Гофман Эрнст Теодор Амадей
Выбор невесты

   Гофман Э.Т.А.
   Выбор невесты
   Перевод И. Татариновой
   История, в которой происходит много совершенно невероятных событий
   ГЛАВА ПЕРВАЯ,
   повествующая о невестах, свадьбах, правителях канцелярии, турнирах, процессах ведьм, колдунах и прочих занимательных предметах
   В ночь под осеннее равноденствие правитель канцелярии Тусман возвращался домой на Шпандауэрштрассе из кофейни, где он каждый вечер неукоснительно просиживал часок-другой. Во всех своих действиях правитель канцелярии соблюдал педантическую точность. У него вошло в привычку снимать сюртук и сапоги за то время, пока часы на колокольнях церквей пресвятой Девы Марии и св. Николая били одиннадцать, так чтобы с последним ударом успеть влезть в просторные туфли и натянуть на уши ночной колпак.
   Время уже приближалось к урочному часу, и Тусман, дабы и на сей раз не изменить своим привычкам, поспешал быстрым шагом (можно даже сказать, почти бегом) свернуть с Кенигсштрассе на Шпандауэрштрассе, но вдруг остановился как вкопанный, услышав поблизости какой-то необычный стук.
   При ярком свете фонарей он увидел под башней старой ратуши закутанного в темный плащ высокого сухощавого человека, который изо всех сил колотил в запертую на замок дверь лавки, принадлежащей купцу Варнацу, как известно, торгующему скобяным и прочим железным товаром. Не достучавшись, он отошел, тяжело вздохнул и посмотрел вверх на покосившиеся окна старой башни.
   - Вы, государь мой, вероятно, ошиблись дверью, - учтиво обратился к нему г-н Тусман. - Там, в башне, нет ни единой живой души и даже ни единого живого существа, ежели не считать крыс, мышей и нескольких сов. В случае, если вам желательно приобрести что-нибудь из тех превосходных железных или скобяных товаров, коими торгует господин Варнац, то придется уж вам потрудиться и завтра опять наведаться сюда.
   - Уважаемый господин Тусман...
   - Правитель канцелярии, и уже не первый год, - невольно перебил незнакомца Тусман, хоть он и был несколько озадачен тем обстоятельством, что незнакомец его знает. Но тот не обратил на его слова ни малейшего внимания и снова сказал:
   - Уважаемый господин Тусман, вы изволите ошибаться касательно моих намерений. Мне ни скобяных, ни прочих товаров не требуется, да и к господину Варнацу у меня никакого дела нет. Сегодня ночь под осеннее равноденствие, вот я и хочу увидеть невесту. Ее слуха уже коснулись мои томные вздохи и нетерпеливый стук, и сейчас она появится в окне.
   Глухой голос, каким были сказаны эти слова, звучал торжественно, даже таинственно, и у правителя канцелярии побежали по спине мурашки. С колокольни церкви пресвятой Девы Марии прозвучал первый удар, в то же мгновение что-то зазвенело и зашуршало и в окне на башне появилась женская фигура. Когда свет от фонарей упал на ее лицо, Тусман жалобно простонал: "Боже праведный, силы небесные, да что же это такое!"
   С последним ударом, то есть в ту самую минуту, когда Тусману полагалось бы натягивать ночной колпак, видение исчезло.
   Чудесное явление совсем вывело из равновесия правителя канцелярии. Он вздыхал, стонал и лепетал, не сводя глаз с окна: "Тусман, Тусман, правитель канцелярии, опомнись! Приди в себя, сердечный! Не дай дьяволу опутать тебя, душа моя!"
   - Вы как будто потрясены тем, что увидели, любезный господин Тусман? снова заговорил незнакомец. - Я просто хотел посмотреть на невесту, а вы как будто еще что-то увидели?
