– А как ты добрался до Дублина? – спросил Смайли, проверяя штампы пограничного контроля на средней странице.
   – Как по маслу. – Рикки снова обрел уверенность. – С самого начала как по маслу. У меня есть знакомая девчонка – стюардесса из Южно-Африканской авиакомпании. Мой приятель взял меня грузовым рейсом до Кейпа, на Кейпе девчонка позаботилась обо мне и затем бесплатно подбросила до Дублина вместе с одним из пилотов. Так что там, на Востоке, они думают, что я никуда не уезжал с полуострова.
   – Уж я сделаю все, чтобы это проверить, – бросил Гиллем, глядя в потолок.
   – Черт возьми, только уж делайте это поосторожнее, дорогой. – Tapp в конце концов не выдержал и сорвался. – Потому что я не хочу, чтобы ко мне на хвост сел кто-нибудь не тот.
   – Почему ты пришел к мистеру Гиллему? – поинтересовался Смайли, по-прежнему поглощенный разглядыванием паспорта Пула. Он был потрепанным, замусоленным, штампов было не слишком много, но и не слишком мало – в самый раз. – Не считая того, конечно, что ты был напуган.
   – Мистер Гиллем – мой босс, – смиренно ответил Tapp.
   – А тебе не приходило в голову, что он может переправить тебя прямиком к Аллелайну? В конце концов, для начальства Цирка ты что-то вроде одного из тех, кого давно разыскивают, не так ли?
   – Конечно. Но я рассудил, что мистер Гиллем не больше вашего приветствует наши новые порядки, мистер Смайли.
   – А еще он любит Англию, – пояснил Гиллем с убийственным сарказмом.
   – Конечно. Я просто весь истосковался по родине.
   – А ты ни разу не задумывался, что можно было прийти к кому-нибудь другому, кроме мистера Гиллема? Почему не к одному из резидентов заграницей, например, там, где ты был бы в меньшей опасности? Макелвор по-прежнему главный в Париже? – Гиллем кивнул. – Ну вот, ты же мог пойти к мистеру Макелвору? Он тебя вербовал, ты можешь доверять ему: он в Цирке с незапамятных времен. Ты мог сидеть себе спокойно в Париже, вместо того чтобы рисковать головой здесь. О Господи, Лейкон, быстрее!
   Смайли вскочил и, прижав ко рту тыльную сторону ладони, уставился в окно. Джекки Лейкон лежала на животе в загончике и ревела, в то время как пони, освободившийся от всадницы, весело носился между деревьями. Они продолжали наблюдать, как жена Лейкона, симпатичная женщина с длинными волосами и в толстых зимних чулках, перепрыгнула через ограду и сгребла ребенка в охапку.
   – Они часто шлепаются, – заметил Лейкон довольно сердито. – Они не ушибаются в таком возрасте, – и добавил чуть более снисходительно:
   – Знаете ли, Джордж, за всем не уследишь.
   Они не торопясь снова расселись по местам.
   – И если бы ты направился в Париж, – продолжал Смайли, – то какой маршрут выбрал бы?
   – Такой же, до Ирландии, затем, я думаю, Дублин – Орли. Черт возьми, вы что, считаете, я могу пешком по воде ходить?
   Услышав это, Лейкон побагровел, а Гиллем, сердито вскрикнув, приподнялся. Но Смайли это, кажется, нисколько не задело. Снова взяв паспорт, он не торопясь пролистал страницы в обратном порядке.
   – А как ты установил контакт с мистером Гиллемом?
   Гиллем опередил его, торопливо заговорив:
   – Он знал, где я ставлю свою машину. Он оставил на ней записку, что хочет ее купить, и подписался своим рабочим псевдонимом – Тренч. Он предложил место встречи и ненавязчиво попросил не афишировать сделку до времени, чтобы покупку не перехватили. Я прихватил с собой Фона в качестве няньки…
   Смайли перебил:
   – Так это Фон был в дверях, когда он вошел?
   – Он прикрывал меня, пока мы разговаривали. – сказал Гиллем. – С тех пор я держу его у нас. Как только я услышал историю Тарра, я позвонил Лейкону из телефонной будки и попросил принять меня. Джордж, может, поговорим об этом потом между собой?
   – Позвонил Лейкону прямо сюда или в Лондон?
   – Прямо сюда, – сказал Лейкон. После некоторой паузы Гиллем объяснил:
   – Мне удалось вспомнить имя секретарши из офиса Лейкона. Я упомянул ее имя и сказал, что она попросила меня поговорить с ним немедленно по личному вопросу. Конечно, не идеально, но на ходу я не смог придумать ничего лучшего. – Не выдержав молчания, он добавил:
   – Черт возьми, у меня не было никаких оснований подозревать, что телефон могут прослушивать.
   – Оснований было больше чем достаточно. Смайли закрыл паспорт и теперь изучал его переплет при свете видавшей виды настольной лампы.
   – Весьма хорош, не правда ли? – заметил он беспечно. – В самом деле, очень даже хорош. Я бы сказал, профессиональная работа. Не нахожу никаких проколов.
   – Не беспокойтесь, мистер Смайли, – парировал Tapp, забирая паспорт обратно. – Он сделан не в России. – Когда Рикки подошел к двери, к нему вернулась его улыбка. – Знаете что? – сказал он, обращаясь ко всем троим через комнату. – Если Ирина права, вам скоро потребуется новый Цирк. Так что если мы будем держаться вместе, я думаю, мы не останемся в накладе. – Он легонько стукнул в дверь. – Ну, давай, дорогой, это я, Рикки.
   – Спасибо! Все в порядке! Откройте, пожалуйста! – крикнул Лейкон, и через секунду ключ повернулся, промелькнул темный силуэт Фона-няньки, и звук шагов двух пар ног постепенно растворился в пустотах большого дома под еле уловимый аккомпанемент рыданий Джекки Лейкон.


Глава 10


   С другой стороны дома, в отдалении от огороженного загона, располагался травяной теннисный корт, скрытый между деревьев. Корт был не очень хороший, за ним редко ухаживали. Весной трава слишком долго просыхала от талой воды, солнце не помогало; летом мячи терялись в листве. В это утро корт был по щиколотку засыпан замерзшими листьями, слетевшими сюда со всего сада. Но вокруг площадки, приблизительно повторяя очертания проволочного прямоугольника, между буковыми деревьями петляла тропинка, и Смайли с Лейконом тоже приходилось петлять. Смайли догадался надеть свою дорожную куртку, но на Лейконе был лишь его поношенный костюм. Наверное, поэтому его походка очень скоро стала довольно резвой, хотя и плохо скоординированной, так что он постоянно обгонял Смайли, а затем, приподняв плечи и прижав локти к бокам, ждал, притоптывая на месте, пока коротышка не догонит его. Затем Лейкон снова быстро отрывался от Смайли, уходя далеко вперед. Они сделали таким образом два круга, прежде чем Лейкон нарушил молчание:
   – Когда вы пришли ко мне год назад с подобным предложением, я, к сожалению, отправил вас. Полагаю, что должен извиниться. Я поступил опрометчиво.
   Молчание давало ему возможность поразмышлять над своей оплошностью.
   – Я приказал прекратить ваши расследования, – Вы тогда сказали, что они неконституционны, – угрюмо произнес Смайли, будто снова переживая ту же самую досадную ошибку Лейкона, – Я действительно так сказал? Боже мой, неужели я выразился так напыщенно?
   Со стороны дома снова донесся плач Джекки.
   – У вас никогда их не было, так ведь? – тут же нервно, высоким голосом спросил Лейкон, повернув голову на звук.
   – Простите?
   – Детей. У вас с Энн.
   – Нет.
   – А племянников или племянниц?
   – Один племянник.
   – С вашей стороны?
   – С ее.
   Я будто и не уезжал отсюда, подумал Смайли, разглядывая заросли розовых кустов вокруг, сломанные качели и промокшие детские песочницы; ободранный красный дом, такой кричаще-безобразный при свете утра. Будто мы все еще здесь с прошлого раза.
   Лейкон снова стал извиняться:
   – Осмелюсь признаться, я не до конца верил в искренность ваших побуждений. Видите ли, мне пришло в голову, что, скорее, Хозяин подтолкнул вас к этому. Удерживаясь таким образом у власти и не давая ходу Перси Аллелайну… – Разводя руками и снова широко шагая, Оливер ушел вперед.
   – О, нет, уверяю вас. Хозяин и близко об этом ничего не знал.
   – Сейчас я это понимаю. А тогда… Трудновато определить, когда можно доверять людям, а когда – нет. Вы ведь живете немножко по другим законам, не так ли? Во всяком случае, должны бы.
   Я это понимаю. Не мне об этом судить. В конце концов, у нас общие цели, даже если методы немного различаются. – Он перепрыгнул через канаву – По-моему, кто-то из великих сказал, что нравственность есть универсальный метод. Вы согласитесь с этим? Я думаю, не согласитесь. Трудно определить, у кого какие цели в д е й с т в и т е л ь н о с т и , в этом и беда, особенно если ты англичанин. Мы не можем рассчитывать, что вы будете определять за нас п о л и т и к у , не правда ли? Мы можем только просить вас способствовать этому. Правильно? Мудрено это все.
   Устав догонять его, Смайли сел на ржавое сиденье качелей и закутался поплотнее в куртку, пока наконец Лейкон не вернулся и не пристроился рядом с ним. Некоторое время они качались вместе, и им вторил скрип пружин.
   – Какого черта она выбрала Тарра? – в конце концов пробормотал Лейкон, поигрывая своими длинными пальцами. – Из всех людей на свете я не смог бы выбрать менее подходящего духовника.
   – Я боюсь, этот вопрос следует задавать женщине, а не нам, – ответил Смайли, снова мучаясь вопросом, где находится Иммингем.
   – О, разумеется, – согласился Лейкон с готовностью. – Это непостижимая тайна. Я встречаюсь с Министром в одиннадцать, – доверительно сообщил он, понизив голос. – Я должен ввести его в курс дела. Ваш парламентский родственник, – добавил он, провоцируя старую шутку.
   – На самом деле родственник Энн, – поправил его Смайли тем же рассеянным тоном. – Очень дальний, надо сказать, но все-таки родственник.
   – А Билл Хейдон – он ведь тоже родственник Энн? Наш прославленный руководитель Лондонского Управления?
   Они уже как-то играли в эту игру.
   – В определенном смысле – да, Билл тоже родственник. – Он помолчал и добавил, хотя в этом не было большой нужды:
   – Она родом из старинной семьи с устойчивой политической традицией. Со временем она получила довольно широкое распространение.
   – Традиция? – Лейкон всегда старался избегать двусмысленности.
   – Семья.
   «День и ночь за этими деревьями ездят машины, – подумал Смайли. – За этими деревьями лежит целый мир, но у Лейкона есть этот красный замок и приверженность к христианским ценностям, что не обещает ему никакого вознаграждения, кроме дворянского титула, уважения со стороны ему подобных, солидной пенсии и парочки необременительных руководящих должностей в Сити».
   – Так или иначе, я встречаюсь с ним в одиннадцать.
   Лейкон вскочил на ноги, и они снова зашагали. При виде листьев, кружащихся в утреннем воздухе, у Смайли в голове снова вспыхнуло имя Эллис.
   На мгновение, как в машине у Гиллема, его охватила странная нервозность.
   – В конце концов, – заговорил Лейкон, – у каждого из нас была своя позиция, заслуживающая абсолютного уважения. Вам казалось, что Эллиса предали, и вы настаивали на охоте за ведьмами. Моему Министру и мне казалось, что со стороны Хозяина была проявлена грубая некомпетентность, – эту точку зрения, мягко говоря, разделяет и Министерство иностранных дел, – и нам потребовалась новая метла.
   – О, я хорошо понимаю, какая это для вас дилемма, – заметил Смайли, больше обращаясь к самому себе, чем к Лейкону.
   Я рад. И не забывайте, Джордж: вы были человеком Хозяина. Хозяин предпочитал вас Хейдону, а когда он под конец стал терять власть и затеял эту выходящую за всякие рамки авантюру, это ведь вы заступились за него.
   Никто больше, только вы, Джордж. Не каждый день руководитель Секретной службы ввязывается в частную войну против чехов. – Смайли стало ясно, что воспоминания все еще больно ранят. – При других обстоятельствах, я думаю, карьера Хейдона накрылась бы, но вы попали в переплет и…
   – И Перси Аллелайн был своим Человеком для министра, – сказал Смайли достаточно мягко, чтобы Лейкон остановился и прислушался.
   – Но вы ведь никого конкретно не подозревали, признайтесь! Вы ни на кого не показали пальцем! А расследование а потемках может вообще все загубить!
   – Да-да, в то время как новая метла метет чище.
   – Перси Аллелайн? Но он же в общем и целом все делает превосходно.
   Добивается хороших результатов вместо скандалов. Досконально придерживается своего устава и тем самым завоевывает доверие клиентов. Он пока еще, насколько я знаю, не вторгался на чехословацкую территорию.
   – Если есть Билл Хейдон, который за все отдувается, у кого так не получится?
   – У Хозяина, например, – произнес Лейкон с нажимом.
   Они остановились у пустого бассейна и теперь стояли, заглядывая через край. Смайли почудилось, будто из грязных глубин бассейна до него снова донеслись вкрадчивые интонации Родди Мартиндейла: «Маленькие читальни в Адмиралтействе, маленькие комиссии с какими-то странными названиями…»
   – А что, тот самый особый источник Перси, он все еще работает? – поинтересовался Смайли. –"Черная магия", или как там это у вас сейчас называется?
   – Надо же, я не знал, что вы были среди посвященных, – сказал Лейкон недовольно. – Но раз вы спрашиваете – да. Источник Мерлин – наша главная опора, и его продукция по-прежнему называется «Черная магия». В Цирк давно не попадали такие хорошие материалы. По крайней мере, на моей памяти.
   – И они по-прежнему подвергаются всей этой специальной обработке?
   – А как же! А теперь, после того что произошло, у меня нет сомнений, что мы примем даже более строгие меры предосторожности.
   – На вашем месте я бы не стал этого делать. Джералд может почуять запах паленого.
   – Вот в этом-то все и дело, не так ли? – заметил Лейкон тут же. («Он невероятно силен, – размышлял Смайли. – Вам кажется, что перед вами тщедушный, жалкий боксер, у которого перчатки еле держатся на худеньких запястьях, а в следующую секунду он вас достает и швыряет на канаты, а затем ощупывает с поистине христианским состраданием»). – Мы и развернуться-то как следует не можем. Не можем провести расследование, потому что все инструменты дознания сосредоточены в руках Цирка, а значит, скорее всего, и в руках «крота» Джералда. Мы не можем ни наблюдать, ни слушать, ни просматривать почту. Чтобы все это проделывать, мы вынуждены обращаться к услугам «фонарщиков» Эстерхейзи, а Эстерхейзи, как и любой другой, должен входить в круг подозреваемых. Мы не можем никого допросить, не можем предпринять никаких шагов для ограничения допуска отдельных людей к информации повышенной секретности. Делая что-нибудь подобное, мы рискуем спугнуть «крота». Эта проблема стара как мир, Джордж. Кто сможет шпионить за шпионом? Кто сможет унюхать лису, не водя с ней дружбу? – Он сделал ужасно неуклюжую попытку сострить. – Разве что «крот», – сказал он куда-то в сторону, будто делясь с кем-то тайной.
   В приливе энергии Смайли вырвался вперед и, пыхтя и опережая Лейкона, продвинулся по тропинке в направлении загона.
   – Ну обратитесь в конкурсную комиссию! – воскликнул он. – Обратитесь в Службу безопасности. У них там есть специалисты, они смогут это сделать.
   – Министр не пойдет на это. Вы прекрасно знаете, как он и Аллелайн относятся к конкурсной комиссии. Совершенно определенным образом, если можно так выразиться. Сборище бывших администраторов колоний, копающихся в документах Цирка: вы с таким же успехом можете привлечь армию для расследования на флоте.
   – Неудачное сравнение, – возразил Смайли. Но у Лейкона, как у любого хорошего чиновника, было наготове другое:
   – Очень хорошо, Министр скорее смирится с прохудившейся крышей, чем позволит всяким проходимцам растащить свой замок по кирпичику. Это вас устроит? У него есть железное возражение на этот счет, Джордж. У нас действующие агенты по всему миру, и я не дам за них и ломаного гроша, если господа из Службы безопасности станут влезать в их дела.
   Теперь Смайли обернулся и замедлил шаг.
   – Сколько?
   – Шестьсот плюс-минус пару человек.
   – А по ту сторону «железного занавеса»?
   – По документам – сто двадцать. – Цифры, факты любого рода Лейкон всегда выдавал без запинки. Они будто были крупинками золота, которые он намывал из серой бюрократической почвы. – Насколько я могу понять из финансовых отчетов, почти все они сейчас активно работают. – Он сделал длинный прыжок. – Так я могу сказать ему, что вы возьметесь, так ведь? – протянул он довольно небрежно, словно этот вопрос был пустой формальностью, разрешив которую можно поставить галочку. – Вы возьмете эту работу, вычистите конюшни? Можете копать в любом направлении, просить все, что вам необходимо. В конце концов, это ваше поколение. Наследство, которое остается после вас.
   Смайли толкнул калитку загона и захлопнул ее за собой. Теперь они стояли друг против друга, их разделял шаткий каркас. На порозовевшем лице Лейкона появилась заискивающая улыбка.
   – Почему я говорю «Эллис»? – спросил он риторически. – Почему я говорю о деле Эллиса, в то время как беднягу звали Придо?
   – Он работал под именем Эллиса.
   – Да-да, конечно. Столько скандалов тогда было, забудешь все детали.
   Промах. Покачивание правого предплечья. Выпад. – Он ведь был другом Хейдона, не вашим?
   – Они вместе учились в Оксфорде до войны.
   – Ив Цирке все время в одной упряжке. Знаменитый тандем Хейдон-Придо.
   Мой предшественник постоянно это подчеркивал. – Он повторил:
   – Но вы никогда с ним не были близки?
   – С Придо? Нет.
   – Я имею в виду, он вам не родственник?
   – Упаси Бог, – выдохнул Смайли.
   Лейкон вдруг снова почувствовал нерешительность, но усилием воли заставил себя не отрывать пристального взгляда от Смайли.
   – У вас нет каких-нибудь эмоциональных или других причин, которые мешают вам выполнять это поручение? Вы должны высказать все начистоту, Джордж, – подчеркнул он озабоченно, как будто единственное, чего он хотел от Смайли. – это то, чтобы он высказался начистоту. Оливер выждал секунду, а затем довел свою мысль до конца:
   – Хотя я не вижу серьезных аргументов для отказа. В нас всегда есть какая-то часть, являющаяся всеобщим достоянием, не так ли? Общественный договор – это палка о двух концах, и я уверен, вы всегда знали об этом. Так же, как и Придо.
   – Что это значит?
   – Ах ты, Господи, в него стреляли, Джордж. Пуля в спине может считаться чем-то вроде жертвоприношения, не правда ли, даже в вашей сфере?
   Смайли стоял в одиночестве у дальнего края загона под деревьями, с которых капало, стараясь привести в порядок свои эмоции и отдышаться. Как застарелый недуг, раздражение застало его врасплох. Со времени своей отставки он постоянно пытался отрицать его существование, избавляясь от всего, что могло вызвать гнев: газет, бывших коллег, сплетен вроде мартиндейловских. После того как он всю жизнь усиленно эксплуатировал свои незаурядные мозги и казавшуюся безграничной способность запоминать, сейчас он всецело посвятил себя профессии забывания. Раньше он насиловал себя в чисто научных интересах, что служило довольно неплохой разрядкой при работе в Цирке. Но сейчас, когда он остался без места, это стало не нужно, абсолютно не нужно. Он готов был закричать: «Не нужно!»
   «Сожги все это, – как-то услужливо предложила ему Энн, имея в виду его книги. – Подожги весь этот дом. Но только не занимайся ерундой».
   Если под словами «заниматься ерундой» она подразумевала «приспособиться», то она была права, истолковывая его намерения таким образом. Он пытался, действительно пытался, по мере приближения к тому, что в рекламах страховых компаний с удовольствием называют закатом жизни, стать всем, чем должен быть образцовый рантье, хотя никто, и менее всего Энн, не поблагодарил его за эту попытку. Каждое утро, когда он вставал с кровати, каждый вечер, когда он ложился в нее (как правило, в одиночестве), он повторял себе, что никогда не был незаменимым. Он заставил себя признать, что в те последние жалкие месяцы карьеры Хозяина, когда бедствия следовали одно за другим с головокружительной быстротой, он был виноват в том, что не видел истинного положения вещей. И если старый профессионал все-таки восставал в нем и говорил: «Ты з н а е ш ь , что положение ухудшается, т ы з н а е ш ь , что Джима Придо предали, – и что может быть более красноречивым свидетельством, чем пуля, даже две пули, в его спине?» – «Хорошо, – отвечал он, – предположим, его и вправду предали. Думаешь, он был прав?» «Это пустое тщеславие – считать, что один толстый шпион преклонных лет – единственный человек, который в состоянии спасти мир», – говорил он сам себе. Или в другой раз: «Я еще никогда не слышал, чтобы кто-то ушел из Цирка, завершив все свои дела».
   Только Энн, хотя она и не могла читать его мысли, отказывалась признавать его открытия. Она была на самом деле довольно страстной, насколько женщины могут быть страстными в деловых вопросах, вынуждая его возвращаться и браться за то, что он уже когда-то бросал, никогда не сворачивать в сторону в угоду легким доводам. Нет, конечно, она не знала всех тонкостей, но какую женщину хоть когда-нибудь останавливал недостаток информации? Она чувствовала. И презирала его, когда он действовал вразрез с ее чувствами.
   И теперь, в тот самый момент, когда он уже почти начал верить в свою собственную догму, верить в подвиг, который не стал менее значимым из-за страсти Энн к безработному актеру; как еще можно назвать то, что сборище призраков из его прошлого – Лейкон, Хозяин, Карла, Аллелайн, Эстерхейзи, Бланд и, наконец, сам Билл Хейдон – вломилось в его скорлупу и весело сообщает ему, втягивал его обратно в тот самый сад, что все то, что он называл пустой суетой, есть на самом деле правда?
   «Хейдон», – повторил он про себя, не в состоянии больше сдерживать воспоминаний. Даже одно это имя стало для него потрясением. «Я слышал, у вас с Биллом когда-то было в с е общее», – сказал Мартиндейл. Он уставился на свои пухлые руки, наблюдая, как они дрожат. Слишком стар? Бессилен? Боится начать расследование? Или боится того, до чего он докопается в конце концов?
   «Всегда есть дюжина причин для того, чтобы ничего не делать, – любила говорить Энн. Это было, конечно, любимое оправдание множества ее сумасбродств. – И только одна причина, чтобы ч т о – т о делать. Это когда ты хочешь». Или должен? Нет, Энн стала бы яростно отрицать это: принуждение, сказала бы она, совсем неподходящее обозначение того, что ты делаешь, потому что хочешь это делать; или не делаешь, потому что боишься.
   Средние дети почему-то обычно плачут дольше, чем их братья и сестры.
   Выглядывая из-за плеча своей матери, уняв свои страдания и уязвленную гордость, Джекки Лейкон наблюдала, как компания разъезжается. Сперва двое мужчин, которых она никогда не видела раньше: один высокий, другой низенький и угрюмый. Они укатили в маленьком зеленом фургоне. Никто не помахал им вслед, заметила она, и даже не попрощался. Затем ее папа уехал на своей машине; под конец красивый светловолосый симпатичный мужчина и маленький толстячок в широченной куртке, похожей на попону, направились к спортивному автомобилю, припаркованному под буковыми деревьями. На мгновение она подумала, что с толстым, должно быть, что-то не в порядке: он плелся так медленно и с таким страданием на лице. Затем, увидев, что симпатичный держит открытой дверцу для него, он будто очнулся и поспешил вперед грузными короткими шагами. Непонятно почему, но эта картина снова расстроила девочку, Слезы прорвались бурным потоком, и мама потом еще долго не могла ее утешить.


Глава 11


   Питер Гиллем был великодушным малым, чья осознанная благонадежность соответствовала некоторым его наклонностям. Остальные же давным-давно были принесены в жертву Цирку. Отец Питера, французский бизнесмен, работал на Цирк еще с войны, в то время как его мать-англичанка проделывала таинственные штуки с шифрами. Сам Гиллем раньше «под крышей» судового клерка руководил своей собственной агентурой во Французской Северной Африке, что считалось гиблым заданием. Восемь лет назад его раскрыли, агентов перевешали, а он вступил в пору зрелости надолго отстраненным от настоящей работы профи. Он проделывал разную черную работу в Лондоне, иногда для Смайли, руководил несколькими «домашними» операциями с задействованием сети своих подружек, которые не проявляли, как говорят у них на жаргоне, взаимопонимания, и когда Аллелайн со своей компанией принял дела, Гиллема выпихнули в Брикстон на подножный корм, как он подозревал, из-за того, что у него имелись «порочащие связи», в частности, со Смайли. Если бы ему пришлось изложить свою автобиографию вплоть до прошлой пятницы, он бы, несомненно, рассказал ее именно так. На своих отношениях с Джорджем он остановился бы в самом конце.
   Гиллем тогда большую часть времени жил в районе лондонских доков, где пытался организовать плохонькую агентурную есть из всяких там польских, русских и китайских моряков, которых он вместе с группой своих вербовщиков время от времени ухитрялся прибрать к рукам. Случалось, он заходил в маленькую комнатку на втором этаже Цирка и утешал хорошенькую секретаршу по имени Мэри и был почти счастлив, если не считать того, что никто из начальства не отвечал на его записки. Когда он пробовал позвонить по телефону, там либо было занято, либо никто не брал трубку. Ему доводилось слышать какие-то намеки, что случилась какая-то неприятность, но ведь неприятности неизбежны. Общеизвестно было, например, что Аллелайн поцапался с Хозяином, но ведь они делали кое-что еще все эти годы. Он так же знал, как и все остальные, что большая операция в Чехословакии была срочно прервана, что Министерство иностранных дел вместе с Министерством обороны устроили скандал и что в Джима Придо, руководителя «головорезов», опытнейшего специалиста по Чехии и неизменную правую руку Билла Хейдона, стреляли и таким образом убрали его со сцены. Отсюда, догадывался он, кричащая тишина и угрюмые лица. Отсюда и приступы маниакальной ярости Билла Хейдона, известия о которых распространялись по зданию, как нервная дрожь; как гнев Божий, говорила Мэри, которая любила выражать свои мысли максимально красочно.
   Позже он услышал о катастрофе, получившей название «Свидетель». «Свидетель», как поведал ему Хейдон много позже, стал самой неумелой и кровавой операцией из тех, что стареющие профессионалы когда-либо организовывали для поддержания своей увядающей славы, и Джим Придо стал платой за это. Кое-что проникло в прессу, делались парламентские запросы, и даже появились слухи, никогда, правда, официально не подтвержденные, что британские войска в Германии были приведены в состояние повышенной боевой готовности.
   В конце концов, послонявшись по кабинетам коллег, Питер начал понимать то, что другие поняли еще за несколько недель до этого. Цирк на самом деле не молчал, он был просто заморожен. Ничто не поступало внутрь, ничто не выходило наружу, по крайней мере, на том уровне, на котором находился Гиллем. Внутри здания люди из руководства спустились с небес на землю, и, когда наступил очередной день зарплаты, никто не обнаружил в своих ящичках привычных желтоватых конвертов, потому что, по словам Мэри, административно-хозяйственный отдел не получил обычной ежемесячной директивы для их выдачи. То один, то другой говорил, что видел Аллелайна, выходящего из своего клуба взбешенным. Или Хозяина, садящегося в свою машину в самом безоблачном настроении. Или, что Билл Хейдон подал в отставку на основании того, что к нему не прислушиваются или ставят подножки, но Билл уже много раз подавал в отставку. В этот раз, по слухам, основания были, однако, несколько иными: Хейдон пришел в ярость из-за того, что Цирк отказался платить запрошенную чехами цену за возвращение на родину Джима Придо; говорили, что это чересчур жирно или чересчур престижно для агента. И что Билл вышел из себя в одном из припадков шовинизма и заявил, что любая цена будет справедливой, чтобы вернуть домой одного преданного англичанина; отдать им все, но заполучить Джима обратно.
   Затем однажды вечером Смайли заглянул в кабинет к Гиллему и предложил вместе выпить. Мэри не поняла, кто это был, и просто сказала «хэллоу» в своей стильной протяжной манере, скрывающей принадлежность к определенному классу. Когда они вышли из Цирка бок о бок, Смайли непривычно сухо пожелал вахтерам спокойной ночи, и лишь в пивной на Уордор-стрит он сказал: «Меня вытурили» – и больше ничего.
   Оттуда они направились в винный бар рядом с Чаринг-Кросс, в погребок, где звучала музыка и больше никого не было.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента