Здесь всем требовались подробности, хотя и так все ясно, но я несколько раз повторил азбучную истину, что война сама себя кормит. И если сумеем дать отпор Мунтвигу и отбросить его назад, то захваченными или, скажем красивше, освобожденными от гнусного врага землями будем распоряжаться сами…
   Эта часть нравилась всем больше всего, ради нее готовы забыть такую мелочь, что сперва все-таки надо выстоять под страшным ударом орды Мунтвига, а потом с тяжелыми боями отжимать его назад, пядь за пядью отвоевывая земли и щедро поливая их своей и чужой кровью.

Глава 10

   Когда я ощутил, что охрип, ко мне приблизился сенешаль, лорд малой печати Фридрих Геббель, взглянул на мое лицо и, получив молчаливый ответ, сказал величаво и отечески строго:
   – Его высочество Ричард только что прибыл и нуждается в отдыхе. А лорды пока могут тщательно обсудить новости… скажем прямо, ошеломляющие. Встретимся позже… Ваше высочество?
   – Да, – сказал я, – можно сегодня за общим ужином. Кстати, в Ламбертинии я стал принцем… но это не для хвастовства, а как напоминание, что и вы, совершая воинские подвиги и принося пользу Отечеству, можете не только получать земельные угодья в новых землях, но и более высокие титулы. А сейчас я прощаюсь до утра, на свежую голову и новость обсудим, и успеем прикинуть, как на нее реагировать!
   Я удалился под ликующий рев, а в зале страсти уже не просто закипели, а началось некое буйство, восторг, как будто я им всем раздал корзину конфет, а не предложил иди на кровавую войну.
   Геббель проводил меня до кабинета, тоже прислушивался к приглушенному шуму и покачивал удивленно головой.
   – В вас верят, ваше высочество…
   – Что налагает, – пробормотал я, – а то и накладывает… Не люблю ответственности. Ладно, пусть решают. Надеюсь, решат верно.
   – Верно, – проговорил он понимающе, – это как нужно вам?
   Я изумился:
   – А разве бывает другая правота?
   Он усмехнулся.
   – Ваше высочество сейчас в свой кабинет или… в свои покои?
   Голос его прозвучал намекающе, я насторожился, всмотрелся в его бесстрастное лицо царедворца.
   – А что в мои покоях?
   – Все в сохранности, – заверил он, – только там сейчас гость…
   Я ощутил, как по всей спине от загривка и до кончика хвоста встопорщивается крепкий такой бойцовский гребень с иглами и шипами.
   – Какой гость? В моих личных покоях?
   Он ответил с поклоном:
   – Ее высочество Вирландина Самондская изволили заверить, что вы не будете особенно против.
   – А-а, – протянул я и ощутил, как гребень опускается и вообще втягивается в спину, – Вирландина… Вообще-то да, я не прочь с нею пообщаться, очень умная женщина.
   – Чрезвычайно умная, – подтвердил он, не моргнув глазом. – У нее эти… такие большие…
   – Глаза?
   – Знания, – пояснил он. – Ее высочество лучше кого-либо понимает, что происходит в королевстве.
   Мы вошли в коридор, где несут стражу портной, пекарь, ткач, каретник и кузнец, то есть Шнайдер, Беккер, Вебер, Вагнер и Шмидт.
   Лорд малой печати остановился.
   – Ваше высочество…
   – Лорд Геббель, – сказал я.
   Он поклонился и пошел обратно, Шнайдер распахнул предо мной двери, я перешагнул порог, и губы мои сами по себе расплылись в счастливой улыбке.
   Вирландина, молодая и прекрасная, несмотря на то что должна быть в возрасте, а в моем старыми кажутся и тридцатилетние, хотя нет, тридцатилетние уже не старые, это сорокалетние старые, а пятидесятилетние так и вовсе дряхлые, Вирландина легко поднялась навстречу, я не успел слова сказать, как обняла, влепила братский поцелуй.
   От нее вкусно пахнет как цветами и травами, так и сдобными пирогами, да и сама вся как свежеиспеченный медовый пирог с черникой, малиной и брусникой, мягкая, нежная и податливая.
   – Как же долго тебя не было, – сказала она, засмеялась и уточнила. – Знаю-знаю, что недолго, но я в самом деле соскучилась!
   – Чудесно, – сказал я, – знаешь, я сейчас позову свою милую конячку, а потом полностью в твоем распоряжении.
   Она сказала со смехом:
   – Это я в твоем полном распоряжении!
 
   Эту ночь она провела в моих покоях, а утром я, нежась в ее нежных объятиях зрелой женщины, где тугие девичьи мышцы уже покрыты сладким таким белым жирком, который так хорошо мять, давить и щупать, сказал расслабленно и мечтательно:
   – Отправишься в свой дворец?
   Она ответила с легкой улыбкой:
   – Что делать, даже у меня есть обязанности.
   – Перебирайся сюда, – предложил я. – Это же так здорово! Как только прибуду в Варт Генц, сразу же к тебе в постель!
   Она засмеялась, но голос прозвучал почти серьезно:
   – Да, идея весьма интересная.
   – А в самом деле, – сказал я. – Везде предпочитают преемственность власти, но раз уж не получилось с сыновьями Фальстронга, то все равно все знают тебя, жену старшего сына короля, к советам которой прислушивался сам Фальстронг!
   Она вскинула тонкие соболиные брови, в глазах заискрился смех.
   – Ты серьезно?
   – А почему нет? – ответил я легко и вдруг подумал, что треп трепом, но идея в самом деле не просто приятная, но стоит большего. – Я в Варт Генце временно исполняю роль короля, так что ты вполне вправе находиться в моей постели открыто.
   Он промурлыкала:
   – Да ты и раньше не особенно скрывался.
   – А теперь не будем тем более, – заверил я. – Ты в королевском дворце не чужая. К тебе здесь привыкли больше, чем ко мне. И когда увидят нас в постели…
   Она охнула:
   – Что? Увидят?.. Как тебе не стыдно!
   – Это я поэтично, – заверил я. – Имею в виду, никого не удивит. Как бы все естественно, все нормально, все так и должно.
   Она прищурилась, посмотрела на меня с интересом.
   – Ты задумал что-то совсем уж хитрое.
   – Очень, – признался я. – Приезжаю – и сразу в постель, а ты меня чешешь долго и старательно.
   – Ты что, шелудивый?
   – Еще какой, – согласился я. – Если это в моих интересах.
   – А что в твоих интересах?
   – Я неизменен, – сказал я, – как Большой Хребет. Благополучие Варт Генца – вот моя цель и неусыпная забота! А ты в моей постели как бы подтверждение, что я тот, кого Фальстронг хотел бы видеть своим сыном… Кстати, что скажешь о сэре Торстейне?
   Она лукаво прищурилась.
   – Думаю, знаешь о нем не меньше, чем я.
   – Меньше-меньше, – заверил я. – Поговаривают, что, если бы он вступил в борьбу за трон, сумел бы оттеснить этих троих претендентов.
   – У него меньше земель, – напомнила она, – чем у Хродульфа.
   – Хродульфу почти все досталось от отца, – возразил я, – а тому от деда, а Торстейн начал с нуля, сам все строил и приобретал. И дружина его закалилась в набегах на Скарлянды и Гиксию.
   – Вот видишь, – сказала она, – знаешь… Но ты прав, он выставит самое большое войско, так как рисковать любит и умеет, амбиции у него ой-ой-ой. Вторым будет Хенгест, он и сам любит воевать, и дружина всегда готова к набегам, а еще он уязвлен, что по знатности отстает от всех соперников на трон, потому будет стараться еще как. У Леофрига самая крупная дружина в королевстве, но разбросана по его многочисленным землям, особой доблестью не отмечена…
   – Значит, – сказал я, – тоже захочет себя показать?
   – Возможно, – согласилась она, – хотя кто знает. Ну, а Меревальд, самый непонятный, у него только десяток людей в охране и свите, он действует разумными переговорами… Этот, возможно, вообще не даст людей на войну, хотя ситуация необычная, случиться может всякое. Кроме того, ты сильно раззадорил все рыцарство! Уже сейчас наверняка многие начинают сбиваться в отряды. Например, лорды северных земель королевства, они всегда отличались…
   Я слушал ее щебечущий голос, женщины его вырабатывают годами, мужчинам такое чириканье нравится. Если в их слова не вслушиваться, то и Вирландина покажется такой же беззаботной и созданной только для мужских утех, однако картину рисует яркую и точную, оценку дает верную, а когда перешла к деталям, то с изумительной скрупулезностью перечислила, у какого лорда сколько людей и какое у них вооружение, какова выучка, в каком состоянии замок, сможет ли оплачивать усиленную дружину долгое время, насколько устойчив в обещаниях, какой кодекс верности, насколько лоялен, амбициозен, решителен, домосед или авантюрист, в каких случаях чего ожидать…
   Вместо обычного солидного завтрака я быстро проглотил бутерброд с ветчиной, Вирландина тоже отведала дивных деликатесов с радостью, запил большой чашкой крепкого кофе, горячая кровь пробежала по жилам, и я ощутил себя готовым для великих и не очень дел.
   В нижнем зале длинноволосый и пышно разодетый малый, похожий на попугая в свадебном наряде, объясняет двум типам с лютнями, как пользоваться струнами.
   Он оглянулся на звон моих рыцарских шпор, я узнал Чувствия, которого послал в Варт Генц с важной ответственной миссией внедрения в сознание народа новых идеологических мотивов через патриотические песни.
   Он почтительно склонился.
   – Ваше высочество!
   – Как успехи? – спросил я таинственным голосом.
   Он тоже понизил голос, глаза вспыхнули, словно факелы.
   – Вы были правы, – сказал он задыхающимся голосом, – ваше высочество…
   – Я всегда прав, – ответил я скромно, – за исключением случаев, когда ошибаюсь. Песни прошли как?
   – Победно, – заверил он, – по всему королевству!.. Распевают даже те, кому я их не передавал.
   – Отлично!
   – Стоит одному спеть, – сказал он счастливо, – как все запоминают и продолжают уже сами!
   – Прекрасно, – сказал я с удовлетворением. – Что и требовалось. Идеологическая обработка населения в правильном направлении воспитания нужного королевству патриотизма и бездумной жертвенности во имя. Как-то так. А каковы твои планы сейчас?
   Он напыжился, я запоздало ощутил, что допустил ошибку, творческого человека нельзя спрашивать о таком, щас закроет глаза и начнет токовать о вдохновении, он в самом деле заговорил важно и прочувственно:
   – После той победной песни я решил положить на музыку…
   Я сказал со вздохом:
   – Правда? Жаль, ты такой талантливый музыкант!
   – Э-э… ваше высочество…
   Я всмотрелся в его непонимающее лицо, хлопнул себя по лбу.
   – Да это я одновременно думаю тремя невидимыми головами, вот иногда и заговариваюсь. Горе от ума, как сказал один… В общем, скоро я что-нить еще подкину. А что эти сработали, я вижу по мордам и лицам подотчетного мне населения. Теперь надо еще пару песен, выслушав которые все сильные мужчины возьмут в руки оружие и пойдут на защиту отечества в неведомые края навстречу Мунтвигу.
   Он перевел дыхание, поднял на меня взгляд не таких уж и тупых, как обычно у поэтов, глаз.
   – Да понял я, понял… Знал бы раньше! А то я так распинался, заставлял всех своих друзей петь о великом и благородном Сулле, что взял власть, навел порядок, а потом снял с себя корону и ушел цветочки выращивать!
   – А что, – поинтересовался я, – ты свое мнение о Сулле переменил?
   – А вот не переменил, – ответил он с вызовом. – Весьма благородный поступок! Но ведь вы заранее знали, что, взяв власть, как Сулла, уже никакому сенату не отдадите? И цветочки выращивать не пойдете?
   – Тихо-тихо, – сказал я, посмотрел по сторонам. – Не забегай вперед. Конечно, если уж правду, хотя зачем поэтам грубая и неприкрытая правда?.. знал.
   Он проговорил тихо, широко распахивая невинные пропитые глаза:
   – Тогда… почему?
   – В списке, – сказал я, – который составил Сулла для казни, был молодой аристократ по имени Гай Юлий Цезарь. Родня Цезаря умоляла пощадить молодого парня, и Сулла, сжалившись, вычеркнул имя Цезаря, но сказал, что он опасен для Римской республики и еще натворит дел. Когда Цезарь возмужал и стал видным полководцем, он совершил переворот в Риме, так как Рим снова начал потихоньку гнить. Цезарь стал первым императором, а еще он как-то сказал, что Сулла был не прав, нельзя было уходить выращивать цветочки, Риму нужна твердая рука. Так вот, Цезарь для Рима дал новую жизнь, возвеличил его, укрепил и вообще сделал лучшим и красивейшим городом мира. Понимаешь, к чему я веду?
   Он боязливо посмотрел по сторонам, поднял на меня встревоженный взгляд. Я смотрел на него жестко и твердо.
   – Даже боюсь понимать, – прошептал он после тягостного молчания.
   – Почему?
   – Вы сказали, – проговорил он тихонько, – ваш Цезарь стал императором?
   Я развел руками.
   – Пришлось. Римская республика прогнила и медленно разрушалась. Он просто постарался ее спасти.
   – Как и Сулла?
   – Сулла сделал ошибку, – повторил я. – Своей чисткой врагов народа он лишь отсрочил гибель республики. А вот если бы остался диктатором… Но он увильнул, это тяжелое решение пришлось принять Цезарю.
   Он смотрел на меня почти с ужасом.
   – Господи, – прошептали его губы, – так вот что вам предстоит… Нет, всем нам!
   Я скривился, но сказал терпеливо:
   – Ты сказал абсолютно верно, «предстоит». Я к этому не рвался, но понимаю, что на данном этапе нужна твердая конституционная власть, полная демократия, для чего власть должна быть авторитарной в моих передних руках. Я поведу народы к счастью, хотят они этого или не хотят, и начнем строить Царство Небесное на земле, тем самым очистив ее от греховности.
   Он отшатнулся.
   – Господи!
   – Помни, – сказал я наставительно, – расцвет высокой культуры возможен только в крепких авторитарных государствах. Все великие произведения искусства, архитектуры и прочие излишества создавались при диктатурах. Потому ты должен быть заинтересован в крепкой власти. Иди и твори во славу и во имя!
   В нижнем зале меня встретил Фридрих Геббель, неизменно важный и породистый, в черной одежде, но настолько расшитой золотом, что даже массивная золотая цепь сенешаля на груди теряется.
   Он поклонился и уставился в меня непроницаемыми глазами.
   – Лорд Малой печати, – произнес я.
   – Ваше высочество…
   – Народ собирается?
   – Уже собрался. Слышите?
   Из-за плотно закрытых дверей большого королевского зала доносится мощный глухой шум, напоминающий рокот морского прибоя на скалистом берегу.
   – Ого, – сказал я. – Это весьма, да-да, весьма. Что ж, с Богом, укрепившись сердцем и не вздрагивая фибрами… вперед, Ричард!
   Двое слуг в церемониальной одежде медленно и торжественно распахнули обе створки гигантских дверей, так принято по моему статусу, хотя я один.

Глава 11

   Зал открылся роскошный, под дальней стеной два кресла, широкий проход к ним, по обе стороны все придворные дамы в два ряда, а за ними мужчины.
   В Сен-Мари женщины выстраиваются лицом к проходу и плечом друг к другу, а здесь все повернуты в сторону распахиваемых дверей, и, когда я вошел в зал, стараясь двигаться величаво медленно, ближайшие дамы начали грациозно приседать, придерживая края платья и растопырив в стороны. Почти у всех они вверху заканчиваются неким подобием воротника, так что никакого разглядывания вторичных половых, что доставляет удовольствие в Турнедо и особенно в Сен-Мари.
   Я двигался по направлению к креслам, а по рядам с обеих сторон идет эдакая мягкая волна, когда женщины почтительно приседают, отсчитывая какое-то количество шагов до меня, хотя для некоторых дур такие расчеты сложноваты, они опускаются в женском поклоне чуть раньше или чуть позже, но это мелкие шероховатости, а так весьма впечатляет. Даже интереснее, когда приседают не все разом во всем зале, как в Геннегау, а вот так, музыкальной волной.
   Вирландина уже среди придворных дам, я подал ей руку, она медленно приняла, я церемонно отвел ее к тронам, но сперва усадил ее в кресло справа, подошел к своему, но не сел, а повернулся лицом к залу и некоторое время созерцал его надменно и царственно.
   Все стоят, за исключением герцогов Варвика Эрлихсгаузена, князя Стоунбернского, властелина Реверенда и Амберконта, и Гордона Майкла Вульворта, у этого титулов еще больше, им даровано право не вставать, когда входит король.
   На меня смотрят неотрывно и с ожиданием. Справа от Вирландины встали ее фрейлины, слева от меня Фридрих Геббель, Джонатан Ферджехейм и Клифтон Джонс.
   Я, выждав минуту, опустился на трон, и по всему залу прокатилась волна шороха и шелеста платьев: усаживались в кресла те, кто имеет на это право, на табуретки те, кто имеет право на табуретки, остальные остались стоять.
   Я отсчитал еще несколько тактов и величественно взмахнул дланью, даже не взмахнул, а чуть повел пальцами в воздухе, и сверху сразу же зазвучала сладкая приторная музыка, почти церковная, но здесь это ближе к танцевальной.
   Я снова поднялся, и тут же встали все, кто не отрывает от меня взгляда, даже герцоги Варвик Эрлихсгаузен и Гордон Майкл Вульворт, я ведь не вошел, а уже здесь, и не подняться – высказать полнейшее неуважение, а в отношении короля или его заместителя – это бунт, мятеж.
   – У всех нас, – сказал я, – была ночь, чтобы обдумать все, связанное с угрозой со стороны Мунтвига. И определить свою позицию. Прошу вас, лорды, высказать свое мнение по ситуации.
   Я опустился на трон и величаво возложил руки на широкие подлокотники, пальцы мои достали там головы деревянных львов, но будет впечатление, что я сам положил им руки в пасти, что может быть расценено как дурной знак, и я слегка откинулся всем корпусом, вжимаясь в высокую прямую и такую неудобную спинку.
   Вирландина проговорила тихонько, едва двигая губами:
   – Прекрасный ход, ваше высочество…
   – В чем? – ответил я тихонько.
   – Все ждали, – ответила она с улыбкой, – что вы оставите это кресло пустым.
   – Как я мог?
   – Или посадите рядом герцогиню Миранду Гилфорд, – сказала она. – Это ее первый выход ко двору, посмотрите, как прелестна!.. Как бутон розы, что вот-вот распустится. Какое очарование невинной юности… Смотрите, как жадно смотрят на нее все мужчины.
   Я сказал тихонько:
   – Я не все, Вирландина. После этого совещания отбуду на войну, а это кресло остается за вами. Я уже отдал соответствующие указания сенешалю и моему секретарю.
   – Ваше высочество?
   – Вы знаете, – сказал я, – что нужно королевству, чтобы царили мир и спокойствие. Сейчас это самое главное. Обеспечьте мне надежный тыл. Все остальное я сделаю сам.
   В зале снова бурлили страсти, но теперь ближе к трону продвигались четыре четко очерченные группы. Я с чувством близкой неприятности узнал во главе одной гиганта Хенгеста Еафора, этот могучий лорд полностью оправдывает свое имя: могучий жеребец, высится над всеми, в плечах широк, лицо свирепое, а с ним такие же могучие рыцари из дружины.
   
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента