– Прадед мой, короче, любимый ученик Бехтерева. И Бехтерев[1] был даже бабкиным крестным.
   – Ну и чего этот Бехтерев?
   – Так он всеми этими делами занимался. Телепатией там всякой и все такое.
   – А бабушка твоя чего?
   – Она у отца своего училась. У прадеда моего.
   – Телепатии?
   – Да нет, ну вообще-то она врач. Научной работой занимается.
   Пора все-таки у своих все подробней порасспросить, может, и у него когда-нибудь появится эта… Незаметная черная кнопка.

Вуду-дуду и все остальные

   Большинство итальянских городов устроено одинаково: античный центр со средневековыми наростами, возрожденческие дворцы, муссолиниевские дома-коробки без затей для пролетариев времен больших предвоенных надежд, а далее уж что придется. В центре же обязательно должен быть театр, а то и несколько. Когда-то опера – любимый жанр – процветала. Зрители по много раз посещали одно и то же представление, лишь бы дышать одним воздухом со своими кумирами, лишь бы упиться звуками их дивных голосов. Ложи абонировались на целый сезон. В их мягкой бархатной глубине разворачивались несусветные драмы и фарсы, от самоубийств и торопливых адюльтерных совокуплений до банального мордобития. Обстановка располагала: диваны по стенкам, столики для винных бокалов и милой дамской чепухи – биноклей, перчаток, вееров. Каждая ложа отделена от остального мира тяжелыми драпировками. Хочешь себя показать – облокотись о парапет, поведи плечами, ощути жгучесть постороннего любопытства, утешься им. Нет – откинься на своем ложе во тьму принадлежащего тебе пространства и наблюдай, как бурлит, пенится и оседает пылью время, которое придумали себе люди.
   Теперь времени приказано течь по-иному. Ложи как место свиданий и тайн остались в прошлом. Тайн не осталось. Нет, каждому, конечно, есть что скрывать – ну там целлюлит на бедрах, количество подтяжек и лет. Но с этим как-то можно сжиться, обустроиться в окружающей среде. И даже мало-помалу сделать себе имя на разоблачении некоторых интимных подробностей своего существования. Главное, чтоб быть на виду и чтоб про тебя знали. Такая вот бархатная революция осуществилась. От секретных садов к полному их обобществлению и дальнейшему сведению с лица Земли. И все стало как-то скучно, потому что было миллиарды раз. Одна только вера и надежда, что где-то в недрах не обжитых еще до конца континентов зреет нечто еще невиданное и осталось у сытого на данный момент культурного содружества наций.
   Иногда и случается. Съезжаются, как в добрые старые времена, разряженные в пух и прах по мере возможностей ценители эстетических ощущений и новизны. Говорят, певицу привезли из глубины Черного континента. Сама необыкновенная с необыкновенными музыкантами на необыкновенных инструментах. Голос необыкновенный. И все остальное. Самородок. Весь город (античная, средневековая и дворцовая его части) стоит на ушах, стремится услышать, невзирая на цену билета. Никто и не замечает, как трагически и бесповоротно распалась связь времен, настолько распалась, что некому даже прокричать или хотя бы прошептать: «Люди, будьте бдительны! Возьмите с собой продукты, бесполезные для пропитания, – гнилые помидоры, несвежие яйца! Вы ж не ТВ идете смотреть. А вдруг все будет не то и не так? Как же вы станете выражать свое отношение к низкому уровню мастерства?»
   Ничего. Все схавают. И микрофоны, и звукооператоров, суетливо регулирующих качество и силу звука, и мощные усилители, нелепо громоздящиеся по периметру зала.
   Свет гаснет. Темнота напряженно ждет.
   Наконец показывается стройное бритоголовое африканское сокровище в полупрозрачном платьице с гитарой через плечо, за ней – крепкая негритянская команда, скорее похожая на телохранителей, чем на музыкантов. И начинается концерт племенной художественной самодеятельности: «Гуд ивнинг, ледз энд джентелмен, найс ту си ю», так сказать.
   И все движется своим чередом, вялотекуще, хронически, безнаказанно. Нет, за прошлые заслуги могли все-таки пощадить великолепный зал, не предавать поруганию. Он таких титанов видел и слышал! А тут действует закон природы номер один – она не терпит пустоты. Нет исполинов – культурное пространство не опустеет, заполнится пигмеями. Тем более никого этот факт не жжет, не губит.
   Первое отделение благополучно добирается до финальных аккордов, и тут весь зал оборачивается к самой дорогостоящей ложе, расположенной напротив сцены. На красном бархате парапета стоит босая юная женщина. Ей не нужны подсветка и усилители. Сияет ее кожа, платье.
 