   - Очень, очень вас прошу, - пролепетал Тусман, - дозвольте мне именоваться, как то приличествует моему скромному званию: я правитель канцелярии и к тому же в данную минуту весьма смущенный, можно сказать, совсем растерявшийся. Покорнейше об этом прошу, милостивый государь, хоть сам я и не величаю вас согласно вашему чину, но, поверьте, только потому, что пребываю в полнейшей неизвестности касательно вашей уважаемой особы; впрочем, я готов называть вас господином тайным советником, ибо в нашем добром городе Берлине их развелось такое множество, что, именуя кого угодно этим почтенным званием, не рискуешь попасть впросак. Прошу вас, господин тайный советник, не извольте дольше держать меня в неведении, какую это невесту вы намеревались лицезреть здесь в такой неурочный час!
   - Странное у вас пристрастие к чинам и званиям, - сказал незнакомец, возвыся голос. - Ежели тайный советник тот, кто ведает разные тайны, да притом еще способен подать хороший совет, то я, пожалуй, могу с полным правом так называться. Мне очень удивительно, как это человек, столь начитанный в древних книгах и редких рукописях, как вы, господин правитель канцелярии, не знает, что ежели кто-нибудь сведущий - понимаете! - сведущий - в одиннадцать часов в ночь под осеннее равноденствие постучит здесь внизу в дверь или хотя бы в стену башни, то наверху в окне появится девушка, которой еще до весеннего равноденствия суждено стать счастливейшей невестой во всем Берлине.
   - Господин тайный советник! - воскликнул Тусман, словно чем-то неожиданно обрадованный и восхищенный. - Глубокоуважаемый господин тайный советник, неужели это правда?
   - Ну конечно, - ответил незнакомец. - Но чего это мы стоим здесь на улице? Вы уже пропустили привычный час отхода ко сну, так отправимся же прямехонько в новое питейное заведение на Александерплац. Там, если на то будет ваша воля, я расскажу подробнее о невесте, а вы снова обретете душевное равновесие, которое, ума не приложу почему, как будто совершенно утратили.
   Господин Тусман был весьма умеренным человеком. Как уже упомянуто, единственным развлечением, которое он себе дозволял, было посидеть часок-другой вечером в кофейне, просматривая за кружкой доброго пива политические листки и газеты или же усердно штудируя принесенные с собою книги. Вина он почти не потреблял, разве только по воскресным дням после проповеди заходил в погребок и выпивал стакан малаги, закусывая суха-(*212)риком. Ночные кутежи его пугали; поэтому тем более непонятно, как это он, не возразив ни слова, послушно пошел за незнакомцем, который большими, гулко отдававшимися в ночи шагами поспешил на Александерплац.
   В питейном доме за столиком сидел только один-единственный гость, перед которым стоял большой стакан, полный рейнского. Глубокие морщины на его лице свидетельствовали о преклонном возрасте. Взгляд у него был острый и колючий, а по длинной бороде можно было признать в нем еврея, оставшегося верным закону и старым обычаям. Одет он был чрезвычайно старомодно, приблизительно так, как ходили в тысяча семьсот двадцатом году, и, верно, поэтому казался выходцем из давно минувшей эпохи.
   Но еще более необычен по своему облику был незнакомец, которого Тусман повстречал на улице.
   Высокий, худой, но сильный, крепко сложенный и мускулистый человек, на вид лет сорока с лишним. Вероятно, прежде он был даже красив; большие глаза, с юношеским пылом сверкающие из-под густых черных бровей, высокий открытый лоб, орлиный нос, тонко очерченный рот, выступающий подбородок. Панталоны и сюртук были у него самого новейшего покроя, а воротник, плащ и берет соответствовали моде конца шестнадцатого столетия; однако не это выделяло его из сотни других людей: более всего поражал в незнакомце своеобразный взгляд, сверкавший словно из глубокой ночной тьмы, и глухой звук его голоса. Весь его облик, резко выделявший его среди современников, вселял странное, почти жуткое чувство во всякого, кто приближался к нему.
   Незнакомец, как давнишнему приятелю, кивнул старику, сидевшему за столом.
   - Ишь сколько времени прошло, пока нам опять довелось свидеться, - сказал он. - Все ли вы в добром здравии?
   - Как видите, жив, здоров, в нужную минуту на месте, и, ежели на то пойдет, спуску не дам!
   - Ну это мы еще увидим, это мы еще увидим, - громко смеясь, воскликнул незнакомец и заказал ожидавшему распоряжений слуге бутылку самого что ни на есть старого французского вина, какое имеется у них в погребе.
   - Любезный и почтеннейший господин тайный советник!.. - робко протянул Тусман.
   Но незнакомец быстро перебил его:
   - Бросьте всякие чины, любезный господин Тусман. Я не тайный советник и не правитель канцелярии, а всего-навсего художник, имеющий дело с благородными металлами и драгоценными камнями, и звать меня Леонгард.
   - А, так, значит, вы золотых дел мастер, ювелир, - пробормотал Тусман. Он подумал, что уже при первом взгляде на незнакомца в ярко освещенной зале должен был бы догадаться, что тот никак не может быть тайным советником, ибо носил плащ, воротник и берет старонемецкого фасона, кои у тайных советников не в ходу.
   Леонгард с Тусманом подсели к старику, который встретил их кислой миной.
   Леонгард усердно потчевал Тусмана, и после нескольких стаканов крепкого вина у того на бледных щеках выступил румянец; глядя в пространство и потягивая вино, он ухмылялся и добродушно посмеивался, словно воображение рисовало ему чрезвычайно приятные картины.
   - Ну а теперь скажите мне без утайки, любезный господин Тусман, - начал Леонгард, - почему вы так странно вели себя, когда в окне на башне явилась невеста, и чем теперь переполнена ваша душа? Мы с вами, хотите верьте, хотите нет, давнишние друзья-приятели, а этого старичка вам стесняться нечего.
   - Господи боже мой, - воскликнул правитель канцелярии, - господи боже мой, уважаемый господин профессор, - позвольте мне так величать вас: ведь вы, как я полагаю, очень искусный мастер, а раз так, с полным правом могли бы занять должность профессора в академии художеств. Итак, уважаемый господин профессор, могу ли я молчать? Что на сердце, то и на языке! Знайте же. Я, как говорят, нахожусь на жениховском положении и подумываю к весеннему равноденствию обзавестись счастливой женушкой. Ну как же было не затрепетать всеми жилочками, когда вы, уважаемый господин профессор, соблаговолили показать мне счастливую невесту.
   - Как, вы задумали жениться? - скрипучим хриплым голосом прервал Тусмана старик. - В ваши-то годы, да еще при такой образине, совсем как у павиана!
   Тусман так обомлел от неслыханной грубости старого еврея, что не мог произнести ни слова.
   - Не сердитесь на старика за резкое слово, дорогой господин Тусман, сказал Леонгард. - Он не хотел вас обидеть, как то могло показаться. Откровенно говоря, мне тоже думается, что вы несколько поздновато решили вступить в брак, ведь, на мой взгляд, вам должно быть под пятьдесят.
   - Девятого октября, в день святого Дионисия, мне исполняется сорок восемь лет, - видимо, задетый за живое, перебил его Тусман.
   - Хорошо, будь по-вашему, - согласился Леонгард.- Но тут играет роль не только возраст. До сих пор вы вели скромную, уединенную холостяцкую жизнь. Вам не приходилось иметь дело с женским полом, вы можете оказаться в беспомощном, в отчаянном положении.
