— Ничего из того, что до сей поры случалось в моей жизни, — серьезно сказал я, — не внушило мне страх перед смертью. Я думаю... знаю, это звучит глупо... я не верю в то, что могу умереть.

Год третий: июнь

   На следующий день, в пятницу, 1 июня, я принял давнее приглашение и отправился обедать с руководителями одной охранной фирмы, которой мы ссужали деньги под установку новой линии сигнализации на рынке. Не особенно их удивив, я попросил об одолжении, и после трапезы, впятеро превысившей по калорийности обеды в «Эктрине», они, слегка забавляясь, вручили мне три ключа, отмыкающие все, кроме королевской казны, а также прочли мне сжатый курс по их использованию.
   — Этими лапочками открывают двери только в случае крайней необходимости, — сказали с улыбкой мастера слесарного дела. — Если окажетесь за решеткой, мы вас не знаем.
   — Если окажусь за решеткой, пришлете мне новый комплект в пирожке с вареньем.
   Затем я поблагодарил их и отбыл практиковаться (с оглядкой) на дверях банковских офисов, делая замечательные успехи. Придя домой, я воспользовался отмычками, чтобы войти в парадную дверь, и принялся запирать и отпирать каждый буфет и ящик, в котором была замочная скважина. Потом я облачился поверх рубашки и галстука в темный свитер с высоким горлом и, слегка нервничая, поехал в Ньюмаркет.
   Я оставил автомобиль на обочине трассы чуть поодаль от дома Кальдера и остаток дороги прошел пешком. И на исходе долгих летних сумерек спокойно вошел во двор, сверившись по часам, что сейчас почти десять, время, когда Микки Бонвит подводит своих гостей к вычурным креслам и принимается публично копаться у них в душе.
   Кальдер даст великолепное представление, подумал я; моя подозрительность меня смущала, и смущение еще усилилось, когда я взглянул на очертания дома, темнеющего на фоне неба, и вспомнил о незатейливом гостеприимстве его хозяина.
   Ту сдержанность, которая всегда подспудно разделяла нас, я теперь воспринимал как собственные инстинктивные, заглушенные сомнения. Желая видеть величину, я ее видел; и пытаясь теперь доказать самому себе, что ошибался, я испытывал не удовлетворение, а печаль.
   Двор был тих и спокоен, все работники давно ушли. В доме, в большом зале, горел одинокий огонек, тусклая желтая искорка мерцала сквозь кусты, колеблемые слабым ветерком. За закрытыми дверями денников пациенты с гнойными язвами, кровоточащими кишками и прочими болячками дремали в ожидании прикосновения.
   Сэнд-Кастл, если я прав, был обречен оставаться здесь, пока Кальдер исполняет свое «чудо», не обязанный объяснять, как он это делает. Он никогда не объяснял; он распространялся на публике, что не знает, как действует его сила, знает просто, что она действует. И тысячи, может быть, миллионы верили в его силу. Может быть, даже заводчики, эти мечтатели из мечтателей, поверят под конец.
   Я подошел к приемной, серой глыбе в наступающей ночи, и вставил одну из отмычек в замочную скважину. Механизм, хорошо смазанный и многократно используемый, повернулся без протеста, и я распахнул дверь и вошел.
   Там не было окон, о которых стоило беспокоиться. Так что, захлопнув за собой дверь, я включил свет и сразу принялся искать то, за чем пришел: селен в самодельных капсулах, или в самодельном фильтровальном устройстве, или в бутылочках с шампунем...
   Пен было засомневалась, что кто-то рискнет давать селен в этом году, если прошлогодние труды дали такой эффект, но я напомнил ей, что Сэнд-Кастл уже покрыл многих кобыл в новом сезоне, прежде чем стало известно о рождении уродливых жеребят.
   — Кто бы этим ни занимался, к тому времени он еще не знал, что преуспел. И потому, я полагаю, он для надежности продолжал свое дело. Может быть, даже увеличив дозу... И если селен в этом году не давали, откуда он у Джинни?
   Пен неохотно уступила.
   — Наверное, я просто искала причину, чтобы не пускать вас к Кальдеру.
   — Если я что-нибудь обнаружу, вслед за мной появится старший инспектор Вайфолд с ордером на обыск. Так что не беспокойтесь.
   — Ладно, — сказала она, ничуть не перестав тревожиться.
   Замки шкафчиков, стоящих вдоль стен приемной, были для моих отмычек пустым делом, но вот содержимое оказалось загадкой, хотя многие баночки и коробочки были снабжены надлежащей этикеткой. Кое-что явно поступило от поставщиков, но большей частью тут были травы, о которых постоянно толковал Кальдер: гидрастис, окопник, фо-ти-тьенг, миррис, сарсапарель, лакрица, пассифлора, папайя, чеснок. Все в больших количествах. Нигде не было услужливой надписи «Селен». Я прихватил с собой плотную пластиковую сумочку с застежкой-"молнией" — упаковку от шелкового галстука и носового платка (подарок от моей матери на Рождество). Туда я систематически складывал по две-три капсулы из каждой бутылочки и по две-три пилюли каждого вида, и маленькие пакетики с травами. Пен, думал я, проведет чудесный вечерок, на досуге разбирая все это.
   Когда сумочка наполовину наполнилась образцами, я тщательно запер все шкафчики и повернулся к холодильнику, у которого был вполне домашний вид и всего лишь магнитный запор на дверце.
   Внутри не оказалось бутылочек с шампунем. И кофейных фильтров. И льняного масла. Там стояли просто большие пластиковые бутыли с Кальдеровой панацеей.
   Я подумал, что с тем же успехом могу зачерпнуть и ее, дабы удовлетворить любопытство Пен. Пошарил вокруг в поисках небольшого сосуда и обнаружил несколько пустых баночек из-под лекарств в одном из буфетов. Над раковиной я осторожно отлил немного тоника в аптекарскую баночку, завернул крышку и поместил пластиковую бутыль на прежнее место в холодильник. Баночку поставил, чтобы была под рукой, на край рабочего стола и принялся наконец выдвигать ящики, в которых Кальдер хранил всякую всячину вроде хмеля, а также свою антикварную форму для пилюль.
   Все было чистым и опрятным, как прежде. Если он и изготавливал здесь капсулы, содержащие селен, я не нашел и следа.
   С растущим разочарованием я быстро осмотрел каждый ящик. Пакеты семян: кунжут, тыква, подсолнух. Пакеты сухих трав, земляничных листьев, люцерны. Коробки пустых половинок желатиновых капсул, ожидающие наполнения.
   Пустые неиспользованные баночки из-под пилюль. Все как прежде: ничего такого, чего я раньше не видел.
   В нижнем, самом большом ящике еще лежали пластиковые мешки с хмелем.
   Я растянул горловину одного и обнаружил то, что ожидал: остро пахнущий ворох. Затянул горловину, слегка встряхнул мешок, укладывая его на место, и увидел, что под мешками хмеля лежит коричневый кожаный портфель, обычного размера, толщиной дюймов шесть.
   С чувством зря потраченного времени я вытащил портфель на поверхность рабочего стола и попробовал открыть. Обе защелки были заперты. Я выудил из кармана брюк связку отмычек и стал осторожно вертеть самой маленькой, пока механизмы не щелкнули.
   Откинул крышку. Бутылок с собачьим шампунем я не нашел, но остальное заставило меня окаменеть. На первый взгляд содержимое принадлежало врачу: стетоскоп, фонарик-карандаш, металлические инструменты, все в соответствующих отделениях. Картонная коробка без крышки, где лежало четыре или пять крошечных тюбиков с мазью-антибиотиком. Большая бутыль с кучкой маленьких белых таблеток на дне; на этикетке длинное название, которое я еле разобрал, не то чтобы запомнить. Внизу в скобках — «мочегонное». Книжка бланков для рецептов, чистая, неиспользованная.
   Вогнали меня в столбняк имя и адрес, отпечатанные на бланках рецептов, и инициалы, четко вытисненные золотом на коже под ручкой портфеля. Я.
   А. П. — на портфеле. Ян А. Паргеттер — на рецептах. Ян Паргеттер, ветеринарный хирург, адрес в Ньюмаркете.
   Его портфель, пропавший, когда его убили. Тот самый портфель.
   Дрогнувшими пальцами я взял один из тюбиков с антибиотиком, несколько таблеток мочегонного и три бланка рецептов и присоединил к прочим трофеям.
   Потом, чувствуя, что сердце колотится вдвое быстрее, чем прежде, проверил, все ли лежит на своих местах, прежде чем застегнуть портфель.
   Открылась дверь. Я почувствовал и услышал это одновременно: дуновение ночного воздуха достигло меня вместе с шорохом. Я обернулся, думая, что один из работников Кальдера совершает поздний обход больницы, и гадая, как же объясню ему свое присутствие. И увидел, что объяснения не понадобятся.
   Кальдер собственной персоной переступил через порог. Кальдер в ореоле кудрей, Кальдер, который должен быть за сотню миль отсюда и общаться с нацией с экрана телевизора.
   Сперва он явно опешил, но удивление тут же сменилось жестким пониманием. Внимательный взгляд скользнул от бутылочки тонизирующей микстуры, стоящей на столе, к лежащему там же открытому портфелю ветеринара. Потрясение, неверие и гнев вдруг вспыхнули яростной реакцией, и он действовал с такой скоростью, что даже если бы я сообразил, что он хочет сделать, я все равно не успел бы увернуться.
   Он вскинул руку и сорвал с кронштейна маленький красный огнетушитель, висевший рядом с дверью. На одном движении он замахнулся, красная луковичка огнетушителя на долю секунды заняла все мое поле зрения и с треском сшиблась с моим лбом. И сознание мое мгновенно померкло.
   Мир вернулся, точно его разом включили: вот я без чувств, а в следующую секунду очнулся. Ни тебе серой мути оцепенения, ни искр из глаз, просто щелчок выключателя.
   Я лежал на спине в какой-то зловонной соломе, в стойле, освещенном электричеством, а с высоты шести футов на меня подозрительно уставился гнедой жеребец.
   С минуту я старался сообразить, как сюда попал: уж больно неправдоподобным было положение. Потом ко мне вернулось воспоминание о красном полушарии, ударившем меня между глаз, а потом разом вспомнился весь вечер.
   Кальдер.
   Я находился в стойле в конюшне Кальдера. Я находился здесь предположительно потому, что Кальдер перетащил меня сюда. Пока что. Пока — что?
   Подбадривая себя мысленно, я попытался встать, но обнаружил, что сознание восстановилось полностью, а вот чувства — нет. Голова моя закружилась волчком, стены опрокинулись, серые бетонные блоки явно собрались обвалиться на меня. Тихо чертыхнувшись, я попытался еще раз, помедленнее, приподняться на одном локте, с трудом удерживая глаза неподвижными в глазных впадинах.
   Верхняя половина двери стойла внезапно распахнулась, петли взвизгнули. В проеме показалась голова Кальдера; когда он увидел, что я очнулся, лицо его выразило смятение и испуг.
   — Я думал, — сказал он, — что ты будешь без сознания... что ты даже не узнаешь. Я так сильно тебя ударил... ты должен был вырубиться. — Голос, выговаривающий эти невозможные слова, звучал совершенно естественно.
   — Кальдер... — прошептал я.
   Он смотрел на меня уже не с ненавистью, а как-то даже виновато.
   — Мне жаль, Тим, — сказал он. — Мне жаль, что ты пришел.
   Стены вроде бы приостановились.
   — Ян Паргеттер... — шепнул я. — Это ты... убил его? Или не ты?
   Кальдер извлек яблоко и рассеянно скормил его лошади.
   — Мне жаль, Тим. Он был таким упрямцем. Он отказался... — Кальдер потрепал шею лошади. — Он не делал то, чего я хотел. Сказал, что с него довольно, он выходит из игры. Сказал, что остановит меня, понимаешь ли. Он на секунду задержал взгляд на лошади, а потом перевел на меня. — Зачем ты пришел? Ты мне нравился. Мне жаль, что все так случилось.
   Я вновь попытался привстать, и опять меня закружил водоворот. Кальдер подался назад, но всего на один шаг и остановился, поскольку я неспособен был подняться и напасть на него.
   — Джинни... — сказал я. — Только не Джинни... Скажи, что не ты убил Джинни...
   Он только смотрел на меня и не говорил ничего. Потом сказал — просто, с явным сожалением:
   — Хотел бы я ударить тебя покрепче... но похоже... достаточно. — Он сделал еще шаг назад, так что теперь я видел один кудрявый шлем, на который падал свет, а глаза его скрылись в темноте; и пока я с усилием старался привстать на колени, он закрыл верхнюю дверцу, запер на задвижку и снаружи выключил свет.
   Внезапно ослепленному, мне стало еще трудней подниматься, но по крайней мере я не мог видеть, как вращаются стены, только чувствовал, что они кружатся. Пошатнувшись, я нащупал стену и наконец более-менее выпрямился, привалившись спиной, и мозги мои понемногу пришли в равновесие.
   Через какое-то время во тьме проявилось серое продолговатое пятно окна, и когда мой четвероногий сосед повернул голову, я увидел, как в его глазу блеснуло светлое отражение.
   Окно... Путь наружу.
   Я пополз вдоль стены к окну и обнаружил, что изнутри оно перегорожено, явно не для того, чтобы лошадь не сбежала, а чтобы она не разбила стекло. Так или иначе, пять толстых прутьев были вмурованы в бетон сверху и снизу, надежные, как тюремная решетка. Я беспомощно потряс ее обеими руками и убедился, что они укреплены намертво. Сквозь пыльные оконные стекла мне сбоку видна была приемная, и пока я стоял там, держался за решетку и смотрел, Кальдер хлопотливо сновал туда-сюда через открытый освещенный дверной проем, перенося что-то из помещения в свой автомобиль. Я ясно видел, как портфель Яна Паргеттера перекочевал на заднее сиденье, и досадливо припомнил, что связка отмычек осталась торчать в одном из его замков. Я видел, как Кальдер охапками выносил баночки без этикеток, набитые капсулами, и коробки, наполненные неизвестно чем, и осторожно складывал все это в багажник, а потом запер его. Кальдер старательно заметал следы. Я заорал, окликнул его, но он либо не услышал, либо не счел нужным услышать. Единственным результатом было то, что за моей спиной пугливо дернулся жеребец, переступил копытами и беспокойно закружился по стойлу.
   — Тихонько, — ласково сказал я. — Стой спокойно. Все в порядке. Не пугайся.
   Тревога животного улеглась, и через окно я разглядел, как Кальдер выключил свет в приемной, запер дверь, сел в машину и тронулся с места.
   Он поехал через подъездной путь на главную трассу, не к своему дому.
   Огни его автомобиля мелькнули за деревьями, когда он вывернул через ворота, и пропали; и мне вдруг стало очень одиноко, заключенному в этом грязном месте Бог знает на какой срок.
   Глаза потихоньку привыкали к темноте, и в тусклом свете неба мне вновь стали видны очертания стойла, стены, ясли... лошадь. Огромному темному существу не нравилось, что я здесь, оно никак не могло угомониться, а я не мог придумать, как избавить его от своего присутствия.
   Потолок был сплошным, не как в иных конюшнях, где стропила под крышей открыты. В других местах проворный человек мог перекарабкаться через перегородку из одного стойла в другое, но не здесь; да и в любом случае никто не обещал, что за следующей дверью будет лучше. Там может оказаться другое стойло, но, по всей вероятности, так же тщательно запертое.
   В карманах моих брюк не оказалось ничего, кроме носового платка.
   Складной ножик, деньги и ключи от дома были в моей куртке, на заднем сиденье моей незапертой машины, стоящей на дороге. Темный свитер помогал мне двигаться быстро, бесшумно и незаметно, однако в нем некуда было спрятать даже монетку, которая пригодилась бы мне в качестве отвертки.
   Я сосредоточенно соображал, что может сделать голыми руками человек, чего не может лошадь, превосходящая его силой, но во тьме не мог найти ничего, чтобы развинтить петли или снять с них дверь; нигде ничего такого случайно не валялось. Мало приятного, но, похоже, именно здесь мне предстояло дожидаться возвращения Кальдера.
   А потом... что потом?
   Если он намеревался убить меня, почему он уже не покончил с этим? Еще пару раз взмахнуть огнетушителем... и я ничего бы об этом не узнал. Я подумал о Джинни, точно зная теперь, как это было с ней. Вот она жила, дышала, мыслила, а в следующий миг... уже нет.
   Подумал о Яне Паргеттере, убитом одним ударом своей же медной лампы.
   Подумал о том, как был потрясен и расстроен случившимся Кальдер; него отчаяние было настоящим, и, возможно, ничуть не меньше оттого, что это он убил человека, о котором скорбел. Кальдер горевал о потере друга по работе... друга, которому сам же нанес удар. Должно быть, он убил его, подумал я, в припадке необузданного гнева, за то... как он сказал? За нежелание продолжать, за желание преградить путь действиям Кальдера... и его планам. Кальдер нанес мне удар с той же быстротой, не раздумывая, не размышляя о последствиях. И ко мне он тоже был привязан как к другу, без сомнения, вдобавок сам после этого в спешке бросил, что я ему нравился.
   Кальдер, замахнувшись огнетушителем, безжалостно нацелился убить человека, который спас ему жизнь.
   Спас жизнь Кальдера... Господи, подумал я, ну зачем я это сделал?
   Человек, в котором мне хотелось видеть только хорошее, убил после этого Яна Паргеттера, убил Джинни. И если бы я не стал его спасать, они оба остались бы в живых.
   Отчаяние от этой мысли заполонило меня целиком, чудовищно вспухло, заставило меня почувствовать так же как бесхитростное горе Джинни, что одно тело не может вместить столько страдания. Раскаяние и вина проросли из-под добрых намерений, подобно зубам дракона; вот уж поистине непредвиденный путь в ад.
   Я мысленно вернулся в тот далекий миг, который задел столько жизней: к тому инстинктивному рефлексу, обогнавшему мысль, который швырнул меня на нож Рикки. Если б я мог вернуть то мгновение, я бы отвернулся, я бы смотрел в другую сторону, я бы позволил Кальдеру умереть... позволил Рикки воспользоваться шансом, позволил ему вдребезги разбить свою юную жизнь и разрушить жизнь его родителей.
   Никто не может предвидеть последствия. Пожарный, или спасатель в шлюпке, или хирург может, не щадя сил и опыта, бороться за жизнь малыша и обнаружить потом, что выпустил на волю Гитлера, Нерона, Джека Потрошителя.
   Тот, чью жизнь они простили, вовсе не обязательно окажется Бетховеном или Пастером. Спасти бы обычного, умеренно грешного, умеренно добродетельного, совершенно безвредного человека. А если он при этом лечит лошадей... что ж, тем лучше.
   До того дня в Аскоте Кальдер и в мыслях не имел приобрести Сэнд-Кастла, поскольку жеребец в тот момент имел средний успех и неопределенную ценность как производитель. Но Кальдеру, как и нам всем, открылось великолепие этого коня, и я сам слышал, как голос его дрожал от восхищения. И где-то после этого ему, должно быть, пришла в голову мысль о селене, и с той поры злодеяние пустило корни и росло, пока не опутало всех нас, злодеяние, которое можно было истребить в зародыше, если бы я отвернулся.
   Умом я понимал, что не мог не сделать того, что сделал, но для сердца и души это не имело значения. От этого не стихали охватившие меня терзания, не становилось легче на душе.
   Горе и печаль еще придут ко всем нам, сказала Пен. Она была права.
   Жеребец становился все беспокойнее; он копнул копытом землю.
   Я посмотрел на часы: циферки ярко светились во тьме. Двадцать минут или около того с тех пор, как ушел Кальдер. Двадцать минут, а кажется, уже двадцать часов.
   Лошадь внезапно с неприятной решительностью крутанулась во мраке, толкнув меня крупом.
   — Ну-ка потише, малыш, — увещевающе произнес я. — Мы с тобой оба здесь застряли. Лучше поспи.
   Ответ коня был подобен нецензурной брани: подкованное копыто впечаталось в стену. "Может быть, ему не нравится, когда я говорю, — подумал я.
   — Или когда двигаюсь". Головой он теперь повернулся к окну, его массивное тело безостановочно металось от одной стены стойла к другой, и я увидел, что на нем в отличие от лошадей Оливера нет ошейника: ничего, за что можно было ухватиться, придержать, успокоить, похлопывая по шее.
   Он вдруг встал на дыбы, неистово замолотил копытами и одной ногой хлестнул по стене.
   «Уже не смешно, — подумал я. — Не дай Бог оказаться прямо на пути у этого сокрушительного копыта. Ради всего святого! — мысленно взмолился я к нему. — Я не причиню тебе вреда. Только стой спокойно. Спи».
   Все это время я стоял спиной к двери, так что для лошадиных глаз я был полностью в тени. Но конь знал, что я здесь. Он нюхом чуял меня, слышал мое дыхание. Если бы он меня еще и видел, может, было бы лучше?
   Я сделал осторожный шаг к тусклому продолговатому окну и поймал ясный, острый и мгновенно ужаснувший меня взгляд одного из его глаз.
   Ни покоя. Ни сна. Нет и не предвидится. Глаз коня, широко раскрытый, с белым ободком вокруг привычной черноты зрачка, уставился на меня, не видя, свирепо вытаращившись в никуда.
   Черные ноздри раздулись. Губы, насколько я видел, задрались, обнажив зубы. Уши прижаты к черепу, изо рта показалась пена. Это непохоже на беспокойство, на тревогу, не веря себе, понял я. Так выглядит безумие.
   Конь внезапно взбрыкнул, попятился, врезавшись задом в стену, и тут же рванулся вперед, но не этот раз вздыбил передние ноги; отблеск метнувшихся копыт прочертил во тьме серебряные дуги, стена под окном тошнотворно вздрогнула от удара.
   По-настоящему запаниковав, я вжался в угол между стеной и дверью, но это не давало реальной защиты. Стойло было примерно в десять квадратных футов, да восемь футов в вышину, пространство, даже в лучшие времена наполовину заполненное лошадью. А для этой лошади в этот момент оно казалось смирительной рубашкой, которую конь намеревался сбросить, силой проломив себе путь. Ясли, подумал я. Забраться в ясли. Ясли были пристроены на середине высоты по диагонали одного из задних углов стойла. Узковатое металлическое корыто, укрепленное на крепкой деревянной подставке. Как убежище оно выглядело довольно жалко, но по крайней мере было приподнято над землей...
   Жеребец крутанулся, опустил передние ноги, но взлетели задние, два пушечных ядра грохнулись в бетонную стену в шести дюймах от моей головы, и только тогда, в этот миг, я начал бояться, что свихнувшееся животное не просто покалечит меня, а убьет.
   Он лягался не целеустремленно; большинство его ударов приходилось в других направлениях. Он не пытался укусить, хотя его раззявленный рот свирепо скалился. Его приводило в исступление что-то другое, не я... но в таком маленьком пространстве разницы не было.
   Через две секунды он превратился в настоящего берсерка. С быстротой, о которой я мог только догадываться по мечущимся теням, он кружился, лягался, бросался всем телом на стены, и едва я примерился прыжком одолеть бурю и прорваться к яслям, меня садануло по руке летящее копыто.
   В тот момент я не осознал, что он действительно сломал мне руку, потому что все онемело. Я добрался до кормушки, попытался вскарабкаться в нее, задрал ногу... сел на край... попытался подтянуть другую, еще свисавшую ногу... но сделал это недостаточно быстро. Еще один прямой удар с хрустом обрушился на мою лодыжку, и на этот раз я понял, что произошло.
   Воздух над моей головой, казалось, свистел от копыт, а от лошади исходило теперь непрерывное ржание, похожее на визг. Наверняка кто-нибудь, отчаянно подумал я, кто-нибудь услышит грохот и звон и придет...
   Я видел его, как темные вспышки против окна, дыбящийся, брыкающийся, лягающийся, мечущийся кошмар. Он завертелся юлой, едва видимый, поднялся на задние ноги, головой доставая до потолка, замолотил передними, точно пытаясь вскарабкаться на невидимую стену... и сбил меня прочь с моего сомнительного насеста, с силой толкнув в грудь — толчок, за которым было полтонны веса и никакой осмысленной цели.
   Я кубарем скатился в солому и попытался прикрыть голову от смертельных копыт, инстинктивно защищая лицо и живот... и предоставив позвоночник и почки их судьбе. Следующий сокрушительный удар пришелся по лопатке и сотряс, как молот, каждую кость, и я почувствовал, что где-то внутри зарождается крик, истошный вопль — помилуйте, спасите, прекратите избиение, избавьте от ужаса...
   Его мания отчего бы то ни было становилась все хуже, и наконец он хрипло завизжал он, а не я. Звук заполонил мои уши, отразился от стен, оглушающий, бьющий по нервам дьявольский рев. Он как-то попал копытом в середину моего скрюченного тела и споткнулся о меня, и я увидел, как он аркой навис надо мной, сухожилия натянуты, как струны; он тоже мучился, ярость богов клокотала в его напряженном горле; вот передние ноги взлетели ввысь, и он ударил по потолку.
   Это смерть, понял я. Он сокрушит меня, он меня раздавит. Еще секунду буду я видеть и чувствовать... и одно из его копыт попадет мне в голову, и мне конец... мне конец...
   Прежде чем я успел додумать, его передние ноги обрушились вниз, так что копыто задело мои волосы, и вновь, с запредельной яростью, он неистово взвился на дыбы, его голова взметнулась как молния, ударившая обратно в небо, череп, словно таран, врезался в потолок. Все строение сотряслось от толчка, а конь с оборвавшимся криком рухнул, точно колоссальная глыба, поперек моих ног, тело его сотрясла судорога, мускулы задергались тугими толчками, а воздух звенел, затихая, отголоском конца.
   Он издыхал поэтапно, сознание уже пропало, а тело еще сопротивлялось, мозг уже умер, а нервные сигналы еще проходили по конвульсивно сокращающимся мышцам, беспорядочно вспучивались там и сям желудок и кишки, а голова уже лежала неподвижно на соломе.
   Прошла вечность, пока это кончилось. Потом тяжкое тело обмякло, все системы организма истощились и навеки застыли в молчании, похоронив меня под собой.
   Облегчение от мысли, что он умер, а я остался жив, продолжалось довольно долго, но затем, как всегда случается с человеческой натурой, простая благодарность за существование переросла в досаду, что обстоятельства не сложились получше. Он упал хребтом на меня, его туша лежала поперек моих ног, придавив колени, и выбраться из-под него оказалось невозможно.