А у меня есть
Дружок давний, —
 
   песня драной русской души наполняет театр без ненужных слабаческих приспособлений, —
 
Да он теперь
В сторонке дальней…
 
   Голос подчиняет себе все. Как паводок, без спроса проникает куда не звали. Против такого не устоишь. И убежать не удастся. Остается только плыть, куда тянет стихийная сила.
 
Придет милый,
Выйду в сенцы,
Ах, расскажу,
Что есть на сердце.
 
   Зрители застыли. Тишина. Певица выглядит, как мифическая сомнамбула. Страшно аплодировать, страшно будить. Ждут еще. Только лысая артистка на сцене возмущается, вертит блестящей головой. Не знает, чем взять, чтоб вернуть себе силу толпы.
   А тут грядет шаляпинское, оказавшееся подвластным этому низкому лунатическому звукотечению:
 
… О-о! Как сладостно сердцу!
Ах, если б навеки так было!..
 
   Ложа уже освещена. Все театральное собрание возбужденно встает, разрывая тишину, оставленную улетевшей в райскую высоту песней.
   – Brava!!! Brava!!!
   Коллектив на сцене тоже пробуждается от гипнотического столбняка.
   Они смотрят друг на друга, эти неевропейские дикие миры. Для черных артистов она – белая бриллиантовая богачка, отнимающая у них хлеб. Лохматый парень из африканской свиты яростно выкидывает вперед средний палец. Напугал!
   Она отвечает интернациональным жестом: выбрасывает вперед сжатую в кулак правую руку и как ножом проводит левой по локтевому сгибу.
   Публика, окрыленная жгучим немым диалогом, неистовствует.
   Девушка спрыгивает в недосягаемую тьму ложи и мгновенно исчезает вместе со спутником.
   Они идут по пустой площади.
   Девушка зябко кутается в шубку. Изо рта вырывается пар. Кто придумал, что Италия теплая страна? Март, а без шубы не обойтись.
   – Grade, сага! – Провожатый бережно поддерживает свое сокровище. – Ах, как же ты пела! Мне было сладко во рту от твоих песен. Нет-нет, не отвечай, дыши в воротник – горло застудишь.
   Заходят в ресторан. Владельцы его – большое семейство – устроились перед телевизором: гостям еще рано, все в театре. После представления начнется беготня, ни одного пустого местечка не останется.
   – Как Африка? Не понравилось? – любопытствует хозяин, принимая заказ.
   – А! – выразительно отмахивается гость. – Nulla – пустое место.
   – Так я и говорил, – кивает хозяин, – выброшенные деньги. Их француз привез. Импрессарио у них – француз. Никто его не знает. Жулик, и все.
   Он приносит вино и душистый теплый хлеб, чтоб гости утолили первую жажду и первый голод.
   – За тебя! За твой голос! За твое будущее! – влюбленно воркует мужчина. – Я так мечтаю, чтобы ты снова начала петь. Сейчас – твое время. Ты можешь все. Ну же! Улыбайся, радуйся! Молодость, талант, красота! Мир у твоих ног. Я всегда рядом.
   Девушка кивает и улыбается скованно. Ей не хочется огорчать своего спасителя, своего нового любящего мужа. Ей, как птице зимой, необходимо переждать, отогреться. Она будет петь, совсем скоро. Сердце оттает, оттает.
   Ей кажется, она много старше своего пятидесятилетнего спутника. Не может быть, чтоб ей было только двадцать шесть. Ладно, пусть все думают, что она молодая, она не станет разубеждать. Да и кто ей поверит? Разве что только тот, кто из одной с ней страны, в которой всякие чудеса возможны.
   Вот всего год с небольшим назад она была совсем девчонкой. Не оглядывалась на то, что позади, не думала о том, что впереди. Жила настоящим. Пела, любила, дружила.
   У нее был голосище, который делал ее невесомой, стоило ей запеть. У нее был муж, старше всего на четыре года. У них была долгая любовь – сначала школьная, потом супружеская. Ее не хотели отпускать за него замуж – зачем такой ненадежный вариант при таком грандиозном таланте? Он поклялся, что станет богатым, сильным мира сего, все обзавидуются его жене. Не верили, ясное дело. Замуж, правда, разрешили.
   А он стал! И богатым, и сильным. Они любили друг друга. Летали на выходные в разные страны. С ними случались настоящие приключения: снежная лавина в Австрии (они выкарабкались), ядовитая змеюга заползла в палатку в Африке (заметили вовремя), ураган во Флориде (крышу их бунгало снесло ветром, как пушинку). Страха не было. Только интерес: что еще? Что дальше? Как будто все не с ними, а в кино про них.
   Муж только сильно парился, когда она пела. Не желал, чтоб хоть часть того, что по праву принадлежит ему, доставалась чужим. Она старалась его не огорчать. Вот они вдвоем. Красивее, чем любая киношная пара. Прекрасны без ухищрений. Что еще желать?
   Она считала, что у них много друзей. Настоящих. Дня без них прожить не могут, скучают. У друзей не все так хорошо складывалось в жизни, природа не наделила ни силой, ни особой удачей. Ну не всем же? Им было не жалко делиться уютом своего дома, едой, деньгами, весельем. Она и не подозревала, что именно за это могут и должны ненавидеть окружающие. Безукоризненное отношение к ближнему способно довести этого ближнего до исступления, развить такой комплекс неполноценности, что с ним – хоть в маньяки подавайся.
   Самый любимый друг у нее был фотограф. Ревнивый муж к нему не ревновал. Парень был не той масти. Голубенький. Пугливый такой, ранимый. Женщинам поучиться. Она любила у него посидеть, в его маленькой квартирке. Там уют обступал, как в домике Барби. Пахло приятно, палочками сандаловыми. Музыка эзотерическая звучала. Вино она старалась покупать для этих визитов самое изысканное. У него она пела. Всю душу выкладывала. Он ей рассказывал о своих влюбленностях, хвалился или жаловался, по обстоятельствам. Она поддерживала, чем могла. Привозила из Нью-Йорка и Лондона стильные одежки, запахи, аксессуары. У него с деньгами было всегда не ахти. Он фотографом считался начинающим, к тому же романы постоянно вклинивались в трудовые будни. Требовалось все время склеивать разбитое сердце. В такие тяжкие моменты она всегда оказывалась рядом, выгуливала как могла, водила по дорогим ресторанам (муж не всегда мог развлекать ее вечерами – дела душили), несколько раз летали они «на фотосессии» – это так в шутку у них называлось, когда она брала его в дальние страны, чтоб одной не скучать.
   Она ему доверяла больше, чем всем подругам, вместе взятым. У женщин, как ни крути, чувство зависти развито непропорционально, они иной раз и скрыть его не могут. Чем лучше ты выглядишь, тем гаже комплимент отпустят. Похудеешь – «ой, что-то ты высохла вся»; загоришь – «загар вообще-то старит»; в платье новом необыкновенном окажешься – «чей-то на тебе такое непонятное?». Мужчина же – неважно, голубой или полосатый – на мелкие подлячества не способен. Он выше этого, даже если и сам влюбляется только в мужиков и ты ему вроде как конкурентка. «С тобой опасно ходить, ты всех моих кадров отвлекаешь», – жаловался капризно ее дружочек. Оба они над этим и хохотали. Потому что у него – свои поклонники, у нее – свои. Никому не может быть обидно.
   И вот разразилась гроза. Настоящая трагедия. Влюбился ее друг по-настоящему, до смерти. Он поклялся вскрыть себе вены, если не будет взаимности. В его обычно мягких глазах читалась решимость пустоты. Она давала советы. Как одеться, как себя вести. Не навязываться, но постараться быть рядом. Он не называл имя своего возлюбленного – не имело смысла, в удачу он не верил. Только плакал и страдал. Не помогали никакие отвлекушки. Она поучала: напиши имейл. Признайся первый, как Татьяна Онегину.
   – Да-а, и что из этого вышло, помнишь? – всхлипывал безнадежно влюбленный.
   Впрочем, он написал (послушался) чисто дружеское письмо, из которого объект его страсти явно ничего не понял, потому что ответил безлико и равнодушно.
   Она все время думала и думала, как же ему помочь, ведь не бывает в жизни безвыходных ситуаций. Ей совсем скучно сделалось без него прежнего, без шуткования шуток и томных вечеров в его душистом-пушистом гнезде.
   И додумалась! Поможет не поможет, а развлекалка выйдет экстра-класса. Войдет в тусовочные анналы, когда потом будут они опытом делиться.
   – Все! – приказала она. – Не плакай! Мы с тобой к вуду полетим, колдуй-молдуй сделаем, никуда этот гад бессердечный от тебя не денется. (Где-то она про этих вуду слышала, что прикалдывают в два счета и крепче суперклея.)
   В элитном турагентстве, организовывавшем им с мужем все их индивидуальные туры, привыкли не удивляться ничему. К тому же «вуду» – тема вполне популярная, если кто способен платить.
   – Вам куда? В Западную Африку – там колдуны, от которых, собственно, произошли вуду? Ворожат замечательно, все, кто воспользовались, результатами довольны. Сравнительно недорого. Отели довольно задрипанные потому что. Питание – на ваш страх и риск. Но если хотите по высшему разряду, к настоящим вуду, то вам – на Гаити! Вот: летите до Флориды, там можно сделать остановочку, покупаться-позагорать, шопинг опять же. А потом еще 600 миль южнее и – Порт-о-Пренс, столица Гаитянской Республики. Горы, океан, кокосовые пальмы, плантации кофе и какао, лимонные и апельсиновые чащи, кайманы, фламинго – красота! И вот там-то и есть самые настоящие вуду – это у них религия такая интересная. Главный Бог у них – христианский, он руководит их древними африканскими божочками. Эти свое дело знают! Стопроцентный результат.
   Кто б отказался? Ведь интересно же! Вдруг поможет? А нет, так по крайней мере ветер странствий горе развеет, слезы высушит.
   Муж сначала наотрез отказался платить за двоих.
   – Тебе – пожалуйста. Хочешь – Гаити, хочешь – Таити. А федик твой пусть сам за себя платит, хватит с него.
   Но она просила-умоляла, подлизывалась. Ну как она одна поедет? Тоска смертная. Ты вечно не можешь. Слова не с кем сказать. Ну пожалуйста, пожалуйста. Ну можешь на день рождения ничегошеньки не дарить и вечеринку не устраивать, а? Только сейчас – ну пожалуйста.
   Уломала. Дружок ее и не представлял, чего ей это стоило. Зато потом всю поездку ухохатывались, прямо колотились от радости.
   – Вуду-дуду! – пела она своим колдовским голосом в салоне первого класса. – Мы едем к вуду-дуду! Пусть нам вуду – сделают колдуду!
   Все им улыбались. Молодость и красота – все тянутся, все греются.
   Во Флориде остановились в отеле, принадлежащем певице Мадонне. Публика – театр! Заказывай в баре выпить и смотри бесплатное кино. И тобой пусть любуются, кому интересно. Болтай со случайными знакомыми, срывайся с ними в новый модный ресторан, где гости едят на кроватях, плавай ночью в бассейне, пой звездам свои песни. Засыпай, когда сон сморит, просыпайся с предчувствием счастья.
   И это только прелюдия! Впереди маячило самое интересное.
   На Гаити все были веселые, хоть и жутко бедные. Дело же не в деньгах, а в климате. Солнце и океан – круглый год, есть из-за жары не тянет, томление, нега. Плохое настроение – бултых в лазурную волну! Выходишь опять с улыбкой. Но все-таки странно, что, имея таких чудодейственных вуду, не наколдовали они себе богатства и материального процветания. Не догадались, наверное.
   Колдун оказался выцветшим невзрачным черным типом с едким взглядом. Он сразу жестом подозвал к себе страждущего влюбленного, а на нее только качнул головой и сплюнул. Зубов у него во рту было мало, как у нищего, хотя денег затребовал он немерено. Впрочем, с зубами у всего гаитянского населения дело обстояло подобным образом, мода у них, вероятно, такая.
   Ей внезапно сделалось жутко, зябко и захотелось плакать. Вспомнилось, как слышала где-то, что ворожба – грех.
   – Но мы же так, прикалываемся! Никому плохо не будет! – пояснила она черному небу и внезапно налетевшему ветру.
   Что-то как будто дрогнуло в ответ. Словно один кадр на другой наехал.
   Наконец вышел ее друган с потертым полиэтиленовым пакетом, как у уличного попрошайки. В пакете лежало полно всего непонятного – смотреть запрещалось. В отеле он уложил все это добро в дорожную сумку. Они еще немножко пожили у океана, но, видно, устали уже от впечатлений, веселья прежнего не было, и хотелось домой.
   Дома завертелись дела, приглашения, встречи. Подкатил Хэллоуин – веселый праздник с переодеваниями. Они с мужем оделись скелетами: на обтянутых черным телах фосфоресцировали белые кости. Праздник такой, что надо подсуетиться в нескольких местах побывать: везде смешно, знакомых полно, сплошные удивления. Все только и говорят про какую-то старую фабрику, дескать, там глупость и бред, скука и не пойми чего. Ее друг-фотограф после Гаити дизайнером заделался, оформил помещение для праздника. Какой фотограф, такой и дизайнер – полный маразм. Но глянуть надо одним глазком на дело рук идиота. (Кто его после этого еще чего оформлять позовет, хотелось бы знать?)
   От старого здания так и разило жутью и тленом. Какой-то вой нечленораздельный раздавался, хриплые вздохи, усиленные динамиками, начисто лишали надежды, что все здесь происходит понарошку. Они пробрались по сомнительным мосткам внутрь.
   – Ой, щас испугаюсь, – манерно пищал женским голосом ее муж-скелет.
   Ей было страшно по-настоящему.
   Ничего особенного увидеть и пережить не пришлось. Высоко над их головами, на бельевых веревках болтались всамделишные куриные головы, лапы скрюченные, перья, тоненькие сухие птичьи кости.
   Да уж! Нафантазировал! Смотреть не на что. Лучше бы живых кур с петухами напустил. Петухи бы хоть клевались, кукарекали, куры кудахтали, гадили бы всем гостям, переодетым в нечисть, на ноги и еще куда-нибудь по мере их возможностей. Все ж развлекуха. А тут эти незатейливые части супового набора для малообеспеченных слоев населения покачиваются. Убожество полное.
   Дружбан вился рядом, ожидая похвалы.
   – Оч интерес-сно! – восхитился муж и подхватил дизайнера в танец смерти. Виден был светящийся скелет и тонкий юноша в костюме змеи, вьющийся возле черепа, ребер и позвоночного столба.
   Шел отсчет последних минут, когда они еще были мужем и женой. И в эти финальные мгновенья она ничего такого не замечала. Спать только захотелось неодолимо. Но такое случалось и раньше, если перетусуешься. Она издалека жестами показала мужу, что едет домой. Смешно получилось: один скелет машет другому, складывает кости рук книжечкой, кладет на них череп с черными глазницами: «Засыпаю!» Другой скелет отмахивается резко: «Пока!» У них все строилось на доверии: если один устал, а другой недогулял, пусть все идет своим чередом для каждого по-своему.
   Она только через пару недель догадалась, что вуду помогли. Когда подружки одна за другой начали квохтать по телефону, захлебываясь от восторга: «Твой с этим дизайнером недоделанным – сладкая парочка!» Она за это время мужа ни разу не видела. Секретарша позвонила, велела не ждать – дела. Мобильный не действовал. Свекровь ничего не знала, сама до сына дозвониться не могла, но была уверена, что все нормально: «Дела есть дела, вернется – мы ему покажем, как исчезать без предупреждения».
   Потом объявился совсем чужой человек, представившийся адвокатом, которому поручено вести дело о разводе. Она рыдала: «Я хочу поговорить с мужем, дайте мне поговорить с мужем! Я все объясню!» Она же знала, что муж ни при чем, что это действует заклятие колдуна, которое она же сама и сварганила, и оплатила для всеобщего веселья.
   Встретиться с мужем с глазу на глаз не удалось. Уже в загсе, где они обязаны были появиться вдвоем, она поразилась изменениям в нем: другая прическа, локончики на шее лохмушечками, взгляд враждебный.
   – Подумайте! – настаивала работница загса. – Семь лет женаты!
   Тот, кто раньше был мужем, отчеканил с отвращением, повернувшись к своей первой любви: «Я не люблю тебя! Я тебя не люблю!» В его голосе звучало такое удивление (семь! лет! вместе! с ней???!), что вопросов больше не было.
   Она жила у родителей. Опять же – что такое «жила»? Лежала, отвернувшись к стене. Горя не было. Просто хотелось, чтоб стенки со всех сторон и сверху – крышка.
   Изредка доносились «вести с полей». Через полгода «федик» насытился своей победой. За это время обожающий его бойфренд купил ему дивную квартиру-пентхаус в центре столицы, открыл представительную фотостудию, повозил конкретно по миру. Стал обременять своим назойливым вниманием. Тем более что, будучи в Париже как участник выставки авангардного фотоискусства, голубенький принц снова влюбился без мер и границ. На этот раз в пожилого миллионера-вьетнамца, владеющего домами в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, не говоря уж о поместьях в Индокитае. К искусству вуду прибегать не пришлось: изысканный азиатский царек сам проявил бешеную инициативу, по-деловому обозначив цену своего чувства. В цене сошлись. Бывший муж, задыхаясь от сердечной боли, молил о совместном счастье. Тогда пришлось его пожалеть, объяснить, чему он обязан пылкости своего чувства. Вернее, кому. Откровенничал от души, а зря. И у накрепко охмуренных остается, оказывается, где-то на дне души умение обижаться на своих повелителей. «Федик» был избит до полной неузнаваемости холеных черт. После чего пострадавший немедленно отбыл расколдовываться.
   К ней он все равно не вернулся. Не к чему было возвращаться. Каждому предстояло прокладывать новый жизненный путь, стараясь не вспоминать о прошлом.
   Потом ее нашел тот случайный знакомый из памятного флоридского отеля, в котором она была «воплощением весны и светом счастья». Он убедил ее, что жизнь продолжается. Он научил, что когда кончается одно, обязательно должно начаться другое. Негативный опыт необходим. Как прививка от гибельной болезни. Прогоришь в лихорадке пару дней, зато зараза больше не опасна.
   Они поженились. На свадьбе присутствовали только родственники. Она настояла, чтобы немедленно улететь. Запретила разглашать свой новый адрес.
   Она поет. Скоро решится выйти на сцену. Главное – забыть, что из темноты на тебя смотрят не только любящие глаза.

Кавказский пленник[2]

   Спаси, Господи, и помилуй старцы и юныя, нищия и сироты и вдовицы, и сущия в болезни и в печалех, бедах же и скорбех, обстояниих и пленениих, темницах же и заточениих…
(Из молитвы утренней)

1
   А название чего-то старое. То ли Толстой, то ли Пушкин, то ли даже Державин. С восемнадцатого века взаимодействуем. «О юный вождь, сверша походы, Прошел ты с воинством Кавказ…»
   Там красота! Горы громоздятся! Характеры куются будь здоров! И не скучно совершенно. То Печорин умыкнет дикую (по его мнению) девушку Бэлу, то он же коня загонит, то Жилин с Костылиным в плен попадут, и лица кавказской национальности станут с них выкуп требовать, то друг наш сердешный, всенародный богатырь уральский решит под Новый год по пьяной лавке разъедрить всех налево, и у него получится не только налево, но вполне всесторонне. Эх! Недаром все печально начиналось у Солнца нашей поэзии:
 
…Воспомнил юноша свой плен,
Как сна ужасного тревоги,
И слышит: загремели вдруг
Его закованные ноги…
 
 
Всё, всё сказал ужасный звук;
Затмилась перед ним природа.
Прости, священная свобода!
Он раб![3]
 
   О как! Все точно. Раб – и без никаких. (Больше цитат не будет, не тревожьтесь.) Но тут просто про нашего героя написано. Только наш, про которого этот, сто непонятно какой, «Кавказский пленник» повествует, не юноша. А остальное все сходится совершенно буквально: место действия и расстановка сил. Но вряд ли только так красиво получится написать, как тогда писали. Времена меняются, и не хватает букв. Тех, которыми когда-то наши классики пользовались и которые, однако, стали лишними. Народ взбунтовался, смел лишние буквы, как ненужный сор. Вот оно и пошло-поехало. И подкатило к нашему гордому веку.
   Гордиться есть чем, несмотря на потери. Буквы – тьфу. Одной закорючкой больше, одной меньше, делу не помеха. В сортирах и на стенах подъездов слова из трех, четырех, пяти букв живее всех живых. Что еще надо? Территории необъятные, пусто, как во времена динозавров. В недрах всего полно. Зимой снег, летом солнце. Березы, осины, куст ракиты над рекой. Трудности неизменно преодолеваем. Характер – поискать. Позитивные сдвиги появились. Романтики поисчезали. Народ реально смотрит на вещи. Сам себе помогает. Только на себя надеется. А это дорогого стоит.
   Вот ну-ка ткнем наугад пальцем в самую народную гущу и приблизим к себе эту случайно тыкнутую точку. Увеличиваем, так, на первый взгляд может даже старичком показаться. Но если его как следует помыть, побрить и причесать, станет понятно, что ему лет сорок, ну может, совсем с небольшим. То есть самый лучший мужской возраст. Вот в таких вот и нуждаются женщины для создания семьи и уютного гнезда.