Именно тогда, шесть лет назад, она и влюбилась в него сразу и бесповоротно. До сладкой и ноющей боли в сердце, до дрожи в коленках. И еще – катастрофически влюбилась. Это она сегодня поняла, когда его в том дворе увидела. Потому что ненужные, противные и страшные вопросы сразу полезли в голову, заставили ее остаток дня периодически впадать в панику, вздрагивать, нервничать, замирать от ужаса. А вдруг он ее больше не любит? И что за странная маленькая женщина со своими одинаковыми детьми была рядом? А вдруг уйдет? Возьмут да и уведут, в конце концов? Вот будет ужас, настоящая