Морли Каллаген
Клятва Люка Болдуина

 

1. Утрата

   В то утро на второй неделе мая, когда шёл проливной дождь, доктору Болдуину позвонила старая миссис Уилсон. За последние двое суток она уже третий раз вызывала доктора, поэтому экономка Болдуинов, миссис Джексон, седовласая, худая и неприветливая женщина, возмутилась:
   — Доктор, вам не хуже меня известно, что ничего с этой старухой не случилось. Просто ей семьдесят девять лет, а потому хочется, чтобы всякий раз, как она кашлянёт, её держал за руку врач. Вы нынешней ночью дважды ездили к больным, а сейчас на улице льёт как из ведра. Ложитесь поспите, миссис Уилсон подождёт.
   Но доктор, посмеиваясь, словно ему нравилось, когда миссис Джексона его распекает, подмигнул Люку, сидевшему за завтраком вместе с отцом, и ответил:
   — А вдруг старушка умирает? И кроме того, за все эти годы она привыкла рассчитывать на мою помощь, верно, Люк?
   — Верно, — подтвердил сын доктора.
   — Так что придётся мне выйти на дождь, — весело заявил доктор, улыбаясь той спокойной улыбкой, что так была по душе его сыну.
   Худощавый, темноволосый человек с добрым интеллигентным лицом, он легкомысленно относился к своим доходам, но зато был исключительно внимателен даже к несерьёзным недугам своих пациентов. Его ворчливая экономка то и дело твердила, что ему следует вновь жениться и взять такую жену, которая с умом вела бы его хозяйство. В действительности же ей вовсе не хотелось, чтобы к ним в дом пришла бы какая-нибудь расчётливая особа и принялась бы вертеть доктором направо и налево.
   Итак, в то утро доктор, надев свой старый плащ и коричневую фетровую шляпу, вышел к машине, которую на ночь ставил перед домом.
   Люк, подбежав к окну, увидел, что отец на мгновение даже остановился в дверях: лил дождь. Люк мечтал, когда вырастет, обладать такой же уравновешенностью и внутренней силой, как у отца. Люди говорили, что он уже и сейчас похож на отца, хотя был светловолосым, хрупким и невысоким для своего возраста, а голубые глаза его смотрели на мир слишком серьёзно. В умственном развитии он, пожалуй, перегнал своих сверстников, потому что проводил много времени с отцом, но порой, а в особенности рядом с крупными бойкими ребятами, казался совсем застенчивым ребёнком.
   Стоя у окна, он ждал, перед тем как собраться в школу, когда отъедет машина. Но у доктора, по-видимому, что-то не ладилось с мотором. Включалось зажигание, мотор почти с минуту работал ровно, а потом, натужно кашляя, медленно затихал.
   Тогда доктор вылез из машины прямо под дождь. Держа руки в карманах, повернулся, посмотрел на окно, где стоял Люк, и, пожав плечами, усмехнулся. Потом поднял капот и, поглядев на мотор, с той же спокойной улыбкой, снова повернулся к окну.
   Люк обнадёживающе помахал отцу рукой. Доктор сумел научить его тому, что в трудную минуту всегда нужно поддерживать друг друга. Они жили одной общей жизнью, словно не отец с сыном, а сверстники. Когда бы они ни были вместе, на рыбалке ли в выходной день или за часовой беседой по вечерам перед сном, они умели беседовать так, будто оба были попеременно то мальчишками, то взрослыми мужчинами.
   Наконец доктор, задумчиво поглядывая то на машину под дождём, то на окно, по-видимому, пришёл к какому-то решению. Он махнул Люку рукой, и тот открыл окно.
   — Ну-ка, сынок, надень плащ и выйди на минутку, — сказал он.
   — Сейчас, — с охотой отозвался Люк. Он схватил плащ и выбежал во двор. — Что случилось, папа? — спросил он.
   — Садись за руль, — сказал доктор, — и помоги мне завести мотор.
   — Давай, — обрадовался Люк.
   Он чуть испугался, но всё равно был полон нетерпения. Он уже много раз сидел на переднем сиденье, переключая скорость, и доктор обещал ему, что, как только ноги Люка будут доставать до педалей, он позволит ему завести машину по-настоящему. Люк ещё был слишком мал: чтобы дотянуться до тормоза или выжать педаль сцепления, ему нужно было сползти с сиденья, и, зная это, его отец влез вместе с ним в машину, выжал сцепление, включил передачу и повернул ключ зажигания.
   — Вот что ты сделай, Люк, — сказал он с той спокойной улыбкой, которая внушала Люку уверенность. — Держи педаль сцепления, а когда я крикну, отпусти. Понимаешь, сынок, если мы сумеем сдвинуть машину подальше, скажем футов на десять, она очутится на вершине холма, откуда скатится и сама заведётся. А я влезу на ходу. Понятно?
   — Понятно, — ответил Люк. — Это нетрудно.
   Он уже один раз видел, как отец завёл таким образом машину. Но в тот день отцу помогал шестнадцатилетний сын соседей из дома напротив, и Люк был тогда очень расстроен тем, что его не сочли достаточно взрослым.
   А сейчас Люк гордо восседал за рулём, надеясь, что соседи смотрят в окна. Его обескураживало только то, что лобовое стекло было залито дождём, хотя щётки неустанно двигались вверх и вниз. Блестящая от воды мостовая казалась скользкой. Да и все остальные предметы сквозь завесу дождя выглядели необычно. Дождь барабанил по крыше машины и по ссутулившейся спине доктора, когда он, стоя позади машины и ухватившись за ручку дверцы, изо всех сил пытался сдвинуть машину с места. Автомобиль чуть двинулся, доктор перевёл дух, носовым платком вытер лицо и снова начал подпирать машину плечом.
   Автомобиль опять двинулся, и Люк, который не отрывал от дороги восторженных глаз, крепко держа в руках руль, — сердце у него стучало, — услышал, что его отец судорожно глотнул воздух. Но передние колёса уже почти стояли на вершине холма. Отец снова глотнул воздух, на этот раз громче. Машина стала. Доктор как-то непривычно вздохнул. Люк ждал. Потом ему почудилось его имя, произнесённое шёпотом откуда-то из-под колёс. Он обернулся, и ему стало страшно: отца не было видно. Сняв ногу с педали, он крикнул:
   — Почему ты не толкаешь, папа? Машина совсем не двигается!
   И когда отец не ответил, Люк выскочил из машины. Отец сидел в луже воды заднего колеса. Одна нога его была под ним, а другая, правая, напряжённо вытянута. Мокрая шляпа валялась на земле. Чёрные с проседью волосы намокли и растрепались, струйки воды ползли по серому лицу. Глаза у него были закрыты, но губы шевелились.
   — Позови кого-нибудь, Люк, — прошептал он и снова прислонился головой к колесу.
   — Миссис Джексон! Скорее, миссис Джексон! — закричал Люк и бросился к дому.
   В дверях появилась, бормоча «О господи!», миссис Джексон в белом переднике. Она прижала руку к лицу, очки её упали, и она беспомощно топталась на месте. Люк поднял очки, но они намокли и испачкались, и ей пришлось вытереть их о передник. Потом она поспешила в соседний дом, откуда выбежал толстый мистер Хантер, адвокат, который с помощью ещё одного соседа, мистера Уилленски, внёс доктора Болдуина в дом, пока миссис Джексон вызывала врача.
   Не прошло и двадцати минут, как появился старый доктор, который жил через три улицы от них. Он сказал, что у доктора Болдуина сердечный приступ. После осмотра старый доктор, надевая в передней пальто, говорил миссис Джексон:
   — Толкать машину! В его ли это годы! Не могу понять, как люди делают такие глупости, — и пощёлкал языком, давай понять, что не одобряет поведения отца Люка.
   Доктор Болдуин уже пришёл в себя и благополучно лежал в собственной постели, а потому миссис Джексон почти перестала волноваться.
   — Наш доктор самый добрый человек на свете, — бормотала она в ответ. — И самый непрактичный. Зачем ему тратить время на посещение этой глупой старой миссис Уилсон? Я ведь ему говорила.
   Люк прислушивался к их разговору и хмурился: ему не нравились ни высказывания миссис Джексон, ни высокомерный тон старого доктора, и казалось, что они своей суетой вокруг его отца только стараются показать, какие они сами хорошие.
   Не понравилось ему и когда вечером к ним приехала тётя Элен, жена папиного брата. Её муж, дядя Генри, который был владельцем лесопильни возле Коллингвуда на Джорджиэн-бэй, велел ей пожить у них несколько дней, пока доктору не станет лучше.
   Тётю Элен нельзя было назвать злой или противной. Просто она чересчур хорошо знала, что следует делать, и в доме была чужой. Маленькая, полная, с тёмными волосами, ярко-розовым лицом и пухлыми руками, она двигалась быстро и энергично, распространяя запах свежевыстиранного белья и дешёвого мыла. А вскоре и миссис Джексон, что-то сердито ворча себе под нос, тоже забегала по дому.
   А в четверг у доктора Болдуина, хотя он не поднимался с постели, неожиданно случился второй сердечный приступ.
   С этой минуты Люк понял, что его отец может умереть. Он понял это потому, что два доктора, которые приехали к ним, с мрачным видом о чём-то шептались, а миссис Джексон побежала к себе в комнату — Люк на цыпочках пошёл вслед за ней, — легла на кровать и тихо заплакала. Люк прислушивался, стоя за дверью, и ему было не по себе, потому что он ни разу не видел миссис Джексон, которая считалась суровой, ворчливой, но разумной женщиной, в слезах. Выйдя из комнаты, она вдруг обняла его, и ему стало совсем страшно. Были и другие обстоятельства, наводящие его на мысль о возможной смерти отца, и Люк упрямо твердил про себя: «Они думают, что папа умирает», будто старался привыкнуть к звукам этого страшного слова, в действительности ничего для него не значащего. Он и представить себе не мог, что его отец и вправду может умереть и навсегда его покинуть.
   В эти горькие дни Люк больше, чем в чём-либо другом, нуждался в друге, которого никак не могли заменить ему эти женщины. Он снова начал тосковать по Майку, маленькому ирландскому терьеру, который три месяца назад погиб под колёсами молоковоза. Отец предлагал завести новую собаку, но Люк отказался. Никто не заставит его забыть Майка.
   Поэтому, пока тётя Элен без конца посылала телеграммы и перешёптывалась с миссис Джексон, он держался в стороне и лишь порой недоумевал:
   — Почему мне нельзя поговорить с папой?
   — Будь умником, Люк, — только и слышал он в ответ, сердился, и ему становилось немного легче.
   До последнего дня лишь врачам разрешалось входить в спальню. Потом с доктором Болдуином позволили поговорить взволнованной и неловкой в новом коричневом платье тёте Элен. А Люк всё ждал в своей комнате. Его пугал крик козодоев, мечущихся среди деревьев и труб на крышах соседних домов, поэтому он вышел в коридор и направился к спальне отца. Он живо представлял себе каждый предмет в комнате: большое кресло у окна, затейливой резьбы кровать красного дерева, которая принадлежала ещё его бабушке, и такой же работы бюро, и когда он, вспомнив об этих вещах, ясно представил их себе, ему сразу стало легче.
   Из спальни вышел аккуратный молодой врач, похожий на начинающего бизнесмена в своём солидном двубортном сером костюме.
   — Люк, — взяв мальчика за руку, заговорил он таким доверительным тоном, словно они были сверстниками, — твой отец хочет поговорить с тобой. Он тебя зовёт. Но долго говорить с ним нельзя, Люк. Ясно? Такой большой мальчик, как ты, знает, как себя вести, правда?
   — Да, сэр, — ответил Люк.
   — Тогда пойдём, — сказал молодой врач и повёл Люка в спальню.
   Но как только Люк вошёл в комнату, все знакомые предметы тотчас перестали быть знакомыми. Отец даже не повернул головы. В спальне была тётя Элен с доктором, и Люк, словно во сне, подошёл к кровати, стараясь вежливой улыбкой не только скрыть своё горе, а наоборот — убедить присутствующих, что он ничего не боится. Рука отца лежала поверх одеяла, и, увидев эту руку, Люк бессмысленным взглядом уставился на неё.
   — Здравствуй, папа, — наконец робко дотронулся он до отцовской руки.
   — Люк, сын… — отозвался отец. Голубые глаза его были открыты, но, должно быть, ничего не видели. Чуть повернув голову — взгляд его стал на удивление отчётлив и спокоен, — он попытался заговорить: — Люк! — задыхаясь, сказал он. — Люк! — пальцы его ухватились за руку сына. Губы чуть дрогнули, будто он хотел улыбнуться той улыбкой, которую особенно любил Люк. И как только Люк увидел эту судорожную улыбку, сразу ему пришли на память все те незначительные поступки, которые они совершали вдвоём, долгие прогулки вместе, вечера, когда отец читал ему перед сном, объяснения того или иного явления, многократно пересказанные легенды, общее мнение о том, что мир полон надежд и тайн, которые нелегко постичь. Эта улыбка свидетельствовала, казалось, по секрету о том, что силы отца ещё не иссякли, и Люк верил ей гораздо больше, нежели волнению, написанному на лице застывшей в ожидании тёти Элен, или напряжённому и всё понимающему взгляду молодого врача, который стоял в ногах кровати. Вся их с отцом жизнь мелькала у него перед глазами, жизнь вдвоём, которую ничто, казалось, не могло нарушить. Он стоял и ждал, улыбаясь чуть боязливой улыбкой.
   — Люк, сын, — медленно продолжал отец, — я, может, покину тебя на время. Я исчезну… уеду… Но я буду с тобой, понятно, сынок?
   — Да, папа, — прошептал Люк.
   — Мне бы хотелось, чтобы ты переехал жить к тёте Элен и дяде Генри. Он очень хороший человек, Люк, добрый и будет заботиться о тебе. Мальчику полезно пожить в небольшом городке. Поезжай к ним, Люк.
   — Хорошо, но только не сейчас, папа, — не согласился Люк.
   — Не сейчас, но очень скоро, сынок.
   — Хорошо, скоро.
   — И ещё, Люк, — голос доктора стал ещё тише, казалось, он говорит издалека, прилагая ещё больше усилий, — мне бы хотелось, чтобы ты научился у дяди Генри, как нужно жить. Слушай и запоминай то, что он скажет. Хорошо, сынок?
   — Хорошо, папа. Я буду учиться у дяди Генри.
   — Чтобы никому не быть в тягость, — прошептал доктор и попытался повернуть голову. Он посмотрел на жену своего брата, и она быстро-быстро закивала головой. — Генри умеет жить, он всегда умел, правда, Элен?
   — Конечно, конечно, — поспешила согласиться она.
   После долгого молчания доктор Болдуин прошептал:
   — Люк, ты ещё здесь?
   — Здесь, папа.
   — Я всегда буду рядом с тобой, сынок. Здесь и там… Недалеко.
   Он вздохнул, и дыхание его стало прерывистым. Молодой врач сделал знак тёте Элен увести Люка.
   Потом Люк стоял у дверей в гостиную, где тётя и миссис Джексон о чём-то тихо беседовали. Ему не понравилось, что у миссис Джексон как-то странно дёргается лицо, а глаза остекленели от слёз, хотя она старалась не плакать, пока они шептались, и потому у неё был чересчур суровый вид. Ему стало страшно.
   Не понимая, что женщинам хотелось по-матерински обнять и утешить его, он смотрел на них с тревогой.
   — Иди ко мне, Люк, — прерывающимся голосом позвала его миссис Джексон и, когда он медленно приблизился, не удержавшись, заплакала: — О Люк, милый ты мой мальчик, мальчик ты мой!
   — Люк… сын… сыночек… — встав, зашептала вдруг тётя Элен с полными слёз глазами, и, хотя у неё никогда не было сына, да она и не жаждала иметь детей, ей хотелось обнять Люка, потому что он терял отца и оставался один на свете. Это чувство материнской нежности было столь неожиданным для неё, что в горле у неё встал ком, который мешал её говорить.
   Больше всего Люк был поражён тем, как тётя судорожно глотнула и как затрясся её подбородок.
   — Подойди ко мне, Люк, — позвала она.
   — Зачем? — спросил он, настороженно держась поодаль.
   — Ладно, Люк, не нужно. Да благословит тебя господь, — мягко сказала миссис Джексон. Она тоже встала и попыталась обнять Люка, но он чуть ли не со злостью оттолкнул её.
   — Что с вами? — заволновался он. — Оставьте меня в покое.
   Он стоял, как стоял часто, опустив руки, его большие голубые глаза смотрели внимательно и твёрдо, на лоб упала прядь волос. У него был такой вид, будто он приготовился драться или бежать наперегонки, а в действительности лишь отчаянно негодуя: неужто они намерены занять в его жизни место, принадлежащее его отцу?
   — Мой бедный мальчик! Что с тобой? — недоумевала тётя Элен, которая не могла понять, чем он так рассержен.
   — Ничего, — окончательно разозлился он. — Почему вы ведёте себя так, будто что-то случилось? — спросил он. Тётя обняла его и прижала к груди его голову, и он почувствовал запах её пудры. Отшатнувшись, он повторил: — Оставьте меня в покое. Со мной всё в порядке.
   Он был рассержен и смущён, и обе женщины только беспомощно глядели друг на друга.
   И снова Люку вспомнился Майк. Хорошо бы, сейчас Майк был с ним! Собака знает, как, не действуя тебе на нервы, разделить твоё замешательство и горе. Она умеет сидеть молча рядом и не напоминать о себе.
   Он вышел и сел на крыльцо. По другой стороне темнеющей улицы проходило несколько больших мальчиков. «Привет!» — машинально поздоровался он. «Привет, Люк!» — ответили они таким тоном, что ему снова стало неспокойно. Мечущийся над домом козодой издал жалобный вопль, который привёл его в ещё большее замешательство. Весь день он был сбит с толку нереальностью всего происходящего. Он понимал, что ему суждено потерять отца, но не мог в это поверить.
   Отец умер в четыре часа утра, и когда Люку об этом сказали, он не заплакал. Он так и не мог поверить в смерть отца, и сильнее других в нём было чувство удивления.

2. Старая собака и благоразумный дядя

   Сойдя с поезда на станции в Коллингвуде, Люк с тревогой огляделся по сторонам, любопытствуя, в каком месте ему суждено жить. В праздничном сером костюме, с чемоданчиком в руке, он медленно шёл по платформе, глядя на широкую заводь голубого залива, уходящего за горизонт, где дым из трубы парохода превращался в тоненькую струйку, а белые облака, громоздясь друг на друга, принимали вид огромных соборов, высившихся на фоне синего неба. К северу от крохотной станции за рядами домов тянулись холмы с фермами, холмы, которые потом переходили в удивительно синие горы, каких он никогда прежде не видел. Горы эти так заворожили его, что он почти позабыл о своей тревоге. С другой стороны станции доносились грохот молотков и визг сверла, вонзающегося в металл. Это была судостроительная верфь. В небо вздымались огромные стальные бимсы. Обшивался сталью корпус судна, и подвешенные в люльках рабочие били молотками по стальным пластинам. А справа тянулся причал с белым зерновым элеватором, у которого стояло под погрузкой судно.
   В те дни население Коллингвуда насчитывало семь тысяч человек, и судостроительным рабочим и докерам приходилось работать сверхурочно, потому что на элеватор за зерном приходили зерновозы с северных озёр, из Чикаго и даже из Кливленда. Город рос вокруг гавани и вдоль берега, а за ним шли холмы и уходящие до самых синих гор фермы.
   — Люк! Люк! — услышал он голос тёти Элен. — Я здесь.
   И вот она уже бежала по платформе в сером лёгком пальто и аккуратной голубой шляпке, быстро перебирая короткими толстыми ножками. На круглом лице сияла улыбка. Она тепло обняла его. И он поспешил поздороваться с ней, словно извиняясь за то, что у него нет своего дома. Взяв у него чемодан, она, весело болтая, подвела его к машине, и они двинулись от станции на юг по пыльной, засыпанной щебёнкой дороге, которая, извиваясь, тянулась по берегу залива.
   — Ах, Люк, — болтала она, ибо была слишком здравомыслящей, чтобы почувствовать охватившее мальчика смущение, — тебе должно понравиться у нас на лесопильне. И твоему дяде Генри, по-моему, тоже повезло, что в нашем доме появился такой смышлёный мальчик, как ты, Люк.
   — Я не очень хорошо помню дядю Генри, тётя Элен.
   — Разумеется. Ты же давно его не видел. Он тебе понравится, не сомневаюсь, и, как бы ни был занят, всегда найдёт для тебя время.
   — Дядя Генри много занят? — учтиво спросил Люк.
   — О да, твой дядя из тех людей, что не сидят без дела. И сам не сидит, и другим не даёт… Куда ты смотришь, Люк?
   — На озеро. Это облака или остров? — спросил он, показывая на нависшие над водой тяжёлые белые облака, которые казались такими же на удивление глубокими, как пещеры или горные расселины.
   — Остров, — ответила она. — Крисчиэн-айленд, индейская резервация, место легендарное.
   — А что такое «легендарное место», тётя Элен?
   — Это такое место, где много лет назад произошли трагические события, — ответила она. — Да, пожалуй, такое определение наиболее подходящее.
   Много лет назад отряд индейцев отступил на этот остров и оборонял его от более сильного племени, рассказывала она, пока машина ехала мимо стоящих поодаль от дороги домов и коров, щиплющих траву на лугу. Впереди было устье реки, где дорога сворачивала в сторону. Проехав несколько сот ярдов вдоль окаймлённого деревьями берега реки, они очутились перед зданием, в котором уже более столетия размещалась лесопильня. Низ здания был сложен из больших каменных плит, а верх отделан красной вагонкой. Рядом живописно расположилась мельничная запруда с плотиной и заросшим мохом водяным колесом. Позади невысокого строения из красного кирпича лежали сложенные в штабеля доски и большая куча опилок. На другой стороне реки зеленели поросшие густым лесом холмы. А воздух был наполнен пронзительным визгом пил, вгрызающихся в брёвна. Справа, в стороне от лесопильни, возвышался трёхэтажный дом, рамы, наличники и двери которого были заново выкрашены в белый с зелёным цвет, а веранда была вся зелёная.
   — Приехали, — сказала тётя Элен.
   Он вылез из машины и с минуту постоял, с интересом разглядывая дом и лесопильню, а когда повернулся, чтобы следовать за тётей, к нему не спеша двинулся пёс, что лежал в тени возле дома.
   Это был старый колли с рыжей шерстью и одним ярко-рыжим глазом. Второй глаз у него был слепой. Он чуть прихрамывал на левую заднюю ногу. И уже давно его рыжей шерсти не касалась ни щётка, ни гребёнка.
   Колли увидел Люка и остановился, настороженно разглядывая чужого мальчика. Люк повернулся, и они уставились друг на друга.
   Собака чуть повела чёрным носом и, словно размышляя, помахала хвостом. Люк с любопытством смотрел, как колли, сделав несколько шагов к нему, потом поднял голову с таким видом, будто узнал его, и снова помахал хвостом.
   — Откуда вы явились, мистер? — спросил Люк.
   Пёс продолжал махать пушистым хвостом и принюхиваться, потом остановился и снова как-то странно поглядел на Люка, будто узнавая его.
   — Здравствуйте, мистер. У вас такой вид, будто вы меня ждали, — сказал Люк. Опустившись на колени, он позвал собаку: — Иди сюда и дай лапу.
   Словно что-то с трудом припоминая, колли медленно поднял переднюю лапу и подал её Люку. Люк погладил его по голове, и от этой встречи со старым псом ему стало легче. Он почувствовал себя почти счастливым.
   — Подожди меня, я сейчас вернусь, — сказал он и побежал, потому что тётя уже звала его из дверей дома.
   Он поднялся за ней в мансарду, где ему была приготовлена чистая светлая комната с новой железной кроватью, новым комодом, новым петельным ковром на полу и с гравюрой, изображающей английский собор, на стене. Выходящее на залив окно украшали пёстрые ситцевые занавески. Но Люк почти не обратил на всё это внимания. Это была чужая комната.
   — Я уверена, что у тебя будет чистота и порядок, Люк, — весело сказала тётя, начиная разбирать его вещи и аккуратно развешивать их в стенном шкафу. — Всегда вешай свою одежду. Многие из этих вещей тебя вряд ли пригодятся здесь в деревне. Зато прежде всего нужны толстые башмаки.
   — Тётя Элен, насчёт этой собаки… — нерешительно начал он.
   — Насчёт Дэна? А в чём дело?
   — Во-первых, такой доброй морды, как у него, я ещё никогда не видел.
   — Да, Дэн — славный пёс, — без энтузиазма отозвалась тётя. — Порой я даже забываю о его существовании, так я к нему привыкла. Он у нас уже очень давно.
   — А он породистый?
   — Да, хотя сейчас в это трудно поверить.
   — А что он делает?
   — Ничего. Абсолютно ничего. Он, так сказать, на пенсии… Тебе у нас понравится, Люк. Будешь купаться в реке и ходить в лес. Знаешь, Люк, ещё когда тебя не было на свете, твой отец часто приезжал к нам, и они с дядей Генри ходили на охоту в лес на том берегу реки.
   — Правда?
   — Да. Я хорошо помню те годы, — вздохнув, сказала она, забыв про штаны, которые держала в руках. — Я тогда только вышла замуж за дядю Генри, который стал делать первые успехи. Я с самого начала знала, что он будет преуспевать. Если ты, Люк, хочешь преуспевать и уметь обращаться с людьми, когда вырастешь, не спускай глаз с дяди Генри.
   — Именно так и говорил папа, — подтвердил Люк, чуть нахмурившись.
   — Да, твой отец знал, что даёт тебе отличный совет, Люк. И ты будешь учиться у дяди Генри.
   — Но, тётя Элен…
   — Что, Люк?
   — Чему именно я должен учиться у дяди Генри?
   — Ну и вопрос ты мне задаёшь! — удивилась она. — Разве мальчику не следует знать, как жить на свете?
   Тётя Элен так верила в своего мужа, что ей и в голову не приходило сомневаться в его умении наставить мальчика на путь истинный. Под руководством мужа она жила легко и в удовольствие. Всё всегда было на месте. Рядом с дядей Генри ей никогда не приходилось сидеть и раздумывать, как поступить. Поскольку у неё не было собственных детей, она было подумала, не нарушит ли появление Люка в доме её покой, но дядя Генри убедил её, что Люк быстро привыкнет к их образу жизни, и она тотчас же с ним согласилась.
   — Что это? — спросила она, увидев, что всё ещё держит в руках штаны Люка. — А, да, твои брюки. — И вдруг, потянув носом, заволновалась. — О господи! Палёным пахнет! — воскликнула она. — Перед тем, как ехать на станцию, я поставила в духовку мясо.
   В сопровождении Люка она побежала на кухню, открыла духовку, вытащила противень и внимательно потыкала мясо вилкой.