покосившейся тележкой, таскали с нее маленькие сморщенные фрукты из тех, что привозили с ферм в город. Тарабонка в вуали пробиралась сквозь толпу, ее темные волосы были заплетены в тонкие косы; запыленное красное платье, бесстыдно облегающее тело, подчеркивало соблазнительные формы и притягивало мужские взгляды.
   — Милорд, мне необходимо время. Необходимо! Я не могу сделать невозможное, и уж тем более не за один день.
   Отбросы все они — охотники за золотом и Охотники за Рогом, воры, беженцы, даже Лудильщики. Подонки. Нетрудно будет поднять мятеж — чтобы смыть весь этот мусор. Чужестранцы всегда оказывались первой мишенью — на них удобно свалить вину за все, что идет не так, — а еще соседи, которые имели несчастье дать повод для зависти или против которых имелся зуб.
   Женщины, торгующие травами и лекарствами; те, у кого нет друзей, особенно если они живут одни. Твердое, но достаточно осторожное руководство мятежом может привести к тому, что Дворец Таразин славно запылает и сгорит вместе с этой никчемной шлюхой Тайлин и ведьмами. Карридин пристально всматривался в толпу внизу. К сожалению, мятеж нередко выходит из-под контроля. Может неожиданно проснуться Гражданская Стража, и тогда горстка истинных Приверженцев Тьмы неизбежно окажется под угрозой. Он не мог допустить, чтобы случайно схватили тех, кто входил в круги, которые занимались поисками под его началом. Кстати, даже несколько дней мятежа могли свести на нет всю их работу. Тайлин не столь уж важная персона; точнее, то, что происходит с ней и около нее, вообще не имеет никакого значения. Нет, пока рано. Он мог обмануть надежды Найола, но не своего истинного господина.
   — Милорд Карридин… — В голосе Шиайн послышались вызывающие нотки.
   Кажется, он немного перестарался, слишком надолго предоставив ее самой себе.
   — Милорд Карридин, некоторые члены моего круга спрашивают, зачем мы разыскиваем…
   Он повернулся было, намереваясь жестко одернуть женщину, — ему нужен успех, а не оправдания и вопросы! — но внезапно перестал воспринимать ее голос, потому что его взгляд упал на стоявшего наискосок через улицу молодого человека в голубой куртке с красно-золотой вышивкой на рукавах и очень широкими отворотами. Выше большинства людей, он обмахивался широкополой черной шляпой и теребил повязанный на шее шарф, разговаривая с сутулым седым мужчиной. Карридин узнал юношу.
   Неожиданно он почувствовал себя так, будто его шею обхватила завязанная петлей веревка, с каждым мгновением затягивавшаяся все туже. Перед его мысленным взором, заслонив все вокруг, возникло прикрытое красной маской лицо. Темные как ночь глаза пристально смотрели на него, они вдруг превратились в бездонные пещеры, в которых бушевало пламя.
   Мир в голове Карридина взорвался каскадом пылающих образов, которые обрушились на него, сопровождаемые пронзительными воплями. Фигуры трех юношей повисли в воздухе без всякой опоры, и одна из них вдруг начала светиться — молодой человек, стоявший на улице, — все ярче и ярче, так ярко, что сгорел бы глаз любого живого существа, и еще ярче, опаляя и превращая в пепел все живое. В руках у молодого человека оказался витой золотой рог, в который он затрубил. При звуках боевого клича душа словно покинула Карридина, и неожиданно рог вспыхнул, превратившись в кольцо золотого света, поглотившее его, обдавшее таким холодом, что единственная уцелевшая частица его, еще помнившая, кем он был прежде, осознавала: еще миг, и от него не останется ничего. Кинжал с ослепительной красной точкой на рукоятке метнулся прямо к нему, кривой клинок вонзился между глаз, проникая все глубже и глубже, пока не вошел внутрь вместе с позолоченной рукояткой и все не исчезло, — он ощутил боль, которая унесла прочь все мысли о том, что предшествовало ей. Карридин взмолился бы, обращаясь к Создателю, от которого давным-давно отрекся, если бы помнил, как это делается. Он пронзительно закричал бы, если бы помнил, что люди кричат, когда им больно, если бы вообще помнил, что он человек. Кинжал бил в голову вновь и вновь…
   Подняв руку ко лбу, Карридин удивился, заметив, что она дрожит. Сильно болела голова. Что-то случилось… Он вздрогнул, взглянув вниз, на улицу.
   Казалось, прошло одно мгновение, но все изменилось — там были совсем другие люди, повозки, разноцветные кареты и паланкины тоже сменились. Хуже того исчез и Коутон. Карридину страшно захотелось одним глотком осушить графин бренди.
   Неожиданно до него дошло, что Шиайн молчит. Он повернулся, собираясь выполнить наконец свое намерение поставить ее на место.
   Она наклонилась вперед, будто начав подниматься, — одна рука на подлокотнике кресла, другая поднята. На лисьем лице застыли обида и вызов, но обращено оно было не к Карридину. Она не двигалась. Не моргала. Он не был уверен даже, что она дышит. Карридин охватил все это одним взглядом — и тут же позабыл о ней.