Гертнер послушно сел на диван, залпом выпил рюмку шнапса. Щеки его слегка порозовели, но лихорадочный блеск в глазах сохранился. Тем не менее, голос его звучал значительно спокойнее – видимо, он взял себя в руки:
   – Вы были правы, практически, во всем. И в отношении Ольги, и в том, что гестапо знало о нашей операции и – более того – направляло ее.
   Келлер кивнул, ничего не говоря. Это можно было расценить, как согласие или только как поощрение рассказчику.
   – Но вы не знали причин, по которым гестапо решило провести подобную акцию – убрать видного эсэсовского чина руками русских подпольщиков?.. Ястреб, эти причины просто ужасны. Я попробую рассказать все по порядку, но…
   – Вы нашли Макса? – прервал его Келлер.
   – Да, Слава Богу, поэтому я теперь знаю все.
   – От него?
   – Нет, Вольфганг. Ольга не в Берлине, она у Макса. Вы были правы и в этом. Вчера она испытала сильнейший эмоциональный шок. Она действительно считала себя немкой, а легенду Ольги – просто легендой. Узнав, что это ее истинная биография, она, в конце концов, решила прийти к Максу, которого любила, и рассказать ему обо всем.
   Вольфганг Келлер, несмотря на всю серьезность момента, рассмеялся:
   – Да, вряд ли в гестапо приняли во внимание возможность появления у немки нежной привязанности к врагу. Это явно противоречит расовой теории… Продолжайте.
   Гертнер посидел, собираясь с мыслями. В руках он вертел пустую рюмку. Заметив это, Келлер спросил:
   – Налить вам еще?
   – Да, пожалуй, мне нужно немного встряхнуться… – выпив вторую рюмку, Гертнер несколько раз глубоко вздохнул и начал свой рассказ.
   – Только, ради бога, не перебивайте меня, Ястреб, – попросил он. – Мне все еще не по себе. Подумать только, мы были на грани… Словом, начну сначала. Из того, что нам удалось узнать от Ольги, вырисовывается следующая картина. Затянувшаяся ситуация, при которой Рейх, фактически, не воюет, а лишь поддерживает иллюзию военных действий – так, операции на Востоке, операции на Тихом океане, пограничные инциденты во Флориде – привела к некоторому изменению в расстановке сил внутри Рейха. Кое-кто, в окружении Гитлера, пытается вести дело к определенной либерализации режима и даже к сокращению численности гестапо и зондеркоманд. И вот что придумало гестапо.
   – Минутку! – Келлер поднял руку. – Не продолжайте, кажется, я понял. Скажете только, прав я, или нет, – он пододвинул к дивану кресло, сел в него. – Убийство крупного функционера, генерала СС говорило бы о серьезной нестабильности, о мощи внутренних врагов Рейха и повлекло бы за собой укрепление позиций гестапо и СС. Я прав?
   Гертнер кивнул.
   – Но они пошли дальше, – сказал он. – После покушения, на стол рейхсфюрера СС Гиммлера (склонявшегося, кстати, к сокращению численности СС по каким-то своим, неведомым мне причинам) должны были лечь заранее разработанные в гестапо меры по наведению порядка на всей территории. Для этого они предлагали использовать уже нефункционирующие, но вполне пригодные к использованию бывшие лагеря уничтожения. Надеюсь, вы слышали о них?
   Келлер кивнул. Лицо его казалось окаменевшим.
   – Те самые лагеря, где были уничтожены одиннадцать миллионов европейских евреев, – сказал Гертнер. – Они вновь должны были начать действовать – для обеспечения комплекса новых мер, разработанных гестапо.
   – И что же это за меры? – спросил Келлер.
   – Свои предложения они назвали: «Окончательное решение русского вопроса». Надеюсь, вы понимаете, что означает сей эвфемизм?
   Вольфганг Келлер ничего не ответил.
   – Теперь вы знаете все. Все, что знаем мы, – закончил свой рассказ Алекс Гертнер. – Слава богу, нам удалось узнать об этом чудовищном плане вовремя. Я уже отдал приказ свернуть всякую деятельность по подготовке операции. Извините, Вольфганг, но мне некогда было спрашивать вашего согласия, я отменил операцию своим приказом. Члены группы временно залегли на дно. Вам, я думаю, тоже следует срочно покинуть Нойштадт, – он поднялся. – Я очень благодарен вам, Ястреб. Если бы не вы, представляю… Вернее, не представляю, чем бы все закончилось.
   Келлер-Ястреб молчал. Гертнеру стало не по себе, он сам не понимал, почему. Но выражение лица Вольфганга встревожило его. Было такое впечатление, что с некоторого момента Келлер перестал его слушать, словно рассказ не интересовал и не касался его.
   – Вольфганг… – осторожно позвал Гертнер.
   – Что?.. – Келлер словно очнулся. – Ах, да, Алекс… Уехать? – он неторопливо прошелся по номеру, остановился перед своим гостем и засунул руки в карманы брюк. – Конечно, я уеду, Алекс, но только тогда, когда сделаю то, ради чего приехал.
   – Что вы имеете в виду? – Гертнер уже собирался уходить, но последние слова остановили его. – Покушение?
   – Которое готовили вы? – Келлер засмеялся. – Ну, конечно, нет, мой бедный друг! Оно ведь было глупостью – и по замыслу и по предполагаемому исполнению. Ничего удивительного, что в итоге оно оказалось провокацией гестапо… Ваши дела, честно говоря, меня интересовали лишь постольку, поскольку они были связаны с моими делами. Я бы все равно отговорил вас от покушения на рейхскомиссара Шредера, мне оно не было нужно. Во всяком случае, в этом я не принимал бы участия.
   – Но тогда что? – слова Келлера окончательно сбили Алекса с толку. – Что вы собирались здесь делать?
   Не отвечая, Келлер отвернулся от Гертнера и подошел к окну.
   – Посмотрите, – сказал он. – Подойдите сюда.
   Алекс подошел.
   – Видите, это здание?
   – Конечно. Это управление гестапо.
   – Удобно, верно? Достаточно хорошенько прицелиться – и человек, который взойдет на верхнюю ступеньку, не войдет в дверь. Никогда.
   – Но и тот, кто это сделает, уже никогда не выйдет их этой комнаты.
   Келлер холодно взглянул на него:
   – В этом уже не будет необходимости. Он выполнит свой последний долг. Кстати, я думаю, вам следует покинуть Нойштадт в ближайшие несколько часов.
   Гертнер пожал плечами и отошел от окна.
   – Не вижу, какое отношение все это имеет к нашему разговору.
   – Самое прямое, – Келлер смотрел в окно. – Самое прямое, поверьте мне, Алекс…
   – И вы, конечно, не собираетесь мне рассказывать?
   – Почему же? Могу сказать… Через три дня на верхней ступеньке этого очаровательного крыльца будет стоять не кто иной, как рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.
   Алекс почувствовал, как по спине его побежали мурашки.
   – Гиммлер?.. – пробормотал он. – Через три дня? В тот день, на который была намечена наша операция.
   – Конечно. Куда уж эффектнее: резиденция рейхскомиссара взлетает на воздух в присутствие рейхсфюрера. При достаточно трусливом характере Гиммлера, можно себе представить, какое впечатление это произведет на него. А потом ему представят доказательства того, что это сделано руками русских: вашу группу. Это, кстати, причина того, что гестапо не отправляет Шредера на тот свет руками своих специалистов: им нужны достоверные сведения, Гиммлер – не старые демократии, светлая им память. Это им можно было преподнести эсэсовских агентов как польских диверсантов, напавших на радиостанцию города Гляйвиц. Нет, Гиммлеру представят настоящих русских подпольщиков – вас и ваших друзей, Алекс. Потому я и советую вам исчезнуть из города как можно раньше. Пока гестапо не знает, что Ольги нет в Берлине, оно не беспокоится. Но очень скоро…
   – Погодите… – Гертнер с ужасом уставился на отошедшего от окна Келлера. – Вы собираетесь…
   – Да, Алекс. Я охотился на него около десяти лет. Узнав, что он собирается с инспекционной поездкой в Нойштадт, я принял предложение вашего Центра о совместной операции.
   – Вашего?.. Вы хотите сказать…
   – Я хочу сказать то, что уже говорил вашему другу Максу, – холодно произнес Келлер. – Меня не интересуют ни ваша война, ни ваши дела. У меня своя война. У меня свой счет. Мой список возглавляет рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.