   - Почему в беспомощном, почему в отчаянном положении? - перебил Тусман золотых дел мастера. - Вы, любезный господин профессор, верно считаете меня очень уж легкомысленным и неразумным, ежели полагаете, будто я способен действовать вслепую, необдуманно и безрассудно. Каждый свой шаг я здраво взвешиваю и всесторонне обсуждаю; поверьте, почувствовав, что я действительно уязвлен стрелой шаловливого бога любви, которого в древности именовали Купидоном, я сосредоточил все мои помыслы на одном: как подобающим образом приготовиться к своему новому положению? Неужели тот, кому предстоит трудный экзамен, не постарается тщательно изучить весь курс наук, из которых его будут спрашивать? Так вот, уважаемый господин профессор, мой брак - экзамен, к которому я подобающим образом готовлюсь, надеясь с честью выдержать испытание. Вот взгляните, государь мой, вот книжица, с коей я не расстаюсь с той минуты, как задумал полюбить и жениться, неустанно ее штудируя, - вот взгляните и убедитесь, что я приступаю к делу основательно и рассудительно и ни в коем случае не проявляю неопытности, хотя, не скрою, до сего дня с женским полом иметь дело мне не приходилось.
   С этими словами правитель канцелярии вытащил из кармана небольшую книжку, переплетенную в пергамент, и раскрыл ее на заглавном листе, на котором значилось:
   "Краткое руководство, как политичностью, умом и рассудительным поведением во всяком обществе принести пользу себе и другим. Переведено с латинского сочинения господина Томазиуса1 и весьма необходимо всем, кто почитает себя умным или хочет набраться ума, коим оно принесет немаловажную пользу. С приложением подробного оглавления. Франкфурт и Лейпциг. Издано у книгопродавца Иоганн Гроссен и сыновья, 1710".
   - Заметьте, - сказал Тусман со сладкой улыбочкой, - заметьте, чт`о наш уважаемый автор ясно говорит в параграфе шестом главы седьмой, трактующей исключительно о браке и мудрости отца семейства:
   "Прежде всего мой совет: не спешите. Жениться в зрелые года куда разумнее, ибо тогда человек уже умудрен опытом. Только развязные и коварные люди вступают в ранний брак, растрачивая тем самым свои физические и душевные силы. Мужчина в зрелых годах, конечно, не юноша, но молодость кончается только вместе с зрелыми годами".
   А что касается особы, намеченной в избранницы любви и в супруги, то об этом превосходный Томазиус говорит в параграфе девятом:
   "Во всем соблюдай золотую середину. Мой совет: не останавливать свой выбор ни на красавице, ни на некрасивой, ни на богатой, ни на бедной, ни на знатной, ни на худородной; выбирай себе ровню по рождению, и относительно всех прочих качеств тоже предпочтительно придерживаться золотой середины".
   Так я и поступил и, опять же следуя совету господина Томазиуса, изложенному в параграфе семнадцатом, с избранной мною приятной особой вступил в беседу не единожды, памятуя, что всякого легко провести, скрыв недостатки и прикинувшись добродетельной, а при частых беседах полное притворство невозможно.
   - Но, любезный господин Тусман, - возразил золотых дел мастер, - мне сдается, что именно для обхождения или, как вы изволили выразиться, для бесед с дамами необходимы опыт и навык, иначе тебя обведут вокруг пальца.
   - И тут меня выручает несравненный Томазиус, - ответил Тусман, - изрядно научая, как вести разумную и любезную беседу и как вставить к месту приятную шутку, особливо когда беседуешь с дамами. Однако шутливыми речами, говорит автор в главе пятой, пользоваться следует умеренно, как повару солью, а острыми словечками, как ружьем, не обращая их против других, а применяя для самозащиты, наподобие того как еж пускает в ход свои иглы. И притом разумному человеку не так за словами, сколько за выражением лица следить надле-(*215)жит, ибо то, что частенько утаивают речи, выдает лицо, и зарождению симпатии либо антипатии поведение, а не слова, споспешествует.
   - Я вижу, к вам никак не подступишься, - у вас на все есть ответы и отговорки. Готов побиться об заклад, что обходительностью вы вполне завоевали любовь вашей избранницы.
   - Памятуя совет Томазиуса, я усердствую, - сказал Тусман, - потому что почтительное, любезное обхождение и услужливость - естественное проявление любви, а, кроме того, естественный способ возбудить взаимность совершенно так же, как зевотой можно заразить целое общество. Впрочем, я не захожу слишком далеко и не преувеличиваю, не забывая, как тому учит Томазиус, что женщины не ангелы и не дьяволы, а обычные люди и как по телесным, так и по душевным своим свойствам по сравнению с нами создания слабые, чем и отличествуют от мужского пола.
   - Напасти на вас нет! - в сердцах крикнул старик. - Без умолку тут всякую чушь несете, все удовольствие мне отравили, а я-то собирался насладиться отдыхом после дневных трудов.
   - Молчать, старый! - прикрикнул на него золотых дел мастер. - Будьте довольны, что мы терпим ваше присутствие; такого грубияна давно бы пора вон вытолкать. Не обращайте внимания на старика, дражайший господин Тусман, и не смущайтесь. Вы привержены к старине, любите Томазиуса; а я иду еще дальше в глубь веков и ценю только ту эпоху, к которой, как вы должны были заметить, частично принадлежит мой наряд. Да, нынче уже не те времена, и чудеса в старой башне, свидетелем которых вы были сегодня, наследие той поры.
   - Что вы хотите сказать, дражайший господин профессор? - спросил Тусман.
   - Ну, видите ли, в ту пору в ратуше часто справлялись веселые свадьбы, продолжал золотых дел мастер. - А те свадьбы не чета нынешним. Да, тогда счастливые невесты частенько выглядывали из окон, и нельзя не назвать приятным фантомом воздушное видение, которое из далекого прошлого вещает о том, чему суждено свершиться в наши дни. Вообще должен сказать, что в ту пору наш Берлин был куда веселей и оживленнее, а теперь все делается по одному образцу, и среди такой скуки люди находят удовольствие даже в том, что ску-(*217)чают. Тогда задавались пиры, такие пиры, что теперь и не снятся. Вспомнить хотя бы торжественный и пышный прием, оказанный жителями Кельна в тысяча пятьсот восемьдесят первом году в воскресенье на крестопоклонной неделе курфюрсту Августу Саксонскому с супругой и сыном Христианом, когда навстречу им выехало верхами около ста дворян. А бюргеры обоих городов - Берлина и Кельна, включая и шпандауэцев, в полном вооружении выстроились шпалерами от Кепеникских ворот до самого замка. На следующий день состоялись пышные конные ристалища, в которых приняли участие многие рыцари во главе с курфюрстом Саксонским и графом Постом Барбийским в золотых одеяниях и золотых высоких шлемах; оплечья, налокотники и наколенники изображали золотые львиные головы, а ноги и руки, облаченные в шелк телесного цвета, казались обнаженными, как у языческих воинов на наших картинах. В золоченом ноевом ковчеге были спрятаны певцы и музыканты, а наверху поместили одетого в телесного цвета шелк маленького мальчика с крылышками, колчаном, луком и повязкой на глазах, как изображают Купидона. Два других мальчика в пышных одеяниях из белых страусовых перьев, с позолоченными глазами и клювами изображали голубков и везли ковчег, из которого каждый раз, как курфюрст пускал коня и попадал в цель, раздавалась музыка. Затем из ковчега выпустили нескольких голубей; один из них сел на высокую соболью шапку нашего всемилостивейшего повелителя курфюрста, захлопал крыльями и пропел итальянскую арию весьма приятно и куда лучше, чем семьдесят лет спустя ее певал наш придворный певец Бернгард Пасквино Гроссо из Мантуи, но все же не так очаровательно, как в наши дни поют оперные певицы, кои, надо сознаться, исполняют свои арии в гораздо более удобном положении, чем тот голубок. Затем был пеший турнир, на котором курфюрст Саксонский и граф Барбийский появились в ладье, задрапированной желтыми и черными полотнищами, с парусом из золотой тафты. Позади курфюрста сидел тот самый мальчик, что накануне изображал Купидона. Теперь он был с длинной седой бородой, в пестром балахоне и в остроконечной черно-желтой шляпе. А вокруг ладьи плясали и прыгали многие благородные господа с рыбьими хвостами и головами, переряженные в лососей, сельдей и прочий веселый рыбий народ, что представляло весьма приятное зрелище.
   Вечером в десятом часу жгли сопровождавшийся немолчной пальбой великолепный фейерверк в виде четырехугольной крепости с ландскнехтами; солдаты непрестанно палили, кололи, рубили, потешая народ своим дурачеством; с треском и блеском взлетали в небо до тысячи ракет - огненные кони, люди, редкостные птицы и всякие звери. Фейерверк продолжался не менее двух часов. Во время рассказа золотых дел мастера правитель канцелярии проявлял все знаки живейшего интереса и полного удовольствия. Он поддакивал тоненьким голоском: "Ишь ты... да... вот это так" - ухмылялся, потирал руки, ерзал на стуле и пропускал рюмку за рюмкой.
   - Многоуважаемый господин профессор! - воскликнул он наконец фальцетом, что было у него признаком величайшей радости, - многоуважаемый и дорогой господин профессор, вы так живо рассказываете, что можно подумать, будто вы собственными глазами видали все это великолепие.
   - Ну, а почему бы мне не видеть этого собственными глазами?
   Тусман, не уразумев смысла этих странных слов, уже хотел попросить разъяснения, но тут к ювелиру обратился ворчливый старик:
   - Смотрите не забудьте самые пышные празднества, которыми радовали берлинцев в те лучшие времена, что вы так превозносите. Тогда на площади Нового рынка дымились костры и лилась кровь ни в чем не повинных жертв, которые под ужаснейшей пыткой признавались во всем, что только могли изобрести глупость и изуверство!
   - Вы, милостивый государь, вероятно, разумеете постыдные процессы ведьм и колдунов, которые бывали в старину, - вмешался в разговор господин Тусман. Да, это, конечно, большое зло, но наш просвещенный век положил ему конец.
   Ювелир бросал странные взгляды то на старика, то на Тусмана и наконец с таинственной усмешкой спросил последнего:
   - Слыхали вы историю, случившуюся в тысяча пятьсот семьдесят втором году с евреем Липпольдом, чеканщиком монет?
   Не успел Тусман ответить, как золотых дел мастер уже снова заговорил:
   - Еврея Липпольда обвинили в подлом мошенничестве и гнусном плутовстве, хотя он пользовался доверием курфюрста, был поставлен во главе всего монетного дела и, когда случалась нужда в деньгах, выручал крупными суммами. То ли он сумел оправдаться, то ли он располагал иными средствами обелить себя в глазах курфюрста, или же, как тогда выражались, дал умыться с серебра тем, к кому государь приклонял слух, словом, Липпольда за отсутствием вины собирались отпустить; надзор за его домиком на Штралауэрштрассе был поручен бюргерам. Тут случилось ему повздорить с женой, и в сердцах она крикнула: "Ты бы уже давно был покойником, ежели бы наш всемилостивейший курфюрст знал, какой ты подлый плут и для каких мошеннических проделок прибегаешь к колдовской книге!" Эти слова донесли курфюрсту, и тот повелел тщательно обыскать дом Липпольда на предмет колдовской книги, которую в конце концов и нашли, и, прочитав ее, люди сведущие уразумели все его плутни. При помощи черной магии Липпольд собирался околдовать курфюрста и завладеть его землей, и только благодаря своему благочестию курфюрст спасся от дьявольских козней. Липпольда казнили на Новом рынке, но в ту минуту, когда пламя поглотило его вместе с колдовской книгой, из-под помоста вылезла большущая мышь и бросилась в огонь. Многие люди сочли эту мышь за нечистого, помогавшего Липпольду в его колдовских делах.
   Во время рассказа золотых дел мастера старик оперся локтями о стол и, закрыв лицо руками, стенал и вздыхал, словно от невыносимой муки.
   А господин Тусман, наоборот, казалось, не очень-то вникал в слова ювелира. Он был чрезвычайно весел и занят совсем иными мыслями. Когда золотых дел мастер окончил рассказ, он спросил сюсюкающим голоском, сладко ухмыляясь:
   - Скажите же мне, дражайший и почтеннейший господин профессор, так там в окне на башне старой ратуши действительно была девица Альбертина Фосвинкель, это она глядела сверху на нас своими пленительными очами?
   - Что! - завопил золотых дел мастер. - При чем тут Альбертина Фосвинкель?
   - Господи боже мой, она ведь и есть та очаровательная особа, которую я решил полюбить и взять в супруги, - пролепетал в смущении Тусман.
   - Сударь, - набросился на него золотых дел мастер, побагровев и гневно сверкая глазами, - сударь, в вас, должно быть, вселился бес, либо вы окончательно спятили! Вы хотите взять в супруги юную красавицу Альбертину Фосвинкель? Вы, несчастный старый педант! Да вы со всей вашей школярской премудростью и почерпнутым у Томазиуса политичным обхождением не видите дальше своего носа! Вы эти мысли бросьте, не то смотрите, как бы еще сегодняшней ночью вам не свернуть себе шею. Правитель канцелярии был смирный, миролюбивый, скажем больше, робкий человек, он никому не мог сказать резкого слова, даже если его заденут. Но речь золотых дел мастера показалась ему, верно, уж очень обидной, да к тому же еще он выпил крепкого вина больше обычного; поэтому он обозлился, как ни разу в жизни, вскочил со стула и взвизгнул:
   - Не знаю, что и думать о вас, неизвестный мне господин золотых дел мастер, кто дал вам право так со мной разговаривать? Сдается мне, что вы морочите меня всякими глупыми фокусами, а сами задумали полюбить девицу Альбертину Фосвинкель, вы сняли ее портрет на стекло и с помощью волшебного фонаря, под полой вашего плаща спрятанного, показали мне у ратуши изображение сей приятной особы! Я, сударь мой, тоже в таких делах сведущ, и не по адресу вы обращаетесь, ежели полагаете запугать меня вашими фокусами и грубиянством!
   - Берегитесь, берегитесь, Тусман, - спокойно и с какой-то странной усмешкой остановил его золотых дел мастер, - вы сейчас имеете дело с мудреными людьми.
   И в то же мгновение вместо золотых дел мастера на господина Тусмана глянула, скаля зубы, мерзкая лисья морда, и, охваченный беспредельным страхом, Тусман повалился на стул.
   Старика, казалось, ни капли не удивило превращение золотых дел мастера, наоборот, он вдруг повеселел и, смеясь, вскликнул:
   - Ишь ты, как распотешил, только этакими фокусами не прокормишься, я знаю почище и могу проделать штучки, тебе, Леонгард, недоступные.
   - Ну, покажи нам свое умение, - сказал золотых дел мастер, снова принявший человеческий облик и спокойно севший за стол, - покажи!
   Старик достал из кармана большую черную редьку, тщательно очистил ее ножичком, который вытащил из того же кармана, и, нарезав тоненькими ломтиками, разложил на столе.
   Затем он принялся колотить кулаком по ломтикам редьки, и оттуда при каждом ударе со звоном выскакивала новенькая блестящая золотая монета, которую он тут же подхватывал и бросал ювелиру. Но как только тот ловил монету, она с треском рассыпалась на тысячу искр. Старика это, как видно, злило, все быстрей и крепче ударял он по ломтикам редьки, и все с большим треском рассыпались они в руках золотых дел мастера.