Диана издала горький смешок:
   – Все та же соломинка в чужом глазу…
   – О чем ты?
   – Это камень в твой огород.
   Они снова замолчали. В темноте тихо шелестела листва. Сибилла нервно поправляла ладонью волосы.
   – Ты слишком далеко зашла, моя дорогая, – жестким тоном произнесла она. – Будь любезна объясниться.
   У Дианы закружилась голова. Сейчас ее прошлое наконец-то выплывет на свет божий.
   – Я нахожусь в таком состоянии из-за тебя, – выдохнула она. – Из-за твоего эгоизма и полного равнодушия ко всему, что не касается тебя лично…
   – Как ты можешь бросаться подобными обвинениями? Я воспитала тебя одна и…
   – Я говорю о твоей истинной сущности, а не о той роли, что ты играешь на публике.
   – Да что ты знаешь о моей, как ты выразилась, «истинной сущности»?
   Диане казалось, что она идет по раскаленной проволоке.
   – Я могу доказать свои слова…
   Стоп. Сигнал опасности. Голос Сибиллы дрогнул:
   – До… доказать? Как доказать?
   Диана перевела дыхание и заговорила – медленно, чеканя каждый слог:
   – Свадьба Изабель Ибер, июнь восемьдесят третьего. Тогда-то все и случилось.
   – Я ничего не понимаю. О чем ты говоришь?
   – А ты не помнишь? Ничего удивительного. Мы целый месяц готовились, только о том и говорили, но не успели прийти, как ты куда-то исчезла. Оставила меня одну, в моем дурацком девичьем платье, в дурацких девичьих туфельках, с дурацкими девичьими иллюзиями.
   Сибилла выглядела изумленной:
   – Я едва помню ту историю…
   Внутри у Дианы что-то сломалось. Она почувствовала подступающие к глазам слезы, но справилась с собой:
   – Ты бросила меня, мама. Ушла с каким-то мужиком…
   – С Шарлем. Мы в тот вечер познакомились. – Сибилла снова повысила голос: – По-твоему, я должна была вечно жертвовать ради тебя своей личной жизнью?
   Диана упрямо повторила:
   – Ты меня бросила. Просто-напросто бросила! Мгновение Сибилла пребывала в нерешительности, потом подошла, раскрыв дочери объятия.
   – Послушай… – произнесла она совсем другим тоном. – Прости, если я тогда тебя обидела. Я…
   Диана резко отпрянула назад:
   – Не прикасайся ко мне. Никто не смеет меня трогать.
   В это мгновение она поняла, что ни за что на свете не расскажет матери правду, и приказала:
   – Забудь все, что я говорила.
   Она чувствовала себя твердой как сталь, окруженной силовым защитным полем. Это была единственная польза, которую она извлекла из случившейся с ней трагедии: печаль и страх сублимировались в ледяную ярость и самообладание. Диана кивнула на отделение детской хирургии – окна реанимации слабо светились:
   – Если ты сохранила способность плакать, прибереги слезы для него.
   Она развернулась на каблуках и пошла прочь. Шелест листвы окутал ее погребальным покровом.

10

   Шли дни, проходили ночи.
   Диана перестала их считать. Ритм ее жизни отмеряли тревожные сигналы в палате реанимации. За время, прошедшее после их с Сибиллой стычки в парке, Люсьен перенес четыре мидриаза. Четырежды зрачки ребенка расширялись и застывали, предвещая неминуемый конец. В момент каждого кризиса врачи через дренажные трубки откачивали несколько миллилитров спинномозговой жидкости, помогая мозгу выжить. Пока что им удавалось избежать худшего.
   Она жила, обратившись в слух, ловя каждое слово докторов, истолковывая каждый взгляд, любую едва заметную модуляцию голоса, и люто ненавидела себя за эту зависимость. Вопросы бились в ее мозгу, терзали, как непрекращающаяся пытка. Диана спала урывками и так устала, что моментами даже не осознавала, бодрствует она или видит кошмарный сон. Состояние ее здоровья стремительно ухудшалось, но она по-прежнему отказывалась принимать какие бы то ни было лекарства. По сути дела, это умерщвление плоти одурманивало ее, оглушало на манер религиозного транса, позволяя не смотреть в лицо страшной правде: надеяться было не на что. Жизнь в Люсьене поддерживали только бесчувственные приборы и медицинские технологии.
   Чтобы оборвать тонкую ниточку, достаточно просто нажать на кнопку.
   В тот день, часа в три, Диану подвел ее собственный организм. Она потеряла сознание на лестнице педиатрического отделения и пересчитала спиной целый марш ступеней. Эрик Дагер ввел ей внутривенно глюкозу, после чего приказал поехать домой и поспать.
   Вечером, около десяти, Диана вернулась в отделение – закусившая удила, разъяренная, больная, но живая. Ее одолевало смутное предчувствие: ждать осталось недолго. Диане казалось, что каждая деталь подтверждает эту страшную истину. В здании было очень душно. На первом этаже слабо мерцали лампы дневного света. Она поймала взгляд проходившего мимо санитара, и он показался ей уклончивым. Повсюду дурные предзнаменования: смерть совсем близко, дышит ей в спину.
   Войдя в холл третьего этажа, Диана увидела Дагера и поняла, что интуиция ее не обманула. Врач направился к ней. Диана замерла на месте:
   – Что происходит?
   Не отвечая, хирург взял ее за руку и повел к прикрепленным к стене сиденьям:
   – Присядьте, прошу вас.
   Она рухнула на сиденье и пробормотала помертвевшими губами:
   – Что происходит? Он не… не…
   Эрик Дагер опустился на корточки, чтобы видеть лицо Дианы.
   – Успокойтесь.
   Она смотрела на врача – и не видела его. Она вообще ничего не видела, кроме разверзшейся перед ней бездны небытия. Это было не видение, но скорее отсутствие его, она понимала, что всякая перспектива отсутствует. Впервые в жизни Диана зависла во времени, не в силах представить себе следующее мгновение своей жизни. А значит, оно уже принадлежало смерти.
   – Посмотрите на меня, Диана.
   Она сконцентрировала взгляд на костлявом лице хирурга. Глаза по-прежнему ничего не видели. Разум больше не анализировал воспринимаемую сетчаткой картинку. Врач схватил ее за запястья. Диана не сопротивлялась – у нее не осталось сил на фобии. Эрик проговорил тихим голосом:
   – За то время, что вас не было, Люсьен пережил два новых мидриаза. За четыре часа.
   Диана окаменела от ужаса. Помолчав минуту, хирург добавил:
   – Мне очень жаль.
   На этот раз ей удалось увидеть Дагера сквозь застившую глаза пелену гнева.
   – Но он ведь пока не умер?
   – Вы не понимаете. У Люсьена шесть раз наблюдались симптомы гибели мозга. Он просто не сможет прийти в сознание. Далее если предположить, что произойдет чудо и у Люсьена появятся признаки пробуждения сознания, последствия будут слишком тяжелыми. Мозг мальчика не мог не пострадать, понимаете? Вы ведь не хотите, чтобы ваш сын жил как овощ?
   Несколько секунд Диана молча смотрела на Дагера. Красота доктора внезапно потрясла ее. Она спросила срывающимся от гнева голосом:
   – Вы хотите, чтобы он умер, да?
   Врач встал. Его била дрожь:
   – Вы не смеете так со мной говорить, Диана! Только не со мной. Я каждый день и каждую ночь сражаюсь, чтобы вытащить этих детей. Я на стороне жизни. – Он кивнул на стеклянный коридор за своей спиной. – Все мы здесь воюем за жизнь! Не зовите смерть в наши ряды.
   Диана откинула голову назад и закрыла глаза. Ударилась затылком об стену. Раз, другой, третий. Ей было жарко, она задыхалась. Белый электрический свет обжигал глаза сквозь веки. Диана чувствовала, что ее тело рассыпается, превращается в страшную черную дыру, хороня под обломками рассудок.
   И все-таки ей удалось сделать над собой последнее усилие и подняться. Ничего не сказав Эрику, она схватила сумку и ринулась к реанимационному блоку.
   Здесь спасают маленькие неподвижные тела.
   Через застекленную дверь Диана увидела, что ни врачей, ни сестер поблизости нет, и проскользнула в палату Люсьена.
   Она сорвала с себя очки, упала на колени, уткнулась лицом в изножье кровати и разрыдалась. Горькие, безутешные слезы полились из ее глаз впервые со дня аварии. Ее мышцы, ее нервы наконец расслабились. Диана вздрагивала от рыданий, физически задыхалась от горя, но чувствовала облегчение, даже глухую радость: в сердце распускался ядовитый цветок, предвещая последнее упокоение.
   Она знала, что не переживет смерти Люсьена. Этот ребенок был ее последним шансом. Если его не станет, Диана не будет цепляться за жизнь. Сойдет с ума. Умрет.
   Внезапно она почувствовала чье-то присутствие и начала вглядываться в темноту мокрыми от слез глазами. Без очков Диана ничего не видела, но была уверена: там кто-то прячется.
   Незнакомый голос мягко произнес:
   – Я могу кое-что для вас сделать.

11

   Диана вытерла глаза рукавом и надела очки. В нескольких метрах от нее кто-то стоял. Она поняла, что незнакомец уже находился в палате, когда она вошла. Диана постаралась взять себя в руки.
   Мужчина подошел ближе. Это был настоящий великан, под два метра ростом, в белом халате. Толстую шею венчала крупная голова с седой шевелюрой. Слабый свет из коридора на какой-то миг упал ему на лицо. Оно было багровым, черты расплылись, как у древней статуи, ресницы длинные и загнутые. От него исходило благодушие. Мужчина повторил:
   – Я могу кое-что сделать. – Он повернулся к кровати, на которой лежал Люсьен. – Для него.
   Голос прозвучал очень мягко и спокойно. Диана расслышала легкий акцент и несколько секунд пыталась справиться с удивлением. Она заметила бейджик с фамилией.
   – Вы… вы работаете в больнице?
   Мужчина сделал к ней еще один шаг. Несмотря на свою массивность, двигался он совершенно бесшумно.
   – Меня зовут Рольф фон Кейн. Я главный анестезиолог берлинской детской больницы «Шарите». Мы с доктором Дагером руководим французско-немецкой исследовательской программой.
   Его французский был тягучим и гладким, как обкатанный морем чертов палец. Диана поднялась, придвинула к себе единственный стул и присела на краешек, бросив взгляд в приоткрытую дверь. В коридоре ни души.
   – Что… что вы здесь делаете? – спросила она. – Что вы делаете в этой палате?
   Немец ответил не сразу. Диане показалось, что он раздумывает, взвешивает каждое слово:
   – Сегодня вечером врачи сообщили, что в состоянии вашего сына произошли изменения. Я видел результаты обследований. – Он сделал паузу: – Полагаю, вас предупредили… С точки зрения западной медицины, надежды больше нет.
   – Западной медицины?
   Диана сразу пожалела о заданном вопросе. Слишком уж стремительно она заглотнула наживку. Немец продолжил:
   – Мы можем попробовать другую технику.
   – Какую именно?
   – Акупунктуру.
   – Убирайтесь, – сквозь зубы прошипела Диана. – Я не настолько легковерна. Черт, лучше уйдите сами, пока я вас не вышвырнула.
   Анестезиолог стоял неподвижно, выделяясь на фоне стеклянной перегородки, как дольменный камень.
   – Я в трудном положении, мадам, – едва слышно произнес он. – У меня нет времени на убеждения. Но у вашего сына времени осталось еще меньше…
   Диана уловила в голосе странного немца неподдельное волнение.
   Она была потрясена: этот человек первым, без малейшей запинки, без тени снисходительности, назвал Люсьена ее сыном.
   – Вы знаете, от чего страдает ваш сын, так ведь?
   Диана опустила голову.
   – От притоков крови, которые… – помертвевшим голосом произнесла она.
   – …перекрывают доступ кислорода в мозг. Все верно. Но что провоцирует приток крови?
   – Это следствие удара. Мы попали в аварию. Все дело в гематоме…
   – Верно. Но какова глубинная причина? Что за механизм управляет током крови? Какая сила выбрасывает гемоглобин в направлении мозга?
   Диана не ответила. Фон Кейн наклонился к ней:
   – А что, если я скажу вам, что могу воздействовать на сам этот ток? Что способен уменьшить давление?
   Диана решила положить конец этой муке.
   – Послушайте… – Она из последних сил старалась сохранять спокойствие. – Вами наверняка движут добрые намерения, но моего сына в этой больнице лечили лучшие врачи. И я не знаю, что еще…
   – Эрик Дагер занимается механическими функциями человеческого организма. Я же могу воздействовать на энергию, питающую эти механизмы, и ослабить давление силы, качающей кровь вашего сына и постепенно его убивающей.
   – Что за небылицы вы плетете…
   – Да выслушайте же меня!
   Крик анестезиолога заставил Диану вздрогнуть. Она бросила взгляд в коридор: никого. Этаж никогда еще не выглядел таким пустынным и тихим. Внезапно ее охватил смутный страх. Немец продолжил, понизив голос:
   – Когда вы смотрите на реку, то видите воду, пену, водоросли в волнах, но главное остается скрытым от ваших глаз: течение, движение, жизнь водного потока… Кто возьмет на себя смелость утверждать, что человеческое тело функционирует иначе? Кто решится отрицать, что сложной системой кровообращения, сердечной деятельностью и химическими реакциями управляет один-единственный ток: жизненная энергия?
   Диана качала головой, не находя в себе сил согласиться с его доводами. Он приблизился к ней почти вплотную, и их диалог обрел исповедальную тональность.
   – У всех рек есть начало – невидимые взгляду подземные источники. Человеческая жизнь тоже имеет свои тайные истоки, свои горизонты грунтовых вод. Современная наука ничего не знает о глубинной географии нашего тела.
   Диана сидела неподвижно, отодвинувшись в тень. Фон Кейн не мог знать, что она уже слышала рассуждения о жизненной энергии чи, инъ, ян и других благоглупостях от учителей, наставлявших ее в искусстве борьбы Вин-Чун! Но она не приняла новую веру, полагая, что ее собственные победы на татами опровергают их теории: чемпионкой по шаолиньскому боксу можно стать и без этого. Голос немца проникал в ее сознание;
   – Акупунктура – часть традиционной китайской медицины. Ей много тысяч лет, и в основе ее не слепые верования, а результаты и опыт. Это самая эмпирическая медицина на свете, ведь никто так и не сумел объяснить, как и почему она действует. Акупунктура воздействует непосредственно на сети нашего жизненного источника, мы называем их меридианами. Умоляю вас, мадам, доверьтесь мне: я могу снять отек мозга, убивающий вашего сына, умерив приток крови!
   Диана взглянула на тело Люсьена. Ее маленький мальчик был укутан в бинты, загипсован и подсоединен проводами к враждебной в своей сложности аппаратуре, больше всего напоминавшей саркофаг. А фон Кейн продолжал нашептывать:
   – Время поджимает! Если не доверяете мне, поверьте в возможности человеческого организма. – Он выпрямился и повернулся к Люсьену. – Дайте ему все, что можете. Кто знает, как он отреагирует?
   Диана запустила пальцы во влажные от пота волосы. Все ее жизненные ориентиры и выстроенные в четкую систему знания разлетались в прах у нее в голове, как хрустальные бокалы под действием коварной звуковой волны.
   Когда в палате раздался какой-то глухой скрежет, Диана даже не сразу поняла, что так звучит ее собственный голос:
   – Действуйте, черт бы вас побрал! Пробуйте. Верните его к жизни!

12

   Когда раздался первый звонок, Диана поняла, что спит и видит сон. Ей снился немецкий врач. Он откидывал простыни, снимал с Люсьена бинты. Убирал провода, отключал электроды, вынимал руку из налокотника. Мальчик лежал на кровати совершенно обнаженный. С западной медициной его связывали лишь повязка на голове да капельница.
   После второго звонка она проснулась.
   Когда электронная трель стихла, ее сознание прояснилось. Сон не был сном. Во всяком случае, он был основан на реальных событиях. Она как наяву видела мысленным взором силуэт фон Кейна, который ощупывал, массировал, поглаживал тело Люсьена. Его лицо было напряженно-внимательным. В то мгновение Диане показалось, что врач «читает» ее сына. Он расшифровывал его, как будто знал код, неведомый другим врачам. Они словно вели беззвучный диалог – великан с белоснежной гривой и пребывающий в коме маленький мальчик, полумертвый, но все еще способный поведать какой-то секрет посвященному.
   Фон Кейн достал иголки и рассыпал их по телу Люсьена. По мере того как он втыкал их в торс, руки и ноги ребенка, точки на коже как будто загорались, напитываясь зеленым светом от монитора наблюдения, венчавшего творившееся в палате странное действо. Диана была потрясена видом этого хрупкого, белого как мел тела, утыканного иголками, которые блестели в стеклянном полумраке будто светлячки…
   Третий звонок.
   Диана начала различать репродукции на стенах спальни: квадратные пастели Пауля Клее и яркие симметрии Пита Мондриана. Она взглянула на ночной столик. Будильник показывал 3.44 утра. Диана больше не сомневалась: пять часов назад таинственный врач провел ее сыну сеанс иглоукалывания. А на прощание просто сказал: «Мы прошли первый этап. Я вернусь. Этот ребенок должен жить, понимаете?»
   Четвертый звонок. Диана нащупала трубку и ответила:
   – Да…
   – Госпожа Тиберж?
   Она узнала голос сестры Феррер:
   – Профессор Дагер попросил меня предупредить вас…
   Она говорила профессионально спокойным тоном, но Диана уловила в голосе колебание и простонала в трубку:
   – Все кончено, да?
   После недолгой паузы медсестра ответила:
   – Напротив, мадам. Появились благоприятные признаки.
   Диана почувствовала, как ее душу заливает невыразимая любовь.
   – Признаки выхода из комы, – уточнила ее собеседница.
   – Когда?
   – Около трех часов назад. Я заметила, как шевельнулись пальцы малыша, и вызвала дежурных интернов. Они осмотрели Люсьена и пришли к единодушному мнению: Люсьен приходит в себя. Мы позвонили профессору Дагеру. Он сказал, чтобы я сообщила вам новость.
   – Вы предупредили доктора фон Кейна?
   – Кого?
   – Рольфа фон Кейна. Немецкого врача, он работает с Дагером.
   – Не понимаю, о ком вы говорите.
   – Неважно. Я сейчас приеду.
   Атмосфера в палате Люсьена напоминала погребальное бдение наоборот. Люди вокруг его постели говорили тихими голосами, но в их шепоте звучала радость. Свет был приглушен, но лица пяти врачей и трех медсестер сияли. Все медики были без масок, а интерны впопыхах едва не забыли набросить халаты.
   А вот Диана была разочарована. Ее сын по-прежнему неподвижно лежал на кровати. Пережитые события так взбудоражили ее, что она была почти готова увидеть мальчика сидящим и с открытыми глазами. Но врачи успокоили молодую женщину. Они не стали скрывать, что полны надежд и энтузиазма.
   Диана смотрела на сына и думала о таинственном великане. Она заметила свежие бинты, налокотник, электроды и датчики. Никто бы не заподозрил, что немец обнажал тело мальчика и вел с ним молчаливый диалог. Диана вспомнила, как подрагивали зеленые точки на экране в такт легкому дыханию Люсьена, когда сильные пальцы фон Кейна вкручивали иголки в тело.
   – Я должна его увидеть, – сказала она.
   – Кого?
   – Анестезиолога из Берлина, который с вами работает.
   Врачи удивленно переглянулись, в палате повисло неловкое молчание. Один из докторов подошел к Диане.
   – Профессор Дагер хотел бы с вами поговорить, – с улыбкой шепнул он.
* * *
   – Хочу еще раз предостеречь вас, Диана: не питайте ложных надежд! Даже если Люсьен полностью выйдет из комы, повреждения мозга могут оказаться необратимыми.
   Белый кабинет хирурга купался в свете. Даже тени здесь казались более светлыми и воздушными. Диана сидела за столом напротив Дагера.
   – Случилось чудо, великое чудо, – возразила она.
   Дагер нервно крутил в пальцах карандаш.
   – Диана, я очень рад за вашего мальчика, – наконец сказал он. – Вы правы: то, что происходит, просто… невероятно. Но преждевременная радость неуместна! Когда Люсьен окончательно придет в себя, могут обнаружиться другие серьезные повреждения. И у нас нет стопроцентной уверенности, что сознание вернется.
   – Чудо. Фон Кейн спас Люсьена.
   Дагер вздохнул:
   – Расскажите мне об этом человеке. Что именно он вам сообщил?
   – Что приехал из Берлина и работает здесь, с вами.
   – Никогда о таком не слышал. – Хирург начал нервничать. – Как медсестры позволили этому бесноватому пройти в реанимацию?
   – Я не видела в отделении ни одной сестры.
   Дагер едва сдерживал раздражение и все чаще стучал ластиком по столу.
   – Расскажите, что он делал с Люсьеном. Это было классическое иглоукалывание?
   – Не знаю: я впервые присутствовала при подобной процедуре. Он снял бинты и поставил иголки в разные части тела.
   Хирург не удержался от смешка. Диана уставилась на него в упор:
   – Зря смеетесь. Повторяю: этот человек спас моего ребенка.
   Улыбка исчезла с лица Дагера.
   – Диана, вы знаете, чем я занимаюсь. – Он говорил с ней спокойно и чуточку сердито, как будто увещевал ребенка. – В мире вряд ли наберется дюжина специалистов, разбирающихся в нейробиологии мозга лучше меня.
   – Я не ставлю под сомнение ни вашу квалификацию, ни ваш опыт, доктор.
   – Вот что я вам скажу, Диана: человеческий мозг – сложнейшая система. Знаете, сколько в нем нервных клеток? – Он продолжил, не дожидаясь ответа: – Сто миллиардов. И несметное число нервных окончаний. Если машина снова заработала, значит, так было суждено. Организм вашего ребенка сам себя запустил, понимаете?
   – Теперь легко так говорить.
   – Вы забываете – это я оперировал вашего сына.
   – Извините меня.
   Диана сделала паузу, потом продолжила смягчившимся тоном:
   – Прошу вас, не сердитесь на меня. Но я и правда уверена, что этот врач помог Люсьену.
   Дагер перестал наконец терзать карандаш, сцепил пальцы в замок и заговорил, стараясь попасть в тональность собеседницы:
   – Знаете, Диана, я вовсе не косный болван. Я даже практиковал во Вьетнаме.
   Он улыбнулся – но не ей, а каким-то своим мыслям, тому, что было с ним в прошлом, прежним мечтам.
   – Сдав на интерна, я работал в «Корпусе мира». Изучал акупунктуру. Знаете, на чем основывается эта техника? Вам известно, что представляют собой пресловутые точки, на которые нужно воздействовать?
   – Тот человек говорил мне о меридианах…
   – А он объяснил, чему эти самые меридианы соответствуют физически?
   Она промолчала, пытаясь вспомнить слова немца. Дагер ответил за нее:
   – Ничему. Физиологически никаких меридианов не существует. Анализы, рентгеновские исследования, сканирование – ученые все испробовали, чтобы их обнаружить. Акупунктурные точки даже не соответствуют особым зонам на коже, как утверждают адепты этой методики. В свете современных физиологических знаний иглоукалыватель втыкает свои иголки наобум. Все это пшик. Липа.
   Диана вспомнила слова фон Кейна и перебила Дагера:
   – Немецкий доктор говорил, что по телу человека циркулирует жизненная энергия и…
   – …и до нее можно добраться вот так просто, – он щелкнул пальцами, – через кожу? И только китайской медицине ведома география волшебной сети? Это просто смешно!
   В дверь кабинета постучали. Вошла запыхавшаяся сестра Феррер.
   – Доктор, мы нашли человека, который прошлой ночью проник в отделение, – сообщила она.
   Лицо Дианы просияло. Она резко обернулась и воскликнула:
   – Вы сообщили ему о Люсьене? Что он сказал?
   Сестра проигнорировала вопрос:
   – У нас проблема, доктор.
   Хирург снова схватил многострадальный карандаш, принялся крутить его вокруг указательного пальца, как жезл тамбурмажора, и попытался пошутить:
   – Всего одна? Вы уверены?
   Сестра даже не улыбнулась в ответ.
   – Доктор, этот человек мертв.

13

   Диана маялась ожиданием на третьем этаже корпуса Лавуазье. Судя по табличкам, она находилась в служебных коридорах отделения генетических исследований. Зачем ее сюда привели? При чем тут генетика? Тайна, покрытая мраком. Диана стояла у стены, опираясь на скрещенные руки. Ее раздирали противоречивые чувства: она ликовала, потому что Люсьену стало лучше, но была потрясена известием о гибели фон Кейна. Уже полшестого утра, а ей все еще никто ничего не объяснил. Не дал никакой информации об обстоятельствах смерти врача. Не сказал ни единого слова о том, как обнаружили тело.
   – Диана Тиберж?
   Она обернулась на голос. Направлявшийся к ней человек напоминал вчерашнего немецкого великана – определенно выше метра восьмидесяти пяти. Приятно, когда тебя окружают люди твоего роста… Незнакомец представился:
   – Патрик Ланглуа, лейтенант полиции.
   Ему было на вид лет сорок. Лицо сухое, потрепанное, небритое. Одет во все черное – пальто, пиджак, свитер под горло, джинсы. Седеющие всклокоченные волосы и трехдневная щетина напоминают железную стружку. Красные веки. Портрет в холодных тонах. Как на картине Мондриана: черно-серо-красная гамма – гибкий поджарый силуэт и лукавая улыбка. Он добавил:
   – Уголовный розыск.
   Диана вздрогнула. Полицейский успокаивающе поднял руку:
   – Без паники. Я тут по ошибке.
   Диана хотела промолчать, показать, что контролирует ситуацию, но не удержалась и спросила:
   – Что значит «по ошибке»?
   – Выслушайте меня. – Он молитвенным жестом соединил ладони. – Давайте разберемся во всем по порядку, не возражаете? Для начала объясните, что именно произошло сегодня ночью.
   В нескольких коротких точных фразах Диана изложила события последних часов. Сыщик достал из кармана простой блокнот и начал записывать ответы, слегка высунув язык, что совершенно не вязалось с его угловатым лицом. Диане мимика Ланглуа показалась нарочитой, даже пародийной, но он убрал язык, как только закончил писать.