   – Но ведь это просто подарок для гестапо! – воскликнул Гертнер. – Вместо убийства опального группенфюрера фон Шредера они преподнесут Гитлеру убийство второго человека в Рейхе! И фюрер согласится на «окончательное решение русского вопроса»!
   – Очень жаль, Гертнер, – Келлер пожал плечами. – Я уже сказал, что меня это не интересует. Я вам сочувствую, но отказаться от дела всей моей жизни не могу. К тому же, потерпев неудачу с вашей группой, гестапо найдет другой способ. Это всего лишь вопрос времени.
   – Но почему?! – в отчаянии вскричал Алекс. – Почему вы хотите так поступить? Что это за ваш счет, в конце концов? Не хотите подчиниться, так хотя бы объясните, черт бы вас побрал!
   Келлер некоторое время смотрел на него, потом кивнул.
   – Что ж, – сказал он. – Это справедливо. Вы имеете право знать причины моего поступка.
   Следующие слова его вызвали у Алекса Гертнера почти мистический ужас – так невероятно, почти потусторонне прозвучали они.
   – Меня зовут, как вы понимаете, вовсе не Вольфганг Келлер. И не Отто Лауфер, разумеется, – сказал Ястреб. – Мое имя – Мордехай Юзовский.
   Гертнер не сразу понял смысл сказанного.
   – Погодите… как вы сказали? – глаза его расширились. – Мордехай Юзовский?.. Это же… Это же еврейское имя?.. То есть, вы, Ястреб…

13

   Тишина, повисшая в комнате, после слов Алекса Гертнера, казалось, обрела физический вес. Она давила на присутствующих – самого Алекса, Макса Вальдхайма и Ольгу.
   Но никто не пытался ее нарушить.
   – Это я виновата, – наконец, сказала Ольга. – Я должна была тебя предупредить.
   – Предупредить? – Алекс не сразу оторвался от собственных мыслей. – Что ты имеешь в виду?
   – В Берлине я ознакомилась с досье Ястреба. Но мне казалось, что будет лучше, если я расскажу обо всем после его отъезда. Я была уверена, что он не одобрит операции и благополучно покинет нас. Я боялась его.
   – Боялась? Почему?
   – Макс уже знает. Когда ты ушел к Ястребу, я рассказала ему.
   Вальдхайм молчал.
   – О чем знает? Чего ты боялась?
   – Настоящее его имя – Гельмут Кобличек, судетский немец, – сказала Ольга, поднимаясь из кресла и подходя к столу у окна. – В 1938 году, после присоединения Судетской области к Рейху, он вступил в СС. В 1941–1943 годах служил в составе зондеркоманды СС 10-А, в звании унтерштурмфюрера. В составе этой команды участвовал в массовом уничтожении евреев Украины, Белоруссии и Южной России. С 1944 года – в зондеркоманде концентрационного лагеря Бжезовец (это один из филиалов Аушвитца, существовал с начала 1944 по октябрь 1946 года), в звании гауптштурмфюрера. Как видишь, карьера достаточно быстрая и типичная.
   – Что за чушь! – фыркнул Гертнер.
   – Ты послушай, послушай, – сказал Макс. – Мне уже кое-что известно. Это не чушь, Алекс.
   – Не считайте меня большим идиотом, чем я есть, пожалуйста, я слышал его рассказ. Этого нельзя было сочинить.
   – Его рассказ не совсем ложь, – сказала Ольга. – Когда мои бывшие шефы сообщили мне о предстоящем визите в Нойштадт некоего Ястреба, они дали мне ознакомиться с его досье. Хотя мне никто и не разрешал, я сделала копии со всех документов. Вот, взгляни. Узнаешь? – она протянула Алексу фотографию. На фотографии был изображен, безусловно, Келлер… Или Лауфер… Или Юзовский… Гертнер не знал, как следует называть этого человека. Ястреб выглядел несколько моложе нынешнего, и на нем красовался парадный эсэсовский мундир.
   – Маскарад, – буркнул Алекс, отбрасывая фотографию. – Наш дорогой Вальдхайм тоже носит немецкую форму. Специфика работы. Кстати, если ты получила копии, то почему же не предупредила меня до встречи с Ястребом?
   – Я считала, что ты должен как можно скорее остановить его. Все эти сведения могли подождать.
   – Все равно, я не верю.
   – Слушай дальше, и ты поймешь.
   – Хорошо, – нетерпеливо согласился Гертнер. – Только, прошу, поскорее. И без комментариев. Только факты.
   – Хорошо, факты. В 1944–1946 годах участвовал в последних акциях по «окончательному решению еврейского вопроса». Но дальше… – она замолчала.
   – Что же дальше? – спросил Гертнер.
   В разговор вступил Вальдхайм.
   – Произошла странная, почти фантастическая история, – сказал он тихо. – Настолько фантастическая, что в подлинности ее можно не сомневаться.
   – Мне надоели парадоксы, – проворчал Гертнер. – «Настолько фантастично, что достоверно»… Или фантастично, или достоверно, одно из двух.
   – Не всегда, Алекс, не всегда. Ты сейчас убедишься в этом… Алекс, он говорил тебе, что его расстреляли в составе последней партии евреев?
   – Да, я уже рассказывал вам.
   – И сколько человек было в этой партии?
   – Сто сорок четыре, но какое это имеете значение?
   – Алекс, их было сто сорок три, – сказала Ольга. – Я видела документы.
   – Он мог ошибиться, – Гертнер взмахнул рукой, словно отмахиваясь от ее слов. – В конце концов, нельзя требовать точности от человека, оказавшегося в этом положении.
   – Их было сто сорок три, и это не ошибка, – повторила Ольга. – Это очень важно, – она раскрыла лежащую перед ней папку, взяла несколько листков бумаги. – Прочти.
   – Что это?
   – Показания единственного оставшегося в живых эсэсовца из зондеркоманды, расстреливавшей последнюю партию евреев Бжезовец. Читай вслух.
   – «8 октября 1946 года мы получили приказ ликвидировать последних евреев находившихся в лагере. Это была похоронная команда, и теперь в ней отпала нужда. Ликвидация проходила в два этапа. Поскольку отгрузка газа „Циклон Б“ была прекращена несколько преждевременно, господин гауптштурмфюрер…»
   – Речь идет о Гельмуте Кобличеке, – вставила Ольга.
   Гертнер продолжил чтение:
   – «… господин гауптштурмфюрер приказал их расстрелять. Сначала была расстреляна партия в триста восемнадцать человек. Ликвидация проходила без осложнений, они спускались в ров, по десять человек, ложились вниз лицом, после чего солдаты зондеркоманды производили выстрелы в затылок. Ожидавшие своей участи не предпринимали никаких попыток избежать ее. Впрочем, за время жизни в Бжезовце, они знали, что попытки эти безнадежны. В числе последних десяти, расстрелянных в этот день, был старик, как выяснилось впоследствии – некто Моше Левинзон, раввин из Восточной Польши. Перед тем, как спуститься в ров, он повернулся к гауптштурмфюреру Кобличеку и сказал: „Вас будут судить особым судом. По двенадцать судей от каждого из двенадцати колен Израилевых“, после чего прыгнул в ров за остальными и был расстрелян лично гауптштурмфюрером СС Гельмутом Кобличеком. На следующий день нашей командой были расстреляны оставшиеся, согласно спискам – сто сорок три еврея. После акции гауптштурмфюрер пошутил: „Двенадцать по двенадцать – сто сорок четыре. А их – сто сорок три. Старый раввин ошибся на единицу.“»
   – Вот откуда эти цифры, – сказала Ольга. – Читай дальше.
   – «…мы все отправились в казарму. Я обратил внимание на то, что настроение господина Кобличека изменилось. Он был задумчив и молчалив. Уже у самого входа он вдруг сказал: „Может быть, это не ошибка? Может, быть, на самом деле их было, все-таки, сто сорок четыре? Не забыли ли вы кого-нибудь в бараке?“
   Мы рассмеялись, думая, что это очередная шутка господина гауптштурмфюрера. Но он был серьезен и приказал шестерым солдатам – нашему отделению – еще раз тщательно обыскать бараки, в том числе, и те, откуда евреи были вывезены ранее, до этой последней акции. Унтерштурмфюрер Хаусманн пытался возразить, правильно указывая на то, что, согласно спискам, евреев было ровно сто сорок три человека, но господин Кобличек оборвал его, приказав выполнить распоряжение. Вообще, с этого момента мы обнаружили в нем некоторую странность. „Старый раввин не мог ошибиться“, – сказал он, отправляя нас на обыск…» – Алекс прервал чтение. – Кажется, я начинаю понимать, – сказал он.
   – Читай дальше, осталось совсем немного.
   – «Как и следовало ожидать, мы никого не нашли. Лагерь был пуст. Возвращаясь в казарму, Хаусманн еще раз пошутил об ослаблении памяти у старика перед смертью. Когда мы вошли в казарму, глазам нашим предстала ужасная картина: все наши товарищи лежали окровавленные, в нелепых позах, кто-то на полу, кто-то на кровати. Они были скошены несколькими автоматными очередями и, как я узнал впоследствии, добиты выстрелами из пистолета. В углу, на полу, сидел наш командир. Голова его была опущена, фуражка валялась рядом. Мы решили, что он мертв, так же, как и другие. Но, услышав наши шаги, он поднял голову. „Старик не ошибался, – сказал он. – Мы одного пропустили. И этот один с нами разделался.“ – „Господин гауптштурмфюрер, – сказал Хаусманн, – мы никого не обнаружили. Где он прятался, этот негодяй?“ – „Здесь, в казарме.“ – „Где он сейчас?“ – „Здесь, в казарме.“ – „Вы прикончили его?“ – „Нет, – сказал господин Кобличек, – он прикончил меня. Я не гауптштурмфюрер СС Гельмут Кобличек, я – еврей Мордехай Юзовский. Последний еврей в Европе, – с этими словами он поднял автомат, лежавший у него на коленях и расстрелял нашу группу. Первым упал унтерштурмфюрер Хаусманн, потом остальные. Я уцелел чудом, был ранен в голову и плечо. Не знаю, почему он не добил меня. Наверное, решил, что я мертв.“
   – Прочитал? – спросила Ольга.
   Алекс молча кивнул. Он не мог говорить. В горле пересохло, перед глазами плавали красные круги.
   – Как ты понимаешь, Гельмут Кобличек свихнулся. Если верить показаниям прежних сослуживцев, некоторые отклонения в психике наблюдались у него и ранее. Кроме того, он был чрезвычайно суеверным человеком. Видимо, напряжение последних двух дней и совпадение чисел – сто сорок четыре судьи, названные раввином Левинзоном, и сто сорок три еврея, расстрелянные в последний день, – оказались для его психики непомерным грузом. Он сошел с ума. К такому же заключению пришла специальная медицинская экспертиза, разбиравшаяся с этим делом.
   – Теперь ты понимаешь? – спросил Макс. – Понимаешь, с кем мы имели дело?
   Алекс молчал.
   – Он невероятный человек, – сказала Ольга. – После того, как он возомнил – и почувствовал себя – последним евреем, он, действительно, начал настоящую войну. Против бывших своих сослуживцев и сотоварищей. Против тех, кого справедливо считал виновными в поголовной гибели евреев Европы. Те, в свою очередь, начали планомерную охоту на свихнувшегося гауптштурмфюрера. И, представь, ничего не могли поделать. Эта охота продолжается уже семь лет. За это время ему удалось уничтожить несколько видных генералов СС, около трех десятков исполнителей рангом поменьше. Он появлялся и исчезал в самых неожиданных местах и в самое неожиданное время. Вполне закономерно, что точку в своей карьере мстителя он решил поставить на убийстве рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.
   – Это точка может превратиться в многоточие, – мрачно заметил Макс Вальдхайм. Он закурил очередную сигарету, несколько раз нервно затянулся, с силой раздавил ее в пепельнице, полной окурков. – Его нужно остановить. Что же ты молчишь, Алекс? Ты руководитель группы, ты должен решить.
   – Я не молчу, – сказал Гертнер. – Я думаю… – он устало потер виски. – Бедная моя голова… Пожалуйста, не кури так много, Макс.
   Вальдхайм дернул плечом.
   – Да, руководитель, – Алекс вздохнул. – Какая там группа, Макс… Я распустил организацию.
   – Ты… – лейтенант вскочил. – Это же капитуляция!..
   – А продолжать играть в Сопротивление, после того, как стало ясно, что нами руководит гестапо, это, по-твоему, что?
   Лейтенант отвернулся.
   – Вот то-то и оно… Спасибо этому Кобличеку… Или Юзовскому, неважно. Если бы не он, мы, как бобики честно выполнили бы указания твоих бывших шефов, Ольга. Чем бы это закончилось… – Он не договорил, красноречиво махнул рукой. – Успокойся, я ни в чем тебя не виню сейчас. Все уже позади, и сделанного не вернешь. Но одно дело сделать необходимо, и в этом Макс прав. Мы не можем допустить убийства рейхсфюрера. Да, возможно гестапо изобретет новый способ. Может быть, мы все, все русские, обречены. Сейчас это неважно. Мы должны действовать. Мы должны остановить его. Независимо от того, правда ли изложена в твоем досье. И есть, к сожалению, только один способ.
   Молчавшая до сих пор Ольга сказала:
   – Позволь это сделать мне.
   – Еще не хватало! – воскликнул Вальдхайм. – Как будто у нас мало мужчин.
   – Ты не понимаешь, – сказала Ольга. – Я должна искупить свою вину.
   – А я…
   – Успокойтесь, – сказал Гертнер. – Послушайте меня. Он – необычный человек. И, в данном случае, решение принадлежит не нам. Он сам выбрал того, кто должен это сделать.
   В комнате воцарилась тишина. Во взглядах Ольги и Макса Гертнер прочел один и тот же вопрос.
   – Как вы думаете, зачем Ястреб обо всем мне рассказал? – он грустно улыбнулся. – Не догадываетесь? А я догадался. Смутное подозрение возникло у меня еще там, в отеле, но окончательно я понял только сейчас. И хочу объяснить вам. На прощанье… Ястреб устал. Он не может в этом признаться даже самому себе, но он устал от семилетней войны. Он хочет, чтобы кто-нибудь остановил его. Я иду для того, чтобы выполнить его желание. В конце концов, он заслужил этого. И не вам, а мне Ястреб рассказал обо всем. Так что – это его решение, а не мое. А его решение – приказ, ведь он, все еще, представитель Центра. И я обязан подчиняться его приказам… – он усмехнулся. – Видимо, в твоих документах сказана правда, Ольга. Бремя последнего еврея оказалось слишком тяжелым для бывшего эсэсовца. Он просит милости. Я дам ему эту милость, – Гертнер поднялся со своего места. – Прежде, чем уйти, я приказываю вам немедленно покинуть Нойштадт. Кстати, мы – последние из группы, кто еще не сделал этого. Вам следует отправиться на Славянский остров, в то укрытие, о котором знали только мы двое, Макс, помнишь?
   Лейтенант кивнул.
   – Запаса продуктов там хватит на две недели. Потом туда прибудет связной от Уральской группы. Думаю, он поможет вам перебраться на ту сторону. Пароль для экстренных случаев тебе известен… Ну, вот… – он снова улыбнулся. – Вот, как будто, и все.
   – А ты… – тихо спросила Ольга. – Что будет с тобой?
   Гертнер пожал плечами.
   – Командир должен расплачиваться за свои ошибки. Будь я на фронте, наверное, меня ждал бы трибунал и расстрел – я ведь всю свою группу фактически подставил под гестапо. Будет справедливо, если я сам… – он не договорил.
   – Алекс, не делай глупости! – Вальдхайм было бросился к нему, но Гертнер молниеносным движением выхватил из кармана плаща пистолет.
   – Стой, где стоишь, Макс. Я не собираюсь шутить, не то время. Сделаешь еще шаг – тебе конец.
   Лейтенант застыл на месте.
   – Вот так-то лучше. Я заслужил право самому решать, что и как делать. Я свою карьеру закончил. Сейчас встречусь с Ястребом. Я знаю, он ждет меня. Так что – прощайте, ребята. Не задерживайтесь здесь, торопитесь. Думаю, из вас получится прекрасная пара, – он пошел было к двери, но вдруг снова остановился.
   – Да чуть не забыл, а жаль было бы… Эх, и сон мне снился сегодня… Потрясающий сон. Мне снилось… – Гертнер спрятал пистолет. Улыбка его стала мягкой, никак не гармонирующей с обстановкой. – Мне снилось, что мы не пустили их в Москву… тогда, в ноябре сорок первого.