Идилия Дедусенко
Приключения Альки Руднева
Остросюжетная повесть для детей и взрослых

   По данным официальной статистики, в России ежегодно пропадает около 50 тысяч детей. Примерно 40 тысяч ребят находят и возвращают в семью. Судьба остальных неизвестна.

Побег

   Алька стоял под мокрой ивой и горько плакал. Даже не плакал, а жалобно скулил, как щенок, брошенный на улице хозяевами. Но Альку никто не бросал, он сам ушел. Ушел, хлопнув дверью изо всей силы – аж стекла в подъезде зазвенели. Так можно уйти только от самой жуткой обиды, от страшного отчаяния в неполные двенадцать лет. Тогда он не думал о последствиях, как это и бывает в подобных случаях. Выскочил из дома на улицу и пошел, куда глаза глядят. Не заметил, как оказался около автовокзала. Здесь было еще довольно шумно. Пассажиры ждали последнего автобуса на Ставрополь и волновались, так как он задерживался уже на полчаса.
   Алька подумал, как было бы хорошо сейчас куда-нибудь уехать, да хоть в Ставрополь, где жила их дальняя родственница тетя Даша. Прошлым летом мама брала его с собой, когда ездила к тете Даше по какому-то делу. Алька помнил ее добрые глаза, ласковый голос… Помнил, как она повезла их на свою дачу – небольшой участок земли, где росли яблони. Плоды уже созрели и манили ярко-красными боками, облепив потяжелевшие ветки. Тетя Даша нарвала полную корзину, сунула одно яблоко в руку Альке и сказала: «Замри». Потом нацелила на него «мыльницу», как называют в народе простенькие фотоаппараты, и несколько раз щелкнула.
   Недели через три от тети Даши пришло письмо, в конверте лежали и две фотографии: Алька с яблоком. Он улыбался, по всему было видно, что доволен. Эх, как хорошо ему тогда жилось! И сам себе Алька на этой фотографии очень нравился, поэтому прикрепил ее над кроватью. Она и до сих пор там висит, как напоминание о том счастливом лете.
   Тетя Даша его обязательно приютит, а он расскажет ей, почему ушел из дома. Но у него в кармане было всего десять рублей, те самые, которые сестра дала ему перед скандалом, посылая за хлебом, – на них далеко не уедешь.
   Был конец сентября, и листья уже слетали с деревьев легкими бабочками и медленно опускались на газон. Алька от нечего делать прошелся по газону, а потом вернулся к площадке перед вокзалом и увидел только что остановившийся автобус. Водитель открыл дверь и крикнул:
   – Кто в Ставрополь, заходите, и так опаздываем!
   Алька увидел, как пассажиры ринулись в автобус, и билеты у них никто не проверял. Смущаясь от своей дерзости, стесняясь первой в жизни нечестности, он осторожно поднялся по ступенькам и прошел в самый конец автобуса. Если не выгонят, он уедет.
   Водитель запустил мотор и сказал подошедшему контролеру:
   – Все, Витя! Посчитай по головам – сильно опаздываю!
   Контролер посмотрел поверх голов и попросил:
   – Поднимите, пожалуйста, билеты.
   Алька почти сполз на пол, чтобы его голову не увидели. Контролер быстро пересчитал билеты и сделал отметку в ведомости:
   – Все тридцать четыре на месте. Двое до Курсавки. Езжайте. Счастливого пути!
   Дверь захлопнулась, и автобус вывернул с площадки на шоссе. Алька думал, что почувствует себя счастливым от такой удачи, но полного ликования почему-то не ощущал. Что-то щемило внутри, на глаза наворачивались слезы. Он стирал их рукавом рубашки, боясь шмыгнуть носом и тем самым выдать себя. Пока что его, сидевшего в углу на самой задней скамейке, никто не замечал.
   Мальчик старался не думать о том, что произошло всего около двух часов назад, но в ушах вдруг раздавался неистовый крик сестры:
   – Это ты ее убил! Ты! Ты!
