Елена Колядина
Ангел, вышитый крестиком
Рассказы о любви до слез

Вязаное счастье

   Марина легла и обняла свитер мужа, как малыши обнимают любимого медвежонка – замурзанного, со скатавшейся ниткой, засохшим пятнышком томатного сока и дырочкой в боковом шве. Она вдохнула родной запах и принялась плакать. Марина не признавалась себе, что плакать мучительно приятно. Разве может быть наслаждение в слезах? И страдала от того, что с каждым днем запах истончался, слабел, и теперь уже свитер больше отдавал пылью и овечьей шерстью, чем телом мужа. Она не стирала его целую осень и всю зиму, потому что… Потому что кто из брошенных женщин не обнимал и не вдыхал аромат футболки или джемпера любимого мужчины?
   Нет, конечно, Дима ее не бросил. Он ушел, потому что так сложилась судьба, и он ни в чем не виноват. Он же мужчина, а она не смогла дать ему того, что обязана дать женщина – сына или дочь. Он хотел, чтобы все было, как создано небесами – двое просто любят друг друга, а потом она говорит: «У нас будет ребенок». А с ней, с Мариной, приятное и естественное дело превратилось в цепь технических мероприятий, занявших аж семь лет! Сперва она боялась забеременеть – хотела получить диплом о втором высшем и найти денежную работу, а с ребенком кто на хорошую должность возьмет? – и мужу приходилось вечно думать «как бы чего не вышло». Потом решила, что пора, и стало еще хуже. После каждого объятия она принималась размышлять, забеременела или нет? Или вдруг это будет мальчик, а не девочка, как ей хотелось? А как они его назовут? Где поставят кроватку? В какой кружок будут водить на дополнительные занятия? А, может, в студию раннего развития по системе Монтессори?
   – Ладно, фигурное катание или английский, там видно будет. Главное, чтоб здоровенький родился, – прижавшись щекой к плечу мужа, вслух мечтала Марина.
   Но каждый месяц надежды рушились. Марина выходила из ванной, пряча заплаканные глаза. Опять ничего не получилось… И если сперва она напоминала мужу по телефону: «Тест не забудь купить», то потом стала заходить в аптеку сама, тайком, и дожидалась, пока Дима уйдет из дому, прежде чем взглянуть на полоски и опять убедиться, что вторая не появилась.
   Дима злился. Ему хотелось страстного секса, а не комплекса упражнений: «Нет-нет, эта поза неудачная для зачатия! Нет-нет, теперь я должна полежать спокойно. Нет, не сегодня – завтра самый благоприятный день». Потом пошли витамины по схеме, анализы, УЗИ. Самое смешное, что он-то как раз еще и не думал о детях: «Мариша, пусть все будет, как будет». Но она постоянными мыслями, разговорами, действиями, вертевшимися только вокруг ее цели, напугала и разозлила его. Но самое отвратительное началось, когда Марина объявила, что они должны попасть в региональную квоту на ЭКО. Он пришел в ужас от этого слова – экстракорпоральное оплодотворение. И не выговорить! Больше всего его бесило, что все решалось без него.
   – Дима, я созвонилась с центром, нас ждут на обследование. Ты сможешь взять на работе день?
   – Я никуда не поеду, – сказал он и положил трубку.
   Марина примчалась домой разгневанная.
   – Как это ты никуда не поедешь, если я уже договорилась?! Там шанс более шестидесяти процентов. Если сейчас не попадем в список, тоже самое придется делать за деньги!
   – А что потом, если в эти шестьдесят процентов не попадем? Суррогатное материнство? Я устал чувствовать себя ничтожеством, которое даже ребенка нормальным способом сделать не может…
   Он ушел в понедельник. Просто оставил под зеркалом в прихожей – она даже не сразу ее заметила – записку, и ушел. Марина знала – живет у матери. А в Новый год добрые люди сообщили: «Твой-то квартиру снял, женщина появилась, кажется, вместе работают». Она со страхом ждала известия о том, что «сожительница» ждет от мужа ребенка и с ненавистью шептала: «Хоть бы не забеременела!». А потом нашла в сети фотографию разлучницы, распечатала и, перекрестившись, яростно исколола ее живот скрепкой.
   – Марина, так нельзя, ты себя всю съела, – вздыхала подруга. – Живешь слезами, воспоминаниями, злостью. Димка, конечно, подлец, но пусть хоть он будет счастлив!
   В один из дней, когда снег начал бурно таять, Марина пошла с работы пешком – подышать воздухом, размяться, а то от компьютера шея уже не поворачивается, и в глазах песок. Остановившись перед светофором, увидела объявление на стене цветочного павильона. Прочитала мельком: «Дорогие женщины! Дому ребенка нужны вязаные шерстяные носочки в резиновые сапоги для детей от 1 года до 3 лет. Служба «Милосердие». Контактный телефон…». Перешла на другую сторону проспекта. А потом побежала назад, расталкивая спешивших навстречу пешеходов.
   – Дура! – крикнули из кабины автобуса. – Куда лезешь!
   Марина оторвала от объявления трепыхавшийся язычок с номером телефона и пошла, радостно улыбаясь.
   Дома она вытащила из шкафа свитер мужа, прижала его к лицу, а потом решительно засунула в стиральную машину.
   Из распущенной шерсти – выстиранная пряжа распушилась, стала мягкой и вкусно пахла «Ленором», – получились восемь пар носочков. Мысочки Марина связала из других ниток – купила два ярких моточка: желтый и красный.
   Через неделю вместе с еще тремя женщинами она стояла на крыльце Дома ребенка.
   – Входите, пожалуйста! – сказала директор. – А вот и наши детки. Ребята, поздоровайтесь с гостями, они вам подарки принесли – новые носочки. Выходим в раздевалку, не бежим, осторожно идем. Сейчас все оденемся и пойдем гулять!
   Беленькая, как ленок, маленькая девчушка кинулась к Марине и обхватила ее за колени. Марина присела и взглянула в серые глаза с белесыми ресничками.
   – Ты ко мне пришла?
   – К тебе, маленькая. Как тебя зовут?
   – Аня.
   Девочка обняла Марину за шею, потом потрогала ее щеку, ворот джемпера, прядь волос и сказала:
   – Ты красивая! У тебя беленькая кофточка. Ты вкусно пахнешь. Ты хорошая. Ты мама?
   – Не знаю, – растерянно сказала Марина, чувствуя, как набегают слезы, и полезла в сумку. – Я тебе носочки связала.
   – Красивые! А меня вязать носочки научишь?
   – Обязательно, моя родная! И носочки, и варежки, и кофточку.

Два билета на ковер-самолет

   – Зачем тебе это старье? – Егор бросил связанный скотчем ковер в багажник и отер ладони, словно пришлось держать что-то грязное. – Мало у нас дерьма в доме!
   Настя виновато молчала. Да, чужие вещи – в коробках и «россыпью», громоздились в прихожей. И на лоджии тоже. И даже – слава богу, любимый об этом не знал – под их кроватью.
   – Склад какой-то! Вшивый рынок! – злился Егор, повалив в потемках очередную набитую сумку или пластиковый мешок.
   – А старухами-то воняет! – скривился он, когда, закрыв багажник, они с Настей сели в машину.
   Действительно, в салоне явственно запахло корвалолом и чем-то чистеньким, но бедным: смиренным прозрачным тленом, «смертным» – платочком, чулками со штанишками и платьем, приготовленными на собственные похороны.
   Настя снова виновато-просяще поглядела на Егора.
   Ковер – единственная вещь, которую она взяла из бабушкиной комнаты. Но разве объяснишь кому-нибудь, почему?
   – У тебя паранойя, – сказал бы Егор, попытайся она рассказать всю эту историю… – Лечиться пора.
   «Может, и пора», – вздохнула Настя.
   – Этот ковер мы с твоим дедом из Молдавии привезли, – бабушка протянула исхудавшую, в синяках от капельниц руку и дотронулась до темных, местами поредевших нитей. – После свадьбы поехали в Кишинев и там с рук на толкучке купили.
   Она заулыбалась, даже хихикнула, и смущенно поглядела на Настю.
   – И на этом ковре вы занимались сексом, – засмеялась Настя.
   – Ох, бессовестная! – довольно лицемерно воскликнула бабушка. – Разве можно незамужней девушке так говорить? Мы раньше и слова-то такого не знали. И ничем на этом ковре не занимались, потому что он висел на стене. Должна была родиться твоя мама, а в нашем бараке так дуло, что по утрам под порогом половик примерзал к полу, – она неожиданно замолчала, а потом твердо сказала: – Когда я умру… Молчи! А я умру скоро. Выбрось из комнаты весь этот хлам. Возьми только ковер. Обязательно возьми! Когда будут мучить сомнения, а обратиться не к кому, и не с кем посоветоваться – с твоим-то Егором поделиться сокровенным невозможно, я знаю – просто посмотри на этот ковер. И ничему не удивляйся!
   Настя хотела повесить ковер на стене над диваном, но Егор сказал, что не собирается смотреть телевизор, вдыхая аромат старушечьей богадельни.
   – Как на кладбище! Хоть бы в химчистку сдала! – с досадой бросил любимый.
   – Хорошо, – согласилась Настя и положила ковер на старинный венский стул в кухне. Готовила ужин и поглядывала на узор, хоть и угловато, схематично, но изображавший деревья и цветы.
   «Бабушка, тебе хорошо сейчас? Ты встретилась с дедом?» – мысленно спросила у ковра Настя. И вдруг птица на ветке орешника встряхнула клювом, словно собралась издать веселую трель, а цветок мальвы явственно стал больше и ярче! Настя вздрогнула и уронила в сковороду металлическую лопатку, которой переворачивала кусочки рыбы в кляре.
   – Ну чего, скоро там? – перекрывая шум телевизора, крикнул из комнаты Егор. – Сдохнешь, пока твоего ужина дождешься! Надо было пиццу заказать, давно бы уже привезли.
   – Да-да, пять минут, – невпопад отозвалась Настя, подхватила лопатку, судорожно включила вытяжку, обернулась к ковру и шепотом спросила: – Егор хоть немного меня любит?
   Виноградная лоза на ковре медленно поникла, а с розы посыпались лепестки.
   В субботу Настя заказала такси и повезла ковер в химчистку. На сайте химчистки было сказано, что старый ковер осмотрит специалист, аж кандидат искусствоведения, и даст советы по реставрации.
   – Максим Васильевич! – позвала приемщица, когда Настя спросила про искусствоведа.
   К стойке вышел мужчина лет тридцати в очках, джинсах, вязаном джемпере и улыбнулся Кате.
   – У меня тут волшебный ковер, – вдруг весело сказала Настя. – 50-х годов прошлого века. Взгляните, пожалуйста.
   – С удовольствием, – Максим Васильевич внимательно поглядел на изнанку, затем развернул полотнище. – Нет, это гораздо более старое изделие. В двадцатом веке молдавские узоры приобрели черты упадка, краски были ядовито-анилиновыми, фон – черный. А у вас, видите, дерево опирается на корень, но веток нет, листья и цветы растут прямо из ствола, а цвета – теплые, мягкие. По технике ткачества молдавские ковры относятся к гладким, безворсовым. Неплохой экземпляр. Не музейный, конечно, но замечательный.
   – А вы в музее работаете?
   – Да, заведую отделом ковров и гобеленов в государственном музее декоративно-прикладного искусства, а по выходным дежурю в химчистке – иногда приносят редкие изделия, даже антикварные, тогда уговариваю хозяев передать или продать их на хранение в нашу коллекцию.
   – Какая интересная у вас профессия!
   – Пока не жалею. А вы чем занимаетесь?
   – Я – человек финансово неуспешный, незаметный, – со вздохом сказала Настя. – Работаю в благотворительной организации: принимаю вещи, которые мы потом через наш склад передаем нуждающимся. Иногда вещи приносят мне домой. Человек, с которым мы вместе живем, просто бесится – недавно не пустил женщину, которая привезла детскую кроватку, а это такая востребованная вещь у одиноких мамочек! У нас на лоджии сейчас две детские ванночки, трехколесный велосипед, мешок постельного белья и коробка обуви.
   – А могу я у нас в музее бросить клич на сбор вещей?
   – Было бы здорово. Только вещи нужны почти новые, чистые, приоритет – детским кроваткам, коляскам и одежде для мужчин. Туфли на шпильке и вечерние платья, к сожалению, не нужны – не востребованы у многодетных и социально незащищенных.
   – Все понял. Оформляем ваш замечательный ковер в чистку? – Максим Васильевич с улыбкой начал складывать полотнище.
   – Да, – сказала Настя. – Ой, подождите, секундочку.
   Она поглядела на узор и быстро прошептала: «Это он, моя половинка?».
   Затрепетали листья орешника, роза стала белоснежной, а птица на ветке залилась радостной трелью.
   На улице Настя взглянула на все еще сжатую в руке квитанцию и засмеялась. ФИО заказчика, адрес, телефон. Изделие: ковер-самолет, двухместный. Степень загрязнения: чище чистого. Дефекты: нет. Особые отметки: есть два билета на выставку французских гобеленов. Идем?

Белый танец под черным небом

   Всю ночь шумел океан, и венчались в черной бездне золотистые звезды, ставшие под утро бледно-зелеными. Лента зари, разгораясь, заливала розовой дымкой заросли цветущих бугенвиллий, оплетавших бунгало, облаками лежавших на каменной ограде. Огромные розы, только что политые садовником, роняли тяжелые капли на зеленый газон, вода с шумом била из шланга по дорожкам и с шорохом – по стволам пальм с гроздьями рыжих плодов.
   Марина проснулась, и, не открывая глаз, окунулась в безмятежные запахи и звуки. Кто-то уже с шумом бросился в бирюзовый бассейн. Запахло кофе и сдобным хлебом. И – Марина знала наверняка – весь сад был усыпан лимонами и мандаринами! Откуда она могла об этом знать? Ведь на море ни разу за всю прежнюю жизнь не бывала, белый песок со склоненными пальмами видела только по телевизору, в рекламе шоколада и шампуня. Марина тихо встала, проскользнула на балкон и, смеясь от счастья, посмотрела вниз. Вот же они, мандарины, висят на деревьях, как новогодние игрушки! А в траве – лимоны!
   Медовый месяц на островах, на берегу океана – еще год назад Марина даже мечтать о таком не стала бы: нужно жить реальной жизнью и по одежке протягивать ножки. Хотя бы один раз побывать на море, пусть недалеко и недорого, в Абхазии или Крыму – даже такой отпуск был бы для нее желанным. Но жизнь, долго относившаяся к ней равнодушно, вдруг вспомнила, покаялась, оглушила заботой и любовью, завалила подарками.
   Марина была швеей, шила шторы. Если бы ее жизнь была сказкой, про нее, Марину, сказали бы нежно – златошвейка. Из-под ее волшебной иголки и швейной машинки-фокусницы струились фалды занавесей для маленького самодеятельного театра, кружились складки штор для детского кафе и бурными волнами набегали ламбрекены для городского загса. Вот только платили за неповторимые изделия – почти «хэнд-мейд», ручная работа, значит – мало. Потому что, собственно говоря, обитатели маленького городка заказывали, что подешевле, попроще, в рамках бюджета, недорого. Марина вздыхала и соглашалась, а потом ночи не спала, придумывая за копейки небесную роскошь для музыкального зала детского сада или стильные украшения для школьных окон. А год назад принесла цветочную райскую арку, сшитую из шелка, для украшения холла детского дома. Сшила бесплатно – у сирот какие деньги? К тому же на цветы из шелка пошли всякие разные лоскутки и обрезки. «Ерунда», – смущенно отмахивалась Марина от благодарностей директора.
   – А вот еще один наш благотворитель, – сказала директор, когда к крыльцу детдома подъехала «Газель», и мужчина в кроссовках и джинсах начал вытаскивать из кузова ящики с яблоками и канистры с медом. – Чтобы мы без вас делали, Женечка, дорогой! А посмотрите, какую бесценную вещь нашим деткам Мариночка преподнесла!
   – Вы два месяца шили эти цветы, чтобы просто подарить детям? – удивился Евгений, когда после концерта в честь «друзей, жертвователей и дарителей», которые сидели перед сценой на детских стульчиках, они вместе вышли в холл.
   – Это же все из лоскутков, – опять начала объяснять Марина, теребя шелковые вьюнки с гроздьями кружевных розовых бутонов. – Обрезки всякие, остатки. Просто увидела в интернете фотографию: океан, розы, бугенвиллии, и захотелось хоть кому-нибудь эту красоту подарить.
   Марина на цыпочках проскользнула назад, в комнату с белоснежной мебелью и лепестками на ковре. Персонал отеля, узнав, что прибыли молодожены, украсил постель сердцем, выложенным из орхидей. А еще новобрачных ждало шампанское в ведерке и блюдо невиданных фруктов: кроме банана Марина ни одного из ароматных плодов не то что не ела, а в жизни не видела!
   – И все это благодаря тебе, любимый мой, – прошептала она мужу.
   – Нет, без тебя ничего бы этого не было, – Евгений схватил руку Марины и притянул жену к себе. – Иди сюда…
   – А, так ты не спишь, притворяешься!
   – Да, хотел заманить в свои объятия самую прекрасную и желанную!
   Он с такой силой сжал Марину, что она застонала… А потом принялся медленно осыпать поцелуями все ее тело так, что она дрожала от желания. Они сбросили на пол подушки, а потом упали следом, желая, чтобы ложе стало огромным, и слились воедино, сминая на ковре хрупкие белые лепестки, пахнувшие ванилью. Потом оба в изнеможении лежали на полу и смотрели сквозь стеклянную столешницу на огненный фрукт, скатившийся с блюда.
   – Как я жил без тебя?
   – Ты – неплохо. А вот как я жила без тебя?
   Они так и не вышли из номера. Лишь к вечеру, когда в парке перед отелем началась развлекательная программа и загремела музыка, Марина сказала: «Белый танец, дамы приглашают кавалеров!» – и потащила мужа на балкон. Они медленно покачивались, крепко прижавшись друг к другу, и смотрели на черное бархатное небо, и слушали грохот набегавших в темноте волн.
   – Чем завтра будем заниматься? – прошептала Марина.
   – Тем же, чем и сегодня! – засмеялся Евгений.
   – А послезавтра?
   – Тем же, чем и завтра.
   – Согласна, – с улыбкой сказала Марина. – Но давай, все-таки выберемся в город, должны же мы купить подарки внукам. Ты своему что купишь, дедушка?
   – Как всегда, машинку. А ты своим, бабушка?
   – У меня тоже без вариантов – кукол. И еще хочу поискать какую-нибудь интересную ткань, – Марина виновато поводила ногтем по руке мужа. – Для детдома… Они там задумали по-новому оборудовать комнату отдыха, сделать кухню, как в обычной квартире. А я пообещала сшить скатерть, салфетки и занавески.

Запас слов

   Крошечные коготки уцепились за подушку, прошагали к Катиному плечу и нырнули в волосы. Катя потрясла головой сквозь сон. По лицу махнуло крыло, а маленький палец попытался открыть Катин глаз. Катя застонала и приподняла голову с подушки. Две пары глаз – серые, чуть припухшие, и мелкие бусинки – молча смотрели на нее.
   – И чего хотим? – хриплым со сна голосом спросила Катя. – Уйдите оба отсюда! Играйте в своей комнате, – Катя сердито взмахнула рукой. – Кыш! Пошли прочь!
   Обладатель серьезных серых глаз испуганно отпрянул, и изумрудный волнистый попугайчик суматошно заколотил крыльями, пытаясь удержаться на его плече. Наконец, он, помогая себе клювом, уцепился за воротничок детской рубашки и возмущенно загорланил:
   – Катя плохая! Плохая! Гоша хор-роший мальчик! Кеша хор-роший мальчик! Катя плох-хая!
   Гоша, опустив плечи, побрел к двери. Кеша покачивался на его плече, то теребя клювом мочку торчащего уха, то пощипывая белесую бровь. «Кеша любит Гошу», – услышала Катя. Уже в прихожей попугайчик встрепенулся и гневно – Катя руку бы дала на отсечение, что выражение его бусинок было именно таким – оглянулся на хозяйку.
   Катя вздохнула и пошла следом – умываться и кормить завтраком недоразвитого ребенка, от которого все равно толку не будет, только крест на всю жизнь.
   – Я дрянь последняя даже в глазах попугая! – возмущенно сообщила по телефону Катя подруге, пока Гоша ел омлет, а Кеша выгрызал, придерживая лапкой, половинку ореха из скорлупы.
   Подруга сочувственно молчала. Катя глянула на Гошу, вышла из кухни и понизила голос. – Ну не могу я полюбить чужого ребенка! Его даже мать родная видеть не хочет, а от меня ждут христианского участия!
   – Но ты ведь его отца любишь? – примиряюще сказала подруга.
   – Люблю. И что? Любишь хозяина, люби и его собаку? Прости меня, грешную!
   – Может, тебе нужно переосмыслить ситуацию? Легкая форма аутизма – это не трагедия. Такие дети часто берут другим. Может, он будет выдающимся математиком или пианистом?
   – Какая математика? Он в четыре года до сих пор не говорит!
   – А как он может говорить? С ним же никто толком не занимается.
   – Ага, опять, значит, я виновата! – возмутилась Катя.
   Отца Гоши, летчика полярной авиации Николая Сурова, Катя встретила в кафе гостиницы в аэропорту Архангельска, где коротала двое суток из-за нелетной погоды. За эти два дня Николай скупил всю «Рафаэллу» в баре, все розы в цветочном киоске, большую часть ассортимента сувенирного магазинчика, даже в церковной лавке ухитрился потратиться, надев на шею Кате золотую цепочку с медальончиком Богородицы. Он бы сорил деньгами и дальше – но на этом перечень торговых точек аэропорта закончился. Через месяц он сделал Кате предложение руки и сердца. И вдруг этот ребенок!
   – Ну правильно, за все надо платить, – жаловалась Катя подруге.
   – А мать этого Гоши где?
   – Ребенка она высудила, чтоб алименты с Николая драть. А сама работает технологом на плавучей рыбообрабатывающей базе, какие-то консервы они там делают, бычков в томате. Дома бывает раз в месяц. Николай в рейсах. А я – крайняя. И что дальше с этим ребенком делать? В обычную школу не возьмут, это точно. У него запас слов… Да и те не говорит. Кеша мой больше знает! Когда мы вдвоем, я, честно говоря, к нему и не подхожу. Они с Кешей сидят перед телевизором или бродят по комнатам. У Гоши такой круг интересов ограниченный – часами тупо на машины в окно с Кешей глядит.
   Бросив телефон на диван, Катя зашла в ванную и включила горячую воду. Последнее, что она услышала – хлопок и шум вырывающегося из титана пара. Она повалилась на пол, срывая карниз со шторкой, за которую попыталась схватиться.
   Очнулась Катя в больнице. С недоумением посмотрела на сидящего возле кровати Николая. Перевела взгляд за его спину – возле окна стоял Гоша и сосредоточенно смотрел вниз.
   – Титан взорвался. Тебя «скорая» привезла.
   – «Скорая»?
   – Гоша с Кешей вызвали, – поводя глазами, словно все еще сомневаясь, сказал Николай.
   – Что?
   – Я сам не поверил. Но в диспетчерской все вызовы записываются на магнитофон. Мне дали переписать.
   Николай достал мобильник и включил воспроизведение.
   «Скорая помощь. Слушаю вас, говорите, – услышала Катя деловитый женский голос. – Что у вас случилось? Говорите!» – «Это Гоша Суров. Катя упала и лежит на полу. Катя хорошая! Гоша любит Катю!» – «Не плачь, малыш! Успокойся и скажи, где ты живешь?» – «Тут трамвай номер 7 и автобус номер 202. А на второй стороне улицы на доме российский флаг. В доме четырнадцать этажей. На первом этаже тридцать окон, а на четырнадцатом этаже восемь окон. Перед домом двенадцать черных машин. На первой черной машине номер 001…» – «Ясно, администрация правительства области. Дом ваш найдем, Гоша, а номер квартиры ты знаешь?» – «Сейчас у Кеши спрошу. Кеша, какой номер нашей квартиры? Кеша говорит – квартира 109. Сто и девять».
   В мобильнике зашуршало и затихло. Катя перевела взгляд на окно, где все так же сосредоточенно стоял Гоша. Фигурка сына начала дрожать и двоиться, а потом стала ясной, умытой слезами, которые все текли и текли из Катиных глаз.

Приют одиноких сердец

   «Папа, мне так одиноко», – прошептала Поля.
   «Ты же не одна, у тебя есть я, и мама. Мы всегда рядом, к тому же ты уже большая девочка. А большие девочки не боятся оставаться одни»
   «Я боюсь… Папа, мне так плохо одной!»
   «А давай как в детстве: польку весело станцуйте, не жалея ног и рук!»
   «Ты все смеешься, а мне очень грустно! Ну почему я одна, папа?»
   «А ты приюти кого-нибудь».
   «Приютить?»
   «Да. И станет вас двое. А там, не успеешь оглянуться, и трое. Хватит плакать! Ты же у нас с мамой самая веселая Полечка на свете».
   Поля посмотрела в окно – снег, выпавший аж в октябре, хоть и растаял на дорогах, но лежал на кровлях домов, на верхушках кустов с подмерзшими алыми ягодами, на провисшей крыше пустого и холодного летнего кафе. И обещал долгую-долгую зиму. Темную, одинокую зиму без Ивана. «Приютить кого-нибудь!» Кого, дорогой папочка? Поля снова глянула за окно, во двор. На карниз с шумом свалился подтаявший снег, Поля вздрогнула от неожиданности, и вдруг увидела возле огромного мрачного контейнера для крупногабаритного мусора крохотного котенка. Даже издали было видно, как он дрожал и открывал ротик, беззвучно мяукая. Поля бросилась в прихожую, сунула босые ноги в кроссовки и, не надевая куртку, как была, в домашнем костюме, вылетела на улицу. Котенок – некрасивый, большеголовый, пытался сесть, но не мог найти сухого места, и поджимал тонкий хвостик между лапок.
   – Ах ты, малыш! – задохнувшись от нежности, прошептала Поля и подхватила найденыша на руки. В ладонь и на рукав бархатного костюма с лапок упали комки грязной снежной каши, но Поля лишь стряхнула их и прикрыла спинку котенка рукой.
   Лифт оказался занят, и Поля пошла по лестнице пешком. Возле мусоропровода на третьем этаже стоял выставленный кем-то за ненадобностью горшок с цветком – листья поникли, земля превратилась в сухой ком.
   – Папочка, ты, кажется, говорил, что нас станет трое, – обращаясь к котенку, засмеялась Поля. – Ага, сбывается. Ну что, Найденыш, берем цветок?
   – Мяу! – согласился Найденыш и лизнул Полин палец.
   В воскресенье Поля приютила еще двоих – валявшуюся на скамейке разбухшую от сырого снега книгу и обломленную ветку снежноплодника. Книжка весь вечер грелась на батарее, а снежноплодник жадно пил воду из старой синей бутылки и посматривал на оживший в горшке цветок. К концу недели пришлось приютить старинную колотую чашку и золотую рыбку в маленьком круглом аквариуме – и чашка, и рыбка надоели соседке с шестого этажа, не вписались в новый дизайнерский ремонт. Кружку Поля склеила, а рыбке купила кустик плавучей зелени. И клей, и водяную зелень пришлось покупать на последние деньги, да еще Найденыш оказался весьма прожорливым и привередливым, даром, что на помойке хозяйку встретил.