— А Кальдер не захотел расстаться с идеей... и убил.
   Я кивнул.
   — Кальдер ведь рассчитывал не только на доход, но и на славу. И если бы Джинни каким-то образом не заполучила этот шампунь, он, вполне возможно, достиг бы своего.
   — Удивляюсь, как она смогла, — сказала Пен.
   — Гм. — Я неловко поерзал на кровати. — Я вспомнил, как звали того работника Кальдера, который напомнил мне Рикки Барнета. Джейсон. Я вспомнил той ночью... в конюшне... забавно, какие штуки проделывает память.
   — А что с ним такое? — сочувственно спросила Пен.
   — Я вспомнил, как Кальдер говорил, что дает пилюли Джейсону, а тот дает их лошадям. Он имел в виду травяные пилюли. Но когда Яна Паргеттера не стало, Кальдер, должно быть, нашел кого-то другого, чтобы давать лошадям эти двойные капсулы... потому что лошади с такими болячками не переводились у него во дворе и после смерти Яна Паргеттера.
   — Наверное, нашел, — безучастно сказала она. — Только...
   — Только что?
   — Только когда мы в ту субботу обыскивали двор, перед тем, как услышали ваш крик, мы заглядывали в разные стойла, и там почти не было лошадей.
   Поместье на этот раз пустовало.
   — Могу догадаться, — медленно сказал я, — что Джейсон был слишком занят. Он три месяца или больше проработал в конюшне Оливера, скармливая лошадям яблоки с селеном.
   Тут в моем мозгу вспыхнула картинка. Яблоки... Шон, конюх, спешит через двор, размахивая ведром и грызя яблоко. Шон, Джейсон: одно и то же лицо.
   — Что такое? — спросила Пен.
   — Фотография Рикки Барнета.
   — Ах, да.
   — Тут говорят, что завтра меня смогут выписать, сказал я, — если уж мне так хочется.
   Она вытаращилась на меня с комическим отчаянием.
   — Слушайте, что точно у вас сломано?
   — Говорят, что в верхнем списке лопатка, ключица, плечевая кость и несколько ребер. Внизу, — пожаловался я, — они запутались. Я не знаю, где в лодыжке помещается столько костей.
   — Они их закрепили?
   — Бог знает.
   — Как вы собираетесь с этим управляться?
   — Потихоньку.
   — Не дурите, — сказала она. — Оставайтесь здесь, пока не срастется.
   — На это могут уйти недели... там еще какие-то дела со связками, или сухожилиями, или я не понял.
   — Что еще за дела?
   — Да я не вслушивался.
   — Тим! — Она вышла из себя. — Да... это до того нудно...
   Она подняла глаза к небу и наконец рассмеялась.
   — Я принесла вам подарочек из своей аптеки. — Она порылась в сумочке. — Возьмите, с любовью от меня.
   Я взял протянутую ею маленькую коробочку и посмотрел на этикетку.
   «Окопник». Пен ухмыльнулась.
   — Спокойно можете принимать. Окопник содержит алантоин, а он способствует сращиванию костей. Вот чего не отнять... Кальдер поистине был величайшим знатоком всех существующих лекарственных средств.
   Во вторник, 5 июня, Оливер Нолес забрал меня из больницы, повозил по разным поручениям, а затем отвез к себе домой, не в последнюю очередь из сочувствия, но главным образом чтоб поговорить о деле. Я ожидал, что он примет мою временную нетрудоспособность в обычной прямой и бесстрастной манере. Так он и сделал, только сухо заметил, увидев меня, что, когда я по телефону напрашивался на приглашение, я упомянул о «паре трещин» и не сказал, что на мне пол-акра бинтов и пластыря, а поверх всего такие живописные лохмотья.
   — Не беспокойтесь, — заверил я. — Я могу скакать на одной ножке и сидеть могу, и правая рука у меня в порядке.
   — Да. Я вижу.
   Медсестра, которая везла меня к его машине в кресле на колесиках, запротестовала:
   — Скакать он не может, это его растрясет. — Она протянула Оливеру клочок бумаги. — Вот здесь у дороги есть место, — она показала пальцем, — где можно взять напрокат кресло на колесиках. — Она повернулась ко мне.
   — Выберите поудобнее. Такое, которое позволит держать ногу вытянутой, вот так. Меньше будет болеть. Ладно?
   — Ладно, — сказал я.
   — Хм. Ну... всего хорошего.
   Она с дружеской сноровкой помогла мне залезть в машину и повлекла больничный транспорт прочь, а мы с Оливером разжились по ее совету креслом, поместив изобилующее подушками и хромом удобство на заднее сиденье его автомобиля.
   — Отлично, — сказал я. — Следующим пунктом надо купить хороший моментальный фотоаппарат и пачку пленки к нему.
   Оливер отыскал лавчонку и купил аппарат, а я по возможности терпеливо дожидался его, сидя на переднем сиденье.
   — Куда дальше? — спросил он, вернувшись со свертками.
   — Кембридж. Инженерные работы. Вот адрес. — Я вручил ему клочок бумаги, на котором записал координаты Рикки Барнета. — Мы поймаем его, когда он пойдет с работы.
   — Кого? — спросил Оливер. — Кого мы поймаем?
   — Увидите.
   Мы припарковались через дорогу от ворот заведения и подождали, и точнехонько в четыре тридцать начался исход.
   Рикки Барнет вышел и посмотрел туда-сюда, разыскивая нас, и позади себя я услышал, как Оливер удивленно охнул и сказал: «Но это же Шон», потом расслабился и добавил с сомнением: «Нет, не он».
   — Нет, не он. — Я высунулся в открытое окно и позвал:
   — Рикки!..
   Сюда.
   Он перешел дорогу и остановился у машины.
   — Залезай, — велел я.
   — Вы попали в аварию? — недоверчиво спросил он.
   — Вроде того.
   Он забрался на заднее сиденье. Когда я ему вкратце объяснил, для каких целей может понадобиться его фотография, он особой радости не испытал; но в его положении отказываться было затруднительно, а я к тому же порядочно подсластил свой беззастенчивый шантаж, который считал в своем положении вполне допустимым средством. Он все еще был недоволен, однако это имело свои достоинства, поскольку мне никак не требовалось сорок отпечатков, где он улыбается во весь рот. Оливер отъехал подальше, остановился по моей просьбе около удобного нейтрального фона — выкрашенной в серое фабричной стены — и сказал, что сделает фотографии, если я объясню, чего хочу.
   — Рикки похож на Шона, — сказал я. — Так что сделайте снимки Рикки в таком ракурсе, в котором он наиболее похож на Шона. Пусть он медленно поворачивает голову, как делал, когда вышел с работы, и скажите ему остановиться, когда будет лучше.
   — Хорошо.
   Рикки вышел из машины и встал перед стеной, а Оливер установил фокус на средний план. Он сделал первый снимок, и мы подождали, пока тот проявится.
   Оливер взглянул на него, хмыкнул, подрегулировал освещенность и сделал вторую попытку.
   — Вот этот хорош, — сказал он, наблюдая за проявлением цветов. Выглядит совсем как Шон. С ума сойти.
   Мрачноватый Рикки сохранял позу до тех пор, пока мы не отсняли четыре коробки пленки. Оливер передавал каждый снимок мне, как только он выползал из фотокамеры, а я раскладывал их рядами на сиденье и ждал, пока они проявлялись.
   — Отлично, — сказал я, когда пленка закончилась. — Спасибо, Рикки.
   Он заглянул в окно автомобиля, и я спросил его, ничего особо не подчеркивая:
   — Ты помнишь, когда Индийский Шелк совсем стал слабый, какой ветеринар его лечил?
   — Ну да, ясно, помню, тот тип, которого убили. Он и его напарники.
   Он один из лучших, так папа говорил.
   Я уклончиво кивнул.
   — Хочешь, подвезем тебя до Ньюмаркета?
   — У меня велосипед с мотором, спасибо.
   Мы доставили его обратно к его инженерным работам, где я наконец утешил его, оплатив ему время и труды, и посмотрел, как он с грохотом умчался прочь, выставляя напоказ всему миру свою застенчивую браваду.
   — Что теперь? — спросил Оливер. — Вы сказали, Ньюмаркет?
   Я кивнул.
   — Я договорился о встрече с Урсулой Янг.
   Он окинул меня озадаченным взглядом, но поехал без возражений и аккуратно привел машину на автостоянку в центре города, куда пообещала подъехать Урсула.
   Мы прибыли первыми, фотографии пока что оставались невостребованными, и Оливер наконец задал вслух тот вопрос, который давно сдерживал.
   — Вот что, — сказал он. — Для чего эти фотографии?
   — Чтобы найти Шона. — Но зачем?
   — Только не взорвитесь.
   — Нет.
   — Потому что я считаю, что это он давал селен вашим кобылам.
   Оливер сидел очень тихо.
   — Вы спрашивали о нем раньше, — сказал он. — Я думал... может, вы считаете... это он убил Джинни.
   Теперь настала моя очередь молчать.
   — Не знаю, он ли это сделал, — сказал я наконец. — Не знаю.
   Урсула стремительно примчалась на своей машине, посмотрела на часы и по привычке извинилась, хотя приехала вовремя. Она, подобно Оливеру и Рикки, слегка попятилась при виде моего неортодоксального одеяния, но по деловой привычке быстро овладела собой и втиснулась на заднее сиденье машины Оливера, наклонившись вперед, чтобы ее лицо было вровень с нашими.
   Я передал ей тридцать из сорока снимков Рикки Барнета, которого, конечно, она немедленно узнала.
   — Не в нем дело, — объяснил я. — Рикки похож на парня, который работал у Оливера, и именно этого парня мы хотим найти.
   — Что ж, ладно. Насколько это важно?
   Прежде чем я раскрыл рот, ответил Оливер:
   — Урсула, если вы найдете его, мы, вероятно, сможем доказать, что с Сэнд-Кастлом все в полном порядке. И не спрашивайте меня почему, просто поверьте на слово.
   Она застыла с открытым ртом.
   — И еще, Урсула, — добавил Оливер. — Если вы найдете его — этого парня, Шона, — я остаток жизни все мои дела буду вести через вас.
   Я видел, что на нее — средней руки агента по родословным — это обещание не произвело впечатления.
   — Ладно, — коротко сказала она. — Поехали. Я сегодня же вечером примусь распространять фотографии и позвоню, как только что-нибудь выяснится.
   — Урсула, — предупредил я, — если вы узнаете, где он сейчас, сделайте так, чтобы только не спугнуть его. Мы не хотим его потерять.
   Она проницательно взглянула на меня.
   — Черновая работа для полиции?
   Я кивнул.
   — А еще, если найдете, кто нанимал его в прошлом на работу, обязательно спросите при случае, не болела ли лошадь, за которой он ухаживал.
   Или вообще какая-нибудь лошадь в конюшне, в таком духе. И не называйте имени... он не всегда зовется Шон.
   — Он опасен? — напрямую спросила она.
   — Мы не собираемся сражаться с ним в открытую, — сказал я. — Просто выследить.
   — Ладно. Вам обоим я верю, сделаю, что смогу. И, надеюсь, когда-нибудь вы объясните, что все это значит.
   — Если он делал то, о чем мы подозреваем, — заверил я, — мы постараемся, чтобы весь мир об этом узнал. Будьте уверены.
   Она коротко усмехнулась и хлопнула меня по незабинтованному плечу.
   — Вид у вас так себе. — Она обратилась к Оливеру:
   — Тим говорил мне, что его лягнула лошадь и сломала ему руку. Это правда?
   — Он и мне то же самое говорил.
   — А что еще? — строго спросила она меня. — Как вы оказались в таком состоянии?
   — Лошадь не рассчитала силы. — Я улыбнулся Урсуле. — Неуклюжее животное.
   Она знала, что я хочу увильнуть от ответа, но в ее мире всегда присутствовала опасность получить пинка от лошади, и этого всегда старались избежать, так что возражений не последовало. Сложив фотографии в свою вместительную сумку, она выскользнула из машины и уверенно уехала на своей.
   — Что дальше? — спросил Оливер.
   — Бутылка скотча.
   Он окинул меня суровым взором, потом сделал скидку на мое общее состояние и смягчился.
   — Можете потерпеть, пока доберемся домой? — вздохнул он.
   Тем же вечером я мало-помалу рассказал Оливеру все: и как Пен анализировала сокровища из приемной Кальдера, и о том, что болезни пациентов Кальдера вызывались лекарствами. Я сказал ему, что это Кальдер убил Яна Паргеттера, и сказал почему, и опять стал объяснять, как замысел сначала дискредитировать Сэнд-Кастла, потом купить и восстановить его репутацию следовал схеме с Индийским Шелком.
   — Кроме Индийского Шелка должны быть и другие, о которых мы не слышали, — задумчиво сказал я. — Дисдэйл мог и не два, и не три раза предлагать купить безнадежных.
   — Он отказался от своего предложения насчет Сэнд-Кастла в тот же вечер, когда умер Кальдер.
   — Что точно он сказал? — спросил я.
   — Он был очень расстроен. Сказал, что потерял самого близкого друга и что без Кальдера, который может совершить чудо, нет смысла покупать жеребца.
   Я нахмурился.
   — Вы думаете, это было правдой?
   — Его расстройство? Да, разумеется.
   — А вера в чудеса?
   — Он говорил так, словно верил всей душой. Я подумал, что в конце концов Дисдэйл вполне мог быть невиновным, одураченным соучастником и не знать, что подоплекой его сделок была искусственно вызванная болезнь. Он так очевидно гордился в Аскоте своим знакомством с Великим Человеком; он мог быть подхалимом и глупцом, но не мерзавцем.
   Под конец Оливер спросил, как я узнал насчет болезней, вызываемых лекарствами, и про убийство Яна Паргеттера, и я рассказал ему и про это, стараясь говорить по возможности суше. Он застыл, уставясь на меня и на мои повязки.
   — Вам здорово повезло, что вы оказались в инвалидном кресле, а не в гробу, — сказал он. — Дьявольски повезло.
   — Да.
   Он плеснул мне еще бренди, к которому мы приступили после обеда.
   Анестезия целительно разошлась по жилам.
   — Я почти начинаю верить, — сказал Оливер, — что еще встречу здесь Новый год, что бы там ни было, пусть даже придется продать Сэнд-Кастла и прочее.
   Я пригубил вновь наполненный стаканчик.
   — Завтра попробуем составить план, как реабилитировать жеребца в глазах всего мира. Подобьем цифры, поглядим, какова примерная сумма общего ущерба, прикинем временную шкалу возмещения. Не могу обещать, поскольку последнее слово не за мной, но если банк в конце концов получит обратно все свои деньги, он скорее всего будет уступчивей насчет сроков.
   — Спасибо вам, — сказал Оливер, пряча чувства под воинской сдержанностью.
   — Честно говоря, — сказал я, — для нас полезнее выручить вас, чем разорить.
   Он скупо усмехнулся.
   — Банкир до последней капли крови.
   Из-за того, что лестницы стали для меня непреодолимым препятствием, я спал на диване, на котором прикорнула в свой последний полдень Джинни, и мне снилась она. Она шла по тропинке навстречу мне, и лицо у нее было счастливое. Не то чтобы вещий сон, но я проснулся с острым чувством недавнего горя. Большую часть следующего дня я думал о ней, вместо того чтобы сосредоточиться на прибылях и убытках.
   Вечером позвонила Урсула. В ее мощном голосе я услышал торжество и подспудное изумление.
   — Вы не поверите, — сказала она, — но я уже нашла в Ньюмаркете три беговых конюшни, где он работал прошлым летом и осенью, и в каждом случае одна из лошадей болела!
   Поверить мне ничего не стоило, и я спросил ее, чем болели лошади.
   — У всех была кристаллурия. Это кристаллики...
   — Я знаю, что это такое, — сказал я.
   — И... Это совершенно неправдоподобно, но все три были из конюшен, которые в прошлом посылали лошадей к Кальдеру Джексону, и этих послали точно так же, и он тут же их вылечил. Двое тренеров сказали, что они на Кальдера молиться готовы, он многие годы лечит их лошадей.
   — Работника звали Шон?
   — Нет. Брет. Брет Вильямс. Все три раза одинаково.
   Она продиктовала адреса конюшен, имена тренеров и сроки (приблизительные), когда Шон-Джейсон-Брет там работал.
   — Вы просто чудо, — сказал я.
   — У меня такое чувство, — ее энтузиазм несколько поутих, — что вы от меня именно это и ожидали услышать.
   — Надеялся.
   — Но причастны такие люди, не могу поверить.
   — Поверьте.
   — Но Кальдер... — запротестовала она. — Он не мог...
   — Шон работал на Кальдера, — сказал я. — Все время. Постоянно.
   Везде, куда бы он ни нанимался, он фабриковал пациентов для Кальдера.
   Она так долго молчала, что я не выдержал.
   — Урсула?
   — Я здесь, — отозвалась она. — Вы хотите, чтобы я продолжала с фотографиями?
   — Да, если можно. Найдите его.
   — Веревка по нему плачет, — угрюмо сказала она. — Сделаю что смогу.
   Она повесила трубку, и я пересказал Оливеру все, что от нее услышал.
   — Брет Вильямс? Здесь он звался Шон Вильямс.
   — Почему вам пришлось его нанять? — спросил я.
   Оливер нахмурился, вспоминая.
   — Понимаете, хороших работников найти нелегко. Можно давать объявления хоть до посинения, и все равно откликаются только третьесортные, а то и хуже. Но Найджел сказал, что после собеседования Шон ему понравился, и он назначил ему месяц испытательного срока. А уж после этого мы ухватились за него обеими руками и были очень довольны, когда он опять позвонил в этом году, потому что он ловок и опытен, и уже знает работу, и вежлив, и табельщик хороший...
   — Образец, — сухо заметил я.
   — Как работник — да.
   Я кивнул. Он должен был изображать образец, поддерживать иллюзию чести, истовую веру всех предателей. Я сопоставил все эти затейливые имена и подумал, что он, должно быть, считал себя кем-то вроде крутого героя, великого разведчика; играют в свои фантазии, день за днем выполняя работу, чувствуя превосходство над нанимателями, которых он с презрением надрал. Он мог вложить капсулу в полую сердцевину яблока и, пару раз откусив для убедительности, скормить то, что выглядело как огрызок, своим жертвам. Никто ничего не заподозрит: нет причины.
   Я опять заночевал на диване, и на следующее утро Оливер позвонил старшему инспектору детективу Вайфолду и попросил его приехать в усадьбу.
   Вайфолда потребовалось уговаривать; наконец он неохотно согласился и чуть не сделал поворот на 180 градусов, когда в конторе Оливера увидел меня.
   — Ну, нет. Слушайте, — заупрямился он, — мистер Эктрин уже достал меня своими идеями, и у меня просто нет времени...
   Оливер его перебил:
   — Сейчас у нас есть не только идеи. Гораздо больше. Пожалуйста, выслушайте. Мы отлично понимаем, что вы очень заняты из-за всех этих бедных девочек, но по крайней мере Джинни вы сможете из этого списка исключить.
   Вайфолд наконец соизволил присесть, принял чашечку кофе и выслушал все, что мы имели сказать. И мы расписали ему в цветах и красках, что именно произошло, и его нетерпеливое раздражение рассеялось и сменилось сосредоточенным вниманием.
   Мы передали ему копии анализов Пен, имена нанимателей «Брета» и оставшиеся десять фотографий Рикки. Он мельком глянул на них и сказал:
   — Этого конюха мы допрашивали, но...
   — Не его, — сказал Оливер. — Это фотография мальчика, который кажется очень похожим на него, если вы близко с ним не знакомы.
   Вайфолд поджал губы, но кивнул.
   — Весьма похож.
   — Мы считаем, что именно он мог убить Джинни, даже если нет никаких доказательств, — сказал Оливер.
   Вайфолд принялся сгребать в кучу наши бумаги.
   — Мы, разумеется, пересмотрим направление расследования, — сказал он, окинув меня неласковым взором. — Если вы, сэр, оставите изыскания в приемной Кальдера на долю полиции. Кальдер Джексон, должно быть, ждал подходящего момента, чтобы избавиться от портфеля Яна Паргеттера и прочих вещественных доказательств. Любители всегда неправильно обращаются с такими вещами. — Он выразительно покосился на мой костюм из пластыря. — Лучше оставьте это профессионалам.
   Меня это откровенно позабавило, но Оливер просто задохнулся.
   — Вам оставить? — возмущенно сказал он. — Тогда ничего бы не нашли... или нашли бы слишком поздно и не спасли мой бизнес.
   Выражение лица Вайфолда ясно говорило, что спасение бизнеса не входит в число его первоочередных задач, однако, напомнив, что проникновение со взломом и похищение медикаментов есть состав преступления, он придержал дальнейшее неодобрение про себя.
   Он уже собрался уходить, когда опять позвонила Урсула и так возбужденно кричала в трубку, что Вайфолд мог слышать почти каждое ее слово.
   — Я в Глочестершире, — кричала она. — Я подумала, что можно зайти с другого конца, если вы меня понимаете. Я вспомнила, что у Бинти Рокинхэм Кальдер чудесным образом исцелил совершенно потрясающего коня. Это был участник трехдневных соревнований, и он так ослаб, что еле ковылял. Так что я приехала к ней сюда, спросила, и знаете что?
   — Что? — услужливо подыграл я.
   — Этот парень у нее работал! — Она ликовала. — Хороший работник, так она сказала, представляете? Его звали Клинт. Фамилию она забыла, ведь прошло больше двух лет, а он работал всего несколько недель.
   — Не Вильямс? Спросите ее, — попросил я. В трубке послышались негромкие переговоры, и опять раздался голос Урсулы:
   — Она говорит — да.
   — Я люблю вас, Урсула, — сказал я.
   Она смущенно хихикнула.
   — Так, может, вы хотите, чтобы я проехала дальше, в поместье Руба Голби? У него был декоративный пони, которого Кальдер вылечил от мокнущей экземы, а ее ничто не брало.
   — Ну, это просто еще один пример, Урсула. Я бы сказал, что доказательств уже достаточно.
   — Лучше убедиться, — бодро сказала она. — И мне это самой нравится, правда. Потрясение уже прошло.
   Я записал детали, которые она продиктовала, и, повесив трубку, протянул Вайфолду новую информацию.
   — Клинт, — разочарованно сказал тот. — Видимо, следующим будет Элвис.
   Я покачал головой.
   — Этот Шон — человек действия.
   Наверное потому, что надо было наконец раскрыть хоть одно убийство, Вайфолд, осыпаемый оскорблениями за безрезультатную ловлю насильника, бросил лучшие силы на поиски. Чтобы найти Шона, ему понадобилось две недели.
   Шона арестовали, когда он выходил из паба, обслуживающего скачки, в Мэлтоне, Йоркшир. Известно было, что он несколько раз похвалялся там своими отважными, тайными и неразоблаченными подвигами.
   Вайфолд сообщил Оливеру, а тот позвонил мне в офис, куда я вернулся благодаря тому, что к парадному крыльцу пристроили пандус для кресел на колесиках.
   — Он теперь зовет себя Дин, — сказал Оливер. — Дин Вильямс. Похоже, полицейские собираются перевезти его из Йоркшира обратно в Хартфордшир, и Вайфолд хочет, чтобы вы явились в главное управление полиции и опознали в Шоне человека по имени Джейсон, работавшего в конюшне Кальдера.
   Я сказал, что приеду. Я не сказал, что вряд ли смогу опознать.
   — Прямо завтра, — предупредил Оливер. — Они так спешат, потому что не имеют права задерживать его без серьезного обвинения.
   — Буду завтра.
   Я отправился туда в машине с наемным шофером — роскошь, на которую с тех пор, как я покинул дом Оливера, у меня уходило ползарплаты.
   Жил я теперь недалеко от работы, в квартире друга, у которого в доме был лифт, а не лестница, как у меня. Боль в моих обездвиженных членах упорно отказывалась отступать, но благодаря дальнейшим дарам Пен (передаваемым через Гордона) о ней большей частью удавалось забыть. Разработалась новая схема «нормальной» жизни, и единственное, чего мне страшно не хватало, это ванны.
   Я приехал в полицейский участок к Вайфолду в одно время с Оливером, и мы вместе вошли внутрь. Оливер вез меня так, будто родился моей сиделкой.
   Мне предсказали минимум два месяца жизни на колесах. Даже если мое плечо заживет раньше, я не смогу перенести свой вес на костыли. Терпение, сказано было мне. Будьте терпеливы. Лодыжка моя представляла собой кучку осколков, которую врачи собирали как мозаику, и я не мог ожидать чуда. Так мне сказали.
   Появился Вайфолд, коротко пожал нам руки (прогресс) и сказал, что обычной процедуры опознания не будет, поскольку Оливер, разумеется, отлично знает Шона и я, очевидно, тоже, раз знаю Рикки Барнета.
   — Просто назовите его Джейсоном, — сказал мне Вайфолд, — если будете уверены, что он именно тот, кого вы видели у Кальдера Джексона.
   Мы вышли из офиса и прошли по нестерпимо освещенному учрежденческому коридору в большую комнату для посетителей, где был стол, три стула, полицейский в форме, который стоял... и Шон, который сидел.
   Вид у него был ершистый и вовсе не запуганный.
   Когда он увидел Оливера, он почти развязно вскинул голову, демонстрируя не стыд, а гордость, улыбаясь не виновато, а презрительно. На меня он едва взглянул, поскольку по двум мимолетным встречам меня не запомнил и не мог ожидать никаких неприятностей с моей стороны.
   Вайфолд двинул бровью, показывая, что я должен действовать.
   — Привет, Джейсон, — сказал я. Его голова дернулась, он быстро повернулся и теперь глядел только на меня.
   — Я встречал тебя в усадьбе Кальдера Джексона, — сказал я.
   — Не может быть.
   И тут, не ожидая того, я отчетливо его вспомнил.
   — Ты облучал лошадь кварцевой лампой, а Кальдер Джексон велел тебе надеть темные очки.
   На этот раз он не стал отрицать.
   — Ну и что с того?
   — Это решающая улика, доказывающая твою связь с ним, вот что, сказал я.
   Оливер, одинаково оскорбленный как греховностью Шона, так и отсутствием признаков раскаяния, резко повернулся к Вайфолду и с плохо скрываемой горечью потребовал:
   — Теперь докажите, что он убил мою дочь.
   — Что?
   Шон в панике вскочил на ноги, отпихнул стул позади себя и в одно мгновение потерял свою хлыщеватую самоуверенность.
   Мы с интересом наблюдали за ним, а его взгляд метался с одного лица на другое, встречая только равнодушную оценку, и недоверие, и ни в ком ни на йоту восхищения.
   — Я не убивал ее, — сказал он хриплым и неожиданно тоненьким голосом. — Это не я. Честное слово, не я. Это он. Он это сделал.
   — Кто? — спросил я.
   — Кальдер. Мистер Джексон. Он это сделал. Он, а не я. — Он уставился на нас с безумным отчаянием. — Слушайте, я вам правду говорю, как на духу. Ничего я ее не убивал, это все он.