   Он вздрагивал, широко открывал глаза и, убедившись, что находится не дома, а в автобусе, заставлял себя прислушиваться к разговорам пассажиров, чтобы отвлечься от своих тревожных мыслей. Но до него доносился лишь шелест приглушенных голосов.
   За окном яркими красками играла осень, создавая удивительно гармоничные картины. Алька любил рисовать и, как говорила учительница, «умело использовал цветовую гамму». Он залюбовался красочным зрелищем и немного успокоился. Вот приедет в Ставрополь, найдет тетю Дашу (он помнил, что она живет недалеко от автостанции) и все ей расскажет, и она обязательно поможет.
   Впереди женщина и девочка зашуршали пакетами, извлекая пирожки и булочки. Девочка откусила раза по два то и другое, а потом отказалась есть. Они сидели наискосок от Альки, и он при виде еды вдруг ощутил, что голоден. Последний раз Алька ел утром. Сестра дала на завтрак яйцо и кусок хлеба, намазанный маргарином. Вернувшись из школы, он застал только пьяного отца и пустую кастрюлю из-под борща. Потом пришла Катя, дала десять рублей и послала за хлебом, но при этом снова разразился скандал.
   Алька почувствовал, как слезы заволакивают глаза, и, чтобы остановить неминуемый поток, стал опять смотреть в окно. Но там уже не было прежней красоты – все было скрыто надвинувшейся откуда-то легкой дымкой.
   – Скоро Курсавка, – объявил водитель. – Кто выходит, готовьтесь поскорее, стоять не буду.
   Женщина и девочка засобирались, достали из сумки куртки. Одевшись, они поспешили к выходу. Алька заметил, что пакет с надкусанной булочкой остался. Он едва дождался, когда пассажирки выйдут, и незаметно подобрался к пакету. Булочка оказалась маленькой и не очень свежей, наверное, поэтому и не понравилась девочке, но Алька проглотил ее в два счета. Голод он не утолил, лишь слегка заглушил его позывы.
   Когда подъезжали к Невинномысску, стало быстро темнеть. Алька лег на сидение, намереваясь вздремнуть, но вскоре услышал недовольные голоса пассажиров и открыл глаза. Автобус стал, чуть не доехав до автовокзала.
   – Что я могу поделать? – оправдывался водитель. – Этот чертов мотор все-таки заглох!
   – Ну и что вы предлагаете? – возмущались пассажиры.
   – Вокзал вон он, виден отсюда, – говорил водитель. – Идемте, я все объясню диспетчеру. Автобус на Ставрополь еще есть. Покажете билеты и поедете.
   Все двинулись к вокзалу. Стал накрапывать мелкий дождик. Алька почувствовал, что рубашка, в которой было хорошо днем, сейчас не защищает его ни от дождя, ни от вечерней свежести. Он плелся следом за всеми, неизвестно на что надеясь. Впрочем, он все-таки надеялся добраться до тети Даши.
   Последний автобус в краевой центр отправлялся через пять минут. Пассажиры показывали билеты контролеру и быстро ныряли внутрь, спасаясь от дождичка. Алька тоже подошел.
   – Где твой билет, мальчик? – спросила строгая тетенька.
   Алька растерялся и потому ответил неуверенно:
   – Я…я потерял…
   – Нечего врать! – оборвала его тетенька. – По глазам вижу, что врешь! С кем едешь?
   Алька опустил голову.
   – Ну, ведь вижу, что врет! – констатировала тетенька. – Рас-пус-ти-лись!
   Алька, словно уличенный в страшном преступлении, повернулся и быстро пошел прочь.
   – Да он, небось, по карманам хотел лазить! – несся вдогонку голос контролерши.
   Алька вышел с площадки туда, где росли деревья, и тут остановился, не зная, что делать дальше. Только теперь он вдруг осознал весь ужас своего положения: один почти ночью в чужом городе, без денег и теплой одежды, в промокшей рубашке, никому не нужный… Он прислонился к мокрому стволу дерева и заскулил. Плакал долго, но слезы и горе не иссякали.

«Кожаная» парочка

   – Эй, пацан, ты заблудился, что ли? – услышал Алька голос и от этого заплакал еще громче.
   – Да перестань ты реветь! Тебя спрашиваю: заблудился или от автобуса отстал?
   Алька, не переставая плакать, повернул голову и увидел парня в кожаной куртке, рядом с которым стояла девушка, тоже одетая в кожу.
   Мать всегда поучала Альку, чтобы он в такое лихое время не доверял незнакомым людям, поэтому мальчишка с опаской смотрел сквозь слезы на «кожаную» парочку. Но голос у парня был веселый, а от сегодняшних переживаний Алька совершенно отупел, и, когда парень приблизился, мальчик не сделал попытки убежать. Все еще всхлипывая и размазывая слезы по лицу рукавом мокрой рубашки, он исподлобья смотрел на незнакомца.
   – Ну что, потерялся? – уже совсем дружелюбно спросил парень. – Где живешь?
   Из Алькиных глаз снова хлынули слезы, он замотал головой и с трудом выговорил:
   – Ни…ни…где…е…е…
   – Нигде? – удивился парень. – На бомжа вроде не похож, чистенький, только мокрый.
   Быстро подошла поближе девушка, заинтересованно спросила:
   – Правда, нигде?
   Алька утвердительно кивнул головой.
   – Вовчик, кажется, нам это подходит, – обратилась девушка к парню.
   – Умолкни, Лора! Дай поговорить.
   – Да пока ты будешь говорить, он простудится, и тогда уж…все без толку…
   – Умолкни, Лора! Ну, как это «нигде»?
   – Не в этом… городе, – наконец, признался всхлипывающий Алька.
   – Ага, беглый, значит, – догадался парень.
   Мальчишка опустил голову.
   – Это меняет дело, – сказал Вовчик. – Пойдешь с нами. Не замерзать же тебе на улице. И правда, простудишься. Надень-ка.
   Парень скинул кожанку и накинул на плечи Альке, отчего его недоверие к этой парочке стало быстро таять, как снег под шубой. Наверное, потому, что он сразу почувствовал тепло куртки, нагретой телом Вовчика, услышал за весь день хоть какие-то участливые слова и понял, что его собираются куда-то отвести, где, может, еще и покормят. Алька послушно двинулся вместе с новыми знакомыми.
   Идти пришлось недалеко, в один из тех многоэтажных домов, что стояли вблизи вокзала. Дверь квартиры на первом этаже открыла высокая дородная женщина с сигаретой в зубах. Не выпуская сигареты изо рта, она спросила, покосившись на Альку:
   – А это еще что?
   – Племянник, тетя Люба, – весело сказал Вовчик. – Поживет с нами.
   – Племянник, – хмыкнула тетя Люба. – Твой или ее?
   – Какая разница? Наш! Искупать бы его не мешало.
   – Горячей воды нет.
   – Опять?! – ужаснулась Лора. – За что мы только деньги платим?!
   – За крышу! – многозначительно ответила тетя Люба, попыхивая сигаретой.
   – Лора, умолкни! Ладно, парень, мы тебя сейчас другим способом полечим.
   Вовчик достал бутылку водки.
   – Не-а, я не буду, – испугался Алька.
   – Никогда не пил, что ли?
   – Никогда.
   – Правильно, пить тебе еще рано, – поддержал Вовчик, – а полечиться надо обязательно. Вон как промок. Кстати, Лора, дай ему что-нибудь из наших запасов, пусть сменится.
   – Сейчас, сейчас, – заторопилась Лора, доставая из большой сумки брюки, рубашку и свитер.
   Все оказалось велико, штаны пришлось подвернуть, рукава рубашки тоже, но, переодевшись, Алька окончательно согрелся и уже смотрел на своих спасителей с полным доверием.
   – А где наша скатерть-самобранка? – весело поинтересовался Вовчик.
   – Да все уже два раза грела, – ответила тетя Люба. – Садитесь за стол, сейчас подам.
   Сначала Алька даже не осознавал, что именно ест, только потом удивился, как всего много и как все вкусно: суп с мясом, жареная курица с жареной картошкой, свежие помидоры и огурцы, чай с шоколадными конфетами и вафлями. На закуску – крупный янтарный виноград. Дома Алька обо всем этом давно забыл, им приходилось перебиваться пустыми супами из пакетов, кашами, тушеными овощами, вареной картошкой, и лишь иногда появлялись заменители мяса – дешевые сардельки или мелкая рыба, которую Катя томила с морковкой и луком.
   Алька жадно ел и едва слышал, как балагурил развеселившийся Вовчик. А тот откупорил бутылку, налил в стакан примерно пятую часть водки, подлил туда побольше апельсинового сока и протянул мальчику:
   – Вот твое лекарство. Выпей.
   Алька сжался, а Лора захихикала.
   – Или ты не мужик? – уговаривал Вовчик. – Пей! Сразу поправишься.
   Мальчик осторожно взял стакан, понюхал – пахло хорошо.
   – Ты смотри, нюхает! – изумился Вовчик. – Ты же не ищейка, а пацан! Пей, говорю!
   В веселом голосе Вовчика прозвучало что-то жесткое, но только одно мгновение, все покрылось громким смехом парочки. Алька опрокинул жидкость в рот и ничего страшного не почувствовал, поскольку в стакане было довольно много сока. Лишь через несколько минут он начал ощущать действие алкоголя. Лица сидящих напротив Лоры и Вовчика куда-то перемещались, расплывались в туманные пятна, голоса их доносились будто издалека. Алька уже ничего не понимал, кроме одного: хочется спать. Но сказать об этом он не мог – язык не слушался. Мальчик, глядя на смеющуюся парочку, тоже расплывался в бессмысленной улыбке и сидел так до тех пор, пока не ткнулся носом в тарелку.
   – Ну, слабак! – услышал он голос Вовчика. – Тетя Люба, стелите ему!
   – У меня?
   – Не у нас же! Ему еще рано в такие клубы ходить!
   Хихикавшая Лора громко расхохоталась, по-своему оценив двусмысленную шутку дружка. Тетя Люба, посасывая горящую сигарету и пошатываясь, извлекла откуда-то не очень свежий матрас и кинула его на пол в своей комнате. Бросила туда же маленькую замызганную подушку без наволочки и байковое одеяло.
   – Готово! Ведите!
   Парень тряхнул Альку:
   – Вставай, пацан, здесь камердинеров нету.
   Алька понял, что надо как-то добраться до постели. Шатаясь, хватаясь за стулья и стены, он шел туда, куда указывал Вовчик, подталкивавший его сзади. Увидев матрас, он с вожделением кинулся на него прямо в одежде и, прикрывшись одеялом, с удовольствием растянулся. Ему казалось, что он давно уже не был так счастлив, хотя впервые в жизни спал на полу, даже не умывшись на ночь.

Сон с былью пополам

   В эти минуты об Альке можно было сказать все, что и говорят в таких случаях: отрубился, напился мертвецки, спит мертвым сном. Дышал он тяжело, с непривычным для него храпом. Но к утру его детский организм все-таки выбрался из неожиданной передряги, Алька стал дышать ровнее и спокойнее. Все было бы хорошо, если бы не ужасный сон, явившийся некстати перед самым пробуждением.
   Ему приснилось то время, когда не поймешь, то ли зима кончается, то ли весна уже заявляет о себе, но слишком робко. Выходя из дома, еще надо было надевать теплую куртку, а днем в ней становилось жарко, и Алька, бегая после занятий с ребятами по школьному двору, снимал ее и бросал на трубы, по которым к школе подавали тепло.
   В тот день он тоже бросил куртку на трубы, не заметив маслянистые и смоляные пятна. Впрочем, пятна на своей куртке он не увидел до тех пор, пока не вернулся домой. А пришел он, надо сказать, в замечательном настроении, потому что их «футбольная команда», состоявшая из шести одноклассников, два раза подряд выиграла у «бэшников», где было аж на два игрока больше.
   Когда Алька вошел, мать, открывшая дверь, тут же потянула носом воздух:
   – Что это так смолой от тебя несет?
   – Не зна-а-ю, – удивился Алька, который и впрямь не знал, что запачкал одежду.
   – А что это с курткой? – ахнула мать.
   – Где? – все еще не понимал Алька.
   – Да везде! Боже! Откуда такие пятна? Где ты был?
   – В школе, – смущенно ответил Алька, догадываясь, что назревает крупная неприятность.
   Мать поднесла куртку к окну на кухне, поближе к свету, и оттуда Алька слышал ее голос, полный горечи:
   – Господи, пропала куртка! Это ничем не отмоешь! Где же теперь новую взять?
   Алька, виновато шмыгая носом, переступал с ноги не ногу, не решаясь пройти дальше прихожей. Он точно знал: новую куртку взять негде. Завод, на котором прежде работал инженером его отец, в результате каких-то непонятных перемен в стране давно стоит в ожидании «возрождения», помещения сдаются в аренду. Николай Алексеевич поначалу года два находился в бессрочном и неоплачиваемом отпуске, потом уволился, пробовал заняться мелким бизнесом, став «челноком», но ничего не заработал, а лишь потерял. Поэтому стал перебиваться любой работой, какая подвернется, а еще подрабатывал тем, что кому-то утюг починит, кому кран, кому электророзетки поставит. Но поскольку услуги он оказывал таким же малоимущим, то и заработки у него были крошечные.
   Мать продолжала работать медсестрой в больнице, куда устроила на ночные дежурства дочь Катю, учившуюся в медицинском колледже, – будущей медсестре хорошая практика, а семье какая-никакая поддержка. Хотя, если честно сказать, заработка обеих «домашних» медсестер еле-еле хватало, чтобы свести концы с концами.
   Один Алька ничего домой не приносил, потому что учился в школе и ничего не умел делать. Некоторые ребята изредка ходили на рынок, помогая владельцам ларьков и лотков что-нибудь разгрузить или загрузить за несколько рублей. Сходил однажды с ними и Алька. Домой он пришел перепачканный и с гордостью выложил из кармана заработанные 16 рублей. Мать в сердцах отодвинула деньги на другой конец стола и стала строго выговаривать:
   – Не нужны мне твои заработки! Штаны-то как перепачкал! Делом он занялся, бизнесмен несчастный! Лучше вещи береги, а то на тебя не напасешься. Да учись хорошенько!
   Звенящий голос матери постепенно смягчался, становился тише, и Алька знал, что дальше последует привычная фраза:
   – Умойся да руки хорошенько мылом потри.
   Культ чистоты в доме, родившийся еще в прежние добрые времена, когда Альки и на свете-то не было, оставался непреложным. А мама иногда становилась улыбчивой, ласковой. Такую маму Алька очень любил. Впрочем, он любил ее всякую. Знал, что покрикивает она не со зла, а от расстройства, тяжело переживая необходимость экономить каждую копейку. Алька же постоянно наносил урон семейному бюджету тем, что не берег вещи, купленные с таким трудом. Он пытался вести себя иначе, но потом забывал и снова что-нибудь пачкал или рвал.
   Вот и в тот день, как выразился папа, «полетела к чертям» его зимняя куртка, купленная на вырост, чтобы хватило и на следующий год. Альке было стыдно, но какой-то стопор внутри не позволял ему даже рта раскрыть. Он с тяжким сердцем слушал мамины причитания, пока не пришла Катя.
   – Опять?! – только и сказала сестра, из чего было ясно, что ее негодованию не было предела.
   Отец, осмотрев куртку, сказал:
   – Ничего тут не сделаешь.
   Но мама с ним не согласилась и принялась спасать куртку. Она вытащила бутылочку с бензином и ушла в ванную, закрыв дверь, чтобы запах не разносился по всей квартире. Катя пошла на кухню чистить картошку к ужину, отец сел перед телевизором. Алька, как нашкодивший кот, быстро прошмыгнул в маленькую комнату и с особенным старанием принялся за уроки. Через некоторое время он услышал голос мамы:
   – Катя, возьми у меня бензин, поставь на место, а я колонку зажгу да в порошке постираю. Думаю, что отойдет. Я хорошо почистила, но тут разводы… Надо постирать.
   Что случилось дальше, Алька не сразу понял. Из ванной раздался жуткий крик мамы вместе с каким-то непонятным шумом. Когда Алька выскочил из комнаты, то увидел, что в ванной все горит, даже воздух… И мама… А горящая куртка валяется у ее ног.
   В первые минуты все растерялись и стояли несколько мгновений, как вкопанные, не в силах понять всего ужаса случившегося. Первым опомнился отец, схватил какую-то кастрюлю, наполнил водой и выплеснул ее на маму. Тут и Катя побежала за кастрюлей, и Алька, но папа крикнул:
   – Звоните в пожарку и в «скорую»!
   Когда помощь подоспела, мама уже лежала в луже воды без сознания.
   – Пары бензина вспыхнули, – констатировал один из пожарных. – Да и одежда, руки – все бензином пропиталось. Хорошо, что колонку не успела зажечь, а то бы…
   Неужели могло быть еще страшнее? Алька трясся, как в ознобе, бессмысленно повторяя:
   – Мама…мама…мама…
   Маму увезли в больницу, а он все дрожал, клацая зубами и затравленно выглядывая из угла комнаты, куда его загнала какая-то непонятная сила. И хотя в квартире никого не было (Катя и отец уехали с мамой), он не мог выбраться из своего угла до их возвращения.
   – Что ты наделал! – набросилась на него Катя. – Убийца! Это ты ее убил! Ты! Ты! Ты!
   Алька не мог поверить в чудовищное сообщение. Он по-прежнему дрожал и смотрел на сестру сумасшедшими глазами, даже не понимая ее слов, а только слушая громкий, рвущий на части голос. Отец, наконец, обхватил Катю за плечи, прижал к себе и сказал:
   – Тише, тише… Кто же знал, что так получится… Тише… Нелепая, страшная случайность. Никто не виноват.
   Катя проглотила сразу несколько таблеток и легла. Отец вытащил трясущегося Альку из угла и заставил выпить горячего чая. Потом уложил в кровать и сказал:
   – Нет у нас больше мамы… Сильный шок от ожогов – сердце не выдержало… А жить надо… На вот проглоти.
   Алька проглотил таблетку и вскоре словно провалился в черную дыру. Когда действие снотворного стало слабее, сквозь эту черноту начали пробиваться всполохи огня, и скоро все в его мозгу горело, как воздух в ванной… Мальчик вскочил, дико озираясь. Пожар! Опять пожар! И мама в огне!
   Но все вокруг было тихо. На диване тяжело сопела и храпела тетя Люба. За окном еще было довольно темно, хотя уже можно различить зыбкие контуры предметов. Голова у Альки была такой тяжелой, что сама падала на подушку. Он пытался снова заснуть, но горькие воспоминания, пробившиеся сквозь сон, не уходили, продолжая бередить его измученную душу.
   С тех пор, как похоронили маму, прошло полгода. Алька теперь «вносил» в семейный бюджет свою жалкую лепту – пенсию «за потерю кормильца». Но дела в доме не стали лучше, так как пенсия была мизерной, а отец вдруг запил. Катя, устававшая в колледже (последний курс) и на ночных дежурствах в больнице, потом едва находила силы, чтобы «обслуживать двух мужиков» и при этом всякий раз думать, как выкрутиться с деньгами и не наделать долгов. Отец, если что и подрабатывал урывками, то большую часть пропивал.
   Катя стыдила его, взывала к совести, но это не помогало. Николай Алексеевич только жалко, униженно улыбался и разводил руками. Алька старался беречь одежду, но это не всегда получалось. И тогда у Кати сдавали нервы. Она кричала на обоих, а Альке каждый раз резко напоминала о его вине.
   Алька тяжело переживал смерть мамы, но не мог согласиться с укорами сестры. Папа же сказал: это нелепая, страшная случайность. В одиннадцать лет трудно принять на себя какую-нибудь вину, тем более такую. И когда сестра кричала, он бурно протестовал в душе против ее обвинений, но… молчал. Молчал, потому что не находил сил защищаться и не умел объяснить ей свое состояние.
   Отец уже давно его не защищал и не утешал, так как сам искал утешения в бутылке. День за днем Альке становилось все неуютнее в семье, которой со смертью мамы у него просто не стало. Он чувствовал себя чужим в этом доме, никому не нужным в целом свете. И он не выдержал в тот злополучный день сентября, когда Катя снова бросила свое обвинение:
   – Это ты убил маму! Ты! Ты! Ты!
   И сейчас здесь, в чужом городе, в незнакомом доме, ему казалось, что на него снова напала та жуткая тряска, как в день несчастья. Он еще сильнее зажмурился, слыша громкий голос:
   – Ты! Эй, ты! Просыпайся!
   Алька, наконец, осознал, что это уже не сон и не воспоминания, а действительность. И не просто действительность, а его новая жизнь. Он открыл глаза и увидел Лору, которая трясла его за плечи.

Лохотрон

   Алька не сразу понял, где находится и почему, – воспоминания о несчастье еще держали в плену его отяжелевшую голову.
   – От одного глотка водки совсем ошалел, – констатировала Лора. – Поднимайся! Пора завтракать и браться за дело.
   Он послушно встал и пошел умываться. Тетя Люба, не вынимая изо рта горящей сигареты, порылась в шкафу и протянула ему какую-то тряпицу со словами:
   – Твое полотенце.
   На завтрак тетя Люба подала остатки вчерашнего ужина и горячий чай. Альку слегка мутило, и он ел не очень охотно, зато с удовольствием пил настоящий, крепко заваренный чай, какого у них в доме давно себе не позволяли.
   – Ты давай наедайся! – скомандовала Лора, заметив, что Алька почти ничего не ест. – На целый день уйдем.
   – А… а… куда? – осторожно поинтересовался Алька.
   – На кудыкину гору! – резко ответила Лора. – Работать!
   Заметив Алькино недоумение, еще резче сказала:
   – Тебя здесь кормят, поят – отрабатывать надо! Бесплатный сыр только в мышеловке!
   Лора расхохоталась – ей очень нравилась эта древняя шутка. Алька отметил в ней странную перемену: вместо симпатичной, добродушной и модно одетой девушки, какой была Лора вчера вечером, он увидел чуть ли не оборвашку с бледным, изможденным лицом, на котором лежала печать озабоченности и даже плохо скрываемой злобы.
   – Так он что, и не сказал, когда вернется? – обратилась Лора к тете Любе, и Алька понял, что речь идет о Вовчике, который в этот момент отсутствовал.
   Тетя Люба пожала плечами, выпуская изо рта струю дыма.
   – Вот черт! – обозлилась Лора. – Время уходит!
   Только она закрыла рот, прозвенел звонок у двери, и явился Вовчик.
   – Какого черта! – набросилась на него девушка.
   – Умолкни, Лора! – осадил ее Вовчик. – Надо было с человеком одним встретиться, он мне сегодня поможет. Давай наперстки!
   Лора подала ему коробочку и спросила:
   – А нам на автовокзал?
   – Конечно.
   Вовчик совсем не был похож на портного, и Алька старался угадать, что он шьет. Но Лора не дала ему додумать, оглядела его и сказала:
   – Так. Нормально выглядишь. Куртку не надевай, пойдешь в свитере… Та-а-ак… А мне, пожалуй, надо еще прибавить бледности.
   Лора вынула из сумки коробочку и стала «добавлять бледности», накладывая крем на щеки и подбородок. Покончив с этим, Лора обратилась к Альке: