— Дальше отсюда, по соседству, есть еще один двор. Можем пройти там, если хотите.
   Оливер, глядя им вслед, пока они неторопливо шли по дорожке, которую Сэнд-Кастл пролетел бешеным галопом, а я спринтерским броском, сказал:
   — Уотчерлеи ухаживают за всеми слабенькими жеребятами и кобылами, подхватившими инфекцию. В результате оказалось, что это всех устраивает. Я арендовал их хозяйство, и они работают на меня, и их компетентность по части больных животных оказалась весьма кстати.
   — Так значит, это вы чинили у них заборы в тот мой февральский приезд?
   — Правильно. — Он сокрушенно вздохнул. — Еще неделя — и были бы доделаны ворота в живой изгороди и в подъездной аллее, и Сэнд-Кастл ни за что бы там не проскочил.
   — Ничего страшного не случилось.
   — Да, благодаря вам.
   Мы неспешным шагом возвращались к случному сараю.
   — Вы когда-нибудь прежде видели жеребца за работой? — спросил хозяин.
   — Не довелось.
   Помолчав, он предупредил:
   — Вам может показаться, что это грубая сила. Насилие. Но для них это нормально, помните. Он скорее всего укусит ее за шею, но это для того, чтоб удержаться в позиции и вместе с тем выразить свою страсть.
   — Угу.
   — Эта кобыла, которую мы будем случать, — она отзывчива, так что никаких проблем не возникнет. Бывают кобылы пугливые, бывают такие, что медленно возбуждаются, бывают раздражительные — все как у людей. — Он слабо улыбнулся. — Эта маленькая леди создана для ночей любви.
   Я впервые слышал, как он пытается подшучивать над своей профессией, и был почти что потрясен. Но и сам он удивился собственным словам и сказал уже более сдержанно:
   — Мы сводили ее с Сэнд-Кастлом вчера утром, и все прошло хорошо.
   — Значит, кобылу не один раз сводят с жеребцом?
   Он кивнул.
   — Зависит, конечно, от порядков на конном заводе, но я очень забочусь, как вы можете догадаться, чтобы кобылы использовали все возможные шансы для зачатия. Я свожу их с жеребцом по крайней мере дважды за время течки, затем мы отводим их в загон и ждем, и если у них опять начинается течка, значит, они не зачали, так что мы повторяем процедуру.
   — И как долго это может продолжаться?
   — До конца июля. По-хорошему жеребята должны появляться на свет самое позднее в июне, дальше уже поздно для скаковых лошадей. Иначе они окажутся в невыгодном положении, соревнуясь с двухлетками, рожденными в марте-апреле, которые к тому времени успеют больше подрасти. — Он улыбнулся.
   — Так или иначе, у Сэнд-Кастла не будет поздних, июньских жеребят. Рано еще почивать на лаврах, но из тех кобыл, которых он покрывал три недели назад или раньше, ни одну не пришлось случать повторно.
   Путь был закончен, и мы вошли в случный сарай, где уже стояла кобыла, и один работник прилаживал болтающуюся ременную петлю вокруг ее морды, а второй заботливо ее обтирал.
   — Ей уже невтерпеж, сэр, — сказал второй работник, указывая на хвост, который кобыла задрала кверху, и Оливер откликнулся, точно сам сдерживая возбуждение:
   — Хорошо.
   Найджел и Ленни привели жеребца, который решительно сознавал, где и для чего находится. Найджел закрыл дверь, храня тайну обряда; и последовало бракосочетание, молниеносное, уверенное и совершенно первобытное. Совокупление напора и величия, мощи и наслаждения, не лишенное нежности; в высшей степени трогательно.
   — Не всегда так бывает, — прозаически отметил Оливер, когда Сэнд-Кастл соскользнул с кобылы и подался назад, со стуком поставив наземь копыта. — Вам выпало хорошее зрелище.
   Я был благодарен ему за приглашение и, правду говоря, чувствовал, что знаю теперь о лошадях гораздо больше, чем мог себе раньше представить.
   По дороге к дому Оливер рассказывал мне, что с четырьмя жеребцами выходит по шесть-восемь случек в день, включая воскресенье. Когда я представил себе все это буйство плоти, ум немного зашел за разум, но в конце концов именно для этого предназначались банковские пять миллионов фунтов. Редко кому, подумал я, приходилось в такой непосредственной близости наблюдать, как работают деньги «Эктрина».
   Мы отправились домой, подкрепленные чаем, булочками и виски, причем Гордон с Оливером под конец принялись состязаться, кто кого горячей поблагодарит. Джинни вновь стиснула меня в объятиях, хотя и не так бурно, и все просила приезжать еще, а Джудит поцеловала ее и предложила обращаться к ней, если понадобится женская помощь.
   — Чудесный ребенок, — вспоминала она в машине. — Быстро взрослеет.
   — Ей пятнадцать, — сказал я.
   — Шестнадцать. На прошлой неделе у нее был день рождения.
   — Вы с ней близко сошлись.
   — Да. — Она оглянулась на Пен и Гордона, которые опять расположились на заднем сиденье. — Она рассказала нам про вашу маленькую эскападу два месяца тому назад.
   — Как она могла!
   — Очень даже могла, — весело заявила Пен. — Почему бы и нет?
   — Я знаю почему, — сухо вмешался Гордон. — Он не хотел, чтобы в офисе узнали, что рекомендованная им ссуда могла очень просто попасть под грузовик.
   — Это верно? — спросила Джудит.
   — В основном да, — покривил я душой. — Кое-кто в правлении был вообще против этой сделки, и я бы не хотел, чтобы эта история получила огласку.
   — Какой трус, — хихикнула Пен. Мы потихоньку пробирались в Клэфем, тормозя у светофоров и лавируя в толчее под названием «конец каникул». Джудит и Пен единодушно признали, что это их лучший день, считая с того памятного дня в Аскоте. Гордон дремал, а я отдыхал за рулем, и общими усилиями мы наконец достигли высоких ворот.
   Я остался у них на ужин, который как раз подоспел, но все, не только Гордон, за длинный день устали, и я не стал задерживаться надолго. Джудит вышла к машине проводить меня и закрыть ворота, когда я уеду.
   Мы не сказали друг другу ни слова. Она оказалась в моих объятиях, голова ее покоилась на моем плече, мы были так близко в темной ночи... далекие, как планеты.
   Мы отодвинулись, но я держал ее за руку и все не мог отпустить, не хотел, чтоб разорвалась связь.
   — Что за день, — прошептала она, и я промычал что-то и быстро ее поцеловал. Сел в машину и поехал прочь.

Год второй: октябрь

   Лето пришло, лето прошло, дождливое, холодное, нежеланное. Подошла неделя Королевских скачек в Аскоте, было облачно, ветрено; мы с Гордоном задумчиво помолчали по телефону, прижимая к уху трубку и глядя в хмурое небо, и твердо решили, что в этом году Дисдэйлу нет необходимости делиться местами в ложе.
   Только гораздо позже, с приходом осени, вернулись солнечные деньки, и золотистым субботним утром я сел в специальный поезд и отправился в Ньюбери посмотреть смешанные соревнования: две скачки с препятствиями и четыре гладких.
   Придя со станции на ипподром, я обнаружил, что у помещения для взвешивания стоит Урсула Янг и внимательно изучает расписание скачек.
   — Привет, — сказала она, когда я поздоровался. — Сто лет вас не видела. Как ссужается?
   — Выгодно.
   Она хохотнула.
   — Вы сюда по делу приехали?
   — Да нет. Подышать воздухом и пощекотать нервы.
   — А я рассчитывала встретиться с клиентом, — она посмотрела на часы. — Однако пора и перекусить. Вы со мной пойдете?
   Я с ней пошел и купил ей и себе по тонкому ломтику бледного безвкусного мяса, затиснутого меж двух толстых ломтей бледного безвкусного хлеба, вязнущего на зубах. Все это обернуто было в картон и целлофан и стоило целое состояние. Урсула ела с отвращением.
   — Подавали же раньше настоящие сэндвичи, толстые, сочные, язык проглотишь, их делали вручную, и там всего целая гора. А эту тошнотворную гигиену я не в силах выносить. — Недоеденные куски сэндвичей в самом деле валялись кругом на столах. — Каждая так называемая модернизация — это отступление от качества, — сказал мой непримиримый догматик.
   Я целиком и полностью с ней согласился, и мы дожевали в безрадостной гармонии.
   — Как ваша торговля? — спросил я.
   Она пожала плечами.
   — Прекрасно. Отборные годовички идут по диким ценам. Накручивают много, потому что на них с самого начала уходят большие деньги — и оплата жеребцов, и содержание кобыл, потом жеребят, не говоря уже об услугах ветеринара и разных случайных расходах. Моих клиентов большей частью устраивают вторые, третьи, четвертые места, и имейте в виду, что на торгах можно купить очень хороших лошадей.
   Меня развеселил автоматический переход к делу.
   — К слову о ветеринарах, — перебил я. — Убийство Яна Паргеттера так и не раскрыли?
   Она горестно покачала головой.
   — На прошлой неделе в Ньюмаркете я разговаривала с его бедной вдовой. Мы столкнулись на улице. От нее, бедняжки, одна тень осталась, еле жива. Говорит, что недавно спрашивала полицейских, ведется ли еще расследование, и они уверяют, что да, а она чувствует, что нет. Столько времени прошло, девять месяцев, и если у них тогда не было никаких улик, откуда они теперь могут взяться? Она совсем пала духом, вот что ужасно.
   Я сочувственно хмыкнул, и Урсула продолжала:
   — Одно хорошо, если можно так выразиться: он застраховал свою жизнь на приличную сумму и выкупил закладную на их дом, так что вдова с дочерьми по крайней мере не остались без гроша. Она рассказывала мне, до чего он был аккуратен в этих делах, и так разрыдалась, бедненькая!
   Похоже, Урсулу тоже сильно расстроила эта нечаянная встреча.
   — Давайте я возьму вам еще виски, — предложил я. — Чтобы вы утешились.
   Она посмотрела на часы.
   — Ладно уж. Возьмите, только заплачу я. Моя очередь.
   За второй порцией выпивки она поведала мне философски-раздраженным тоном, что прямо сейчас должна была встретиться с клиентом, мелким тренером стипль-чеза.
   — Он сам дурак, — заявила она. — Принимает поспешные решения, действует импульсивно, а потом, когда все идет наперекосяк, считает, что его обманывают, над ним издеваются, и начинает злиться. Хотя может быть очень милым, когда пожелает.
   Меня не особенно интересовал ранимый тренер, но когда я выходил с Урсулой на улицу, он налетел на нее с разгону и буквально вцепился в ее руку.
   — Вот вы где! — заявил он, точно она не имела права быть нигде, кроме как рядом с ним. — Я уже все тут обыскал.
   — Я только на минутку, — кротко сказала Урсула.
   Он отмахнулся. Это был маленький, крепкий, напористый тип лет сорока; обветренное лицо прикрывала круглая пасторская шляпа с загнутыми полями.
   — Хочу, чтоб вы его увидели, пока он не под седлом, — сказал он. Да пойдемте же, Урсула. Идите посмотрите на его экстерьер.
   Она открыла было рот, чтобы сказать мне хоть слово, но он силком потащил ее прочь, ухватившись за ее рукав и что-то наскоро втолковывая ей в самое ухо. Она взглядом попросила у меня прощения и с видом мученицы отбыла в направлении разминочного круга, куда конюхи вывели лошадей, участвующих в первом заезде, перед тем как завести их в стойла и оседлать.
   Я не пошел за ними, а поднялся по ступеням на трибуну главного круга, на который уже стали выводить оседланных лошадей. Чуть позже в сопровождении пасторской шляпы, а также и Урсулы появился последний участник состязания, и я от нечего делать отыскал его в списке. Зумалонг, пятилетний мерин, тренер Ф. Барнет. Ф. Барнет продолжал читать диссертацию на ухо Урсуле, выстреливая слова приблизительно с шести дюймов, что раздражало даже меня и что она выносила стоически. Согласно мигающим цифрам на табло тотализатора, Зумалонг, по мнению публики, имел средние шансы, и ради интереса я поставил небольшую сумму на то, что он придет в первой тройке. Во время скачек я потерял из виду Урсулу и Ф. Барнета, но Зумалонг пролетел достаточно резво и пришел третьим, так что я спустился с трибуны туда, где расседлывали лошадей, и понаблюдал за обязательным ритуалом похлопывания-покрупу-после-заезда.
   Там был Ф. Барнет, который все еще что-то говорил Урсуле и тыкал пальцем в разные стати своего потного и брыкающегося сокровища. Урсула индифферентно кивала, сама же зоркими глазами знатока оглядывала мерина с носа до кормы. Подтянутая, деловитая, отлично сохранившаяся в свои пятьдесят, облаченная в пальто цвета ржавчины и коричневый бархатный берет.
   Мало-помалу всех лошадей увели, и циклический спад возбуждения медленно стал переходить в подъем перед следующим заездом.
   Совершенно не помню, почему я опять оказался рядом с Урсулой, но на этот раз она представила меня пасторской шляпе, которая на какое-то время приостановила свою речь.
   — Это Фред Барнет, — сказала Урсула. — Его жена Сьюзен. — Дородная мамаша в голубом. — Их сын Рикки. — Парень чуть повыше отца, темноволосый, смазливый.
   Я пожал руки всем троим и еще держал руку младшего, когда Урсула своим ясным голосом произнесла мое имя:
   — Тим Эктрин.
   Рука мальчика отдернулась от моей, точно обожженная. Я изумленно взглянул на него, на побелевшее лицо, увидел страх, вспыхнувший в темных глазах, как напряглось его тело, как охватила его паника... Если б он так не отреагировал, я бы его не узнал.
   — В чем дело, Рикки? — спросила озадаченная мамаша.
   Враз охрипнув, он буркнул «ни в чем» и оглянулся в поисках спасения, но слишком понятно было, что я теперь точно знаю, кто он такой, и могу отыскать его, как бы далеко он ни убежал.
   — Так что вы решили, Урсула? — вмешался Фред Барнет, возвращаясь к бизнесу насущному. — Вы его покупаете? Мне на вас рассчитывать?
   Урсула сказала, что проконсультируется со своим клиентом.
   — Но он пришел третьим, настаивал Фред Барнет. — Третьим, без дураков. В таком соседстве это очень хороший результат. И он еще выиграет, говорю вам. Он выиграет.
   — Я расскажу моему клиенту все подробности. Точнее пока ничего не могу обещать.
   — Но он же вам понравился, разве нет? Слушайте, Урсула, он же спокойный, им управлять легко, как раз для любителя... — И он понесся дальше в том же духе, а жена его слушала с ласковой улыбкой, не выражавшей абсолютно ничего.
   Сыну же, пользуясь отцовской торговлей как прикрытием, я тихо сказал:
   — Я хочу с тобой поговорить, и если ты сейчас от меня убежишь, я позвоню в полицию.
   Он взглянул на меня тоскливыми глазами и не двинулся с места.
   — Мы вместе спустимся к дорожке, чтобы посмотреть следующий заезд, — сказал я. — Там нам не помешают. И ты расскажешь мне: почему. А там видно будет.
   Ему удалось довольно легко улизнуть незамеченным от своих родителей, которые сосредоточились на Урсуле, и мы с ним прошли через ворота и спустились к самой скаковой дорожке в центре ипподрома. Он то и дело спотыкался, точно ноги ему не подчинялись. Мы пошли к последнему барьеру, и он стал объяснять мне, почему пытался убить Кальдера Джексона.
   — Теперь прямо не верится, что это все в самом деле, — было первое, что он сказал. Молодой голос, полный напряжения, слегка неряшливое произношение.
   — Сколько тебе лет? — спросил я.
   — Семнадцать.
   Оказывается, тогда, пятнадцать месяцев назад, я был не так уж далек от истины.
   — Я и не думал, что еще увижу вас, — удрученно вырвалось у него, точно он был захвачен врасплох превратностью судьбы. — Ведь в газетах писали, что вы работаете в банке.
   — Работаю. И езжу на скачки. — Я помолчал. — Ты вспомнил мое имя.
   — Ну да. Разве такое забудешь? Во всех газетах было.
   Несколько шагов мы прошли в молчании. Наконец я сказал:
   — Давай рассказывай.
   Он скривился, как от безысходного отчаяния.
   — Ладно. Но если я вам расскажу, вы же им меня не выдадите? Не скажете маме и папе?
   Я вытаращил на него глаза, но его озабоченное лицо ясно выражало, что он сказал именно чистую правду: его не тревожило, что я сообщу полиции, он боялся, что узнают родители.
   — Смотря по тому, что произошло.
   Он вздохнул.
   — Ну, у нас была эта лошадь. То есть у папы. Он купил годовичка, заявлял его на скачки как двухлетку и трехлетку, но на самом деле он годился для скачек с препятствиями, а тогда еще показал себя средне. — Он передохнул. — Индийский Шелк, вот как его звали.
   Я нахмурился.
   — Индийский Шелк? Разве не он победил в марте этого года на скачках в Челтенхеме?
   Парнишка кивнул.
   — Золотой Кубок. Самая верхушка. И ведь ему только семь, он еще сколько лет будет одним из лучших. — В мальчишеском голосе сквозь горькое смирение пробивался затаенный гнев.
   — Но теперь он больше не принадлежит твоему отцу?
   — Вот именно. — Горечь стала отчетливей.
   — Продолжай, — велел я.
   Он молчал и дергал кадыком, но наконец я услышал:
   — Ну, как раз два года назад, когда Индийскому Шелку было пять, он легко выиграл гонку Эрмитажа здесь, в Ньюбери, и все прочили ему Золотой Кубок еще в прошлом году, а папа говорил, что он еще не вошел в силу и что надо дать ему время. Понимаете, папа очень гордился этим конем. Из тех, которых папа тренировал, он был лучше всех, и при этом не чей-то, а его собственный. Не знаю, можете ли вы это понять.
   — Я понимаю.
   Он искоса взглянул мне в лицо.
   — Ну, Индийский Шелк заболел. То есть непонятно было, что у него болит. Он просто стал терять быстроту. Даже дома не мог перейти в галоп, не мог одолеть других лошадей из папиного двора, а ведь он их круглый год перегонял. Папа не мог заявлять его на скачки. И тренировать его уже не получалось. И ветеринар ничего такого не нашел. Взяли на анализ кровь и прочее, давали ему антибиотики и слабительное, потому что думали, что у него глисты, но все без толку.
   Мы подошли к последнему барьеру и стояли теперь на жесткой траве, а пара-тройка энтузиастов, толкаясь, слезли с трибуны и встали рядом с нами, чтобы понаблюдать бегущих лошадей в непосредственной близости.
   — Я-то большей частью был в школе, понимаете, — сказал Рикки. — То есть каждый вечер я возвращался домой, но мне надо было готовиться к экзаменам, и домашней работы было полно, и я на самом деле не очень-то и хотел знать, что там с Индийским Шелком. Я думал, папа зря так суетится, и лошадь просто подхватила какой-нибудь вирус, и все пройдет. Но ему только становилось хуже, и однажды мама заплакала. — Он вдруг остановился, как будто это и было самое худшее. — Я никогда не видел раньше, чтобы так плакали, сказал он. — Наверное, вам кажется, что это смешно, но это страшно меня расстроило.
   — Мне не кажется, что это смешно.
   — Ну, все равно. — Но, видимо, он почувствовал себя уверенней. Так случилось, что Индийский Шелк совсем ослаб, однажды просто упал на дороге и есть отказывался, и папа был в полном отчаянии, потому что ничего нельзя было сделать, а мама не могла вынести мысли, что его пошлют на живодерню, и тут позвонил один тип и предложил его купить.
   — Купить больную лошадь? — не поверил я.
   — Не думаю, что папа собирался признаваться, насколько лошадь плоха.
   Собственно говоря, Индийский Шелк к этому времени стоил ровно столько, сколько на живодерне дают за тушу, а это не очень много. А тот малый предложил чуть не вдвое. Но он сказал, что знает, мол, Индийский Шелк больше не может выступать на скачках, и он просто будет за ним хорошо ухаживать, отправит пастись на прекрасные луга, пусть это займет много времени... Но это означало, что папа больше не будет оплачивать счета ветеринара, они с мамой не будут видеть, как Индийскому Шелку становится все хуже и хуже, и мама не будет бояться, что из него сделают собачьи консервы, и они позволили его забрать.
   Лошади второго заезда вырвались на дорожку и галопом пролетели мимо нас; на солнце сверкнули яркие цвета жокеев.
   — И что было потом? — спросил я.
   — Несколько недель — ничего. Вроде бы мы стали забывать. А потом кто-то сказал папе, что Индийского Шелка опять тренируют и он выглядит великолепно. Папа не мог поверить.
   — Когда это произошло?
   — В прошлом году, как раз перед... перед Аскотом.
   На земле у барьера уже собралась целая толпа, и я оттянул парнишку вдоль дорожки чуть подальше, в ту сторону, куда должны были бежать лошади.
   — Давай дальше.
   — Ну, как раз подошли мои экзамены. И я считал, что они очень важны, что от них зависит вся моя дальнейшая жизнь, понимаете?
   Я понимал.
   — И папа узнал, что человек, который купил Индийского Шелка, отправил его ни на какие не на луга, а прямиком к Кальдеру Джексону.
   — Ага! — сказал я.
   — И тот человек сказал, что Кальдер Джексон обладает даром целителя, как волшебник, и он прочего коснулся Индийского Шелка, и тот поправился.
   Только подумайте... И папа был в жутком состоянии, потому что кто-то ему советовал послать лошадь к Кальдеру Джексону, когда все было так плохо, а папа попросил не молоть ерунды и не лезть к нему со всякими шарлатанами. И мама сказала, что он должен был послушаться ее, потому что она тогда говорила, мол, почему бы и нет, ведь хуже уже не будет, а папа отмахнулся, и они поругались, и она опять плакала... — Он захлебывался словами, история лилась из него быстрей, чем он успевал ее рассказывать. — И я не мог работать, ни о чем думать не мог, они только об этом и говорили, и я пришел на первый экзамен, и просто сидел там, и все, и понял, что провалился, и знал, что провалю все остальные, потому что не мог сосредоточиться... А потом как-то вечером Кальдер Джексон выступал по телевизору и сказал, что посоветовал своему другу купить полумертвую лошадь, потому что люди, которым она принадлежала, просто бросили ее умирать, потому что они не верили в целителей, как и большинство людей, и он надеется, что лошадь в один прекрасный день будет, как прежде, в отличной форме благодаря ему, и я знал, что он говорит об Индийском Шелке. И он еще сказал, что собирается на следующий четверг в Аскот... и тут папа закричал, что Кальдер Джексон просто украл лошадь и все это грязное мошенничество. Оно, конечно, неправда, но в тот момент я ему верил... и так возненавидел Кальдера Джексона, что уже не мог рассуждать разумно. Понимаете, я стал считать, что это из-за него плакала мама, из-за него я провалил экзамены, а папа потерял единственную настоящую лошадь, которая у него раз в жизни появилась, и я захотел его убить.
   Тяжкое слово упало, как камень, и поток внезапно остановился, и только эхо звенело в октябрьском воздухе.
   — Так ты провалил экзамены? — спросил я, выждав минуту.
   — Ну да. Большинство. Но я пересдал их под Рождество и получил хорошие оценки. — Он тряхнул головой и заговорил тише и спокойнее. — Даже в тот вечер я уже был рад, что вы не дали мне его зарезать. Я хочу сказать... я поломал бы всю свою жизнь, я понял это потом. И все зазря, потому что папа не получил бы лошадь обратно, что бы я ни сделал, ведь это же была законная продажа.
   Я раздумывал над его словами, а в отдалении лошади выстраивались в ряд, готовясь к старту трехмильного стипль-чеза.
   — Я, наверное, спятил, — сказал мальчишка. — Сейчас даже понять не могу. То есть я же не способен вот так запросто убить человека, правда. Это как будто был вовсе не я, а другой.
   Юность, в который раз подумал я, может натворить дел.
   — Я взял на кухне мамин нож, — сообщил он. — Она так и не поняла, куда он делся.
   Интересно, хранится ли он еще в полиции. С отпечатками пальцев Рикки на рукояти.
   — Я не знал, что в Аскоте будет столько народу, — продолжал парень.
   — И столько ворот на ипподроме. В Ньюмаркете гораздо меньше. Меня просто трясло, я боялся, что упущу его. Я собирался сделать это раньше, понимаете, когда он подъедет. Я ждал у дороги, бегал по тротуару туда-сюда, как псих, понимаете, я действительно был психом, все выглядывал его, а в рукаве лежал нож и жег мое тело, так же как мысли жгли мозг... И тут я заметил его голову, все эти кудряшки, он переходил дорогу, я бросился вслед, но опоздал, он уже вошел в ворота.
   — И потом, — догадался я, — ты просто ждал, когда он выйдет?
   Он кивнул.
   — Там кругом было полно народу. Никто меня не замечал. Я рассчитал, что если он прошел со станции этим путем, то здесь же должен пойти обратно.
   Мне даже ожидание долгим не показалось. Пролетело в один миг.
   Многоцветная волна лошадей поднялась над ближайшим барьером, рухнула и с грохотом покатилась к нам. Земля гудела под копытами, воздух звенел от брани жокеев, мощные тела взмывали над живой изгородью, волна пота, усилий, скорости заполонила глаза, уши, разум, ударила по сердцу, как внезапное чудо, и пропала, схлынула, оставив по себе тишину. Я несколько раз спускался к самим препятствиям, чтобы посмотреть, как это выглядит вблизи. Я видел это и здесь, и на других ипподромах, и неистовый прилив возбуждения все еще был для меня полон прелести и новизны.
   — Кто нынешний владелец Индийского Шелка? — спросил я.
   — Мистер Чакворт из Бирмингема, — ответил Рикки. — Иногда его можно встретить на скачках, и всегда он рассусоливает насчет Индийского Шелка.
   Но это не он купил его у папы. Он купил позже, когда конь уже был в порядке. И дал настоящую цену, как мы слышали. От этого только хуже стало. И горько, и жалко.
   — А кто купил лошадь у твоего отца?
   — Я его не видел... Фамилия его Смит. А имя какое-то смешное. Не помню. Смит. Друг Кальдера.
   — Может быть, — пораженно спросил я, — его звали Дисдэйл Смит?
   — Точно. Похоже на то. А вы откуда знаете?
   — Он в тот день был в Аскоте, — сказал я. — Там же, на тротуаре, как раз рядом с Кальдером Джексоном.
   — Он там был? — Рикки явно потерял самообладание. — Чертов сукин сын! Все он врал про свои прекрасные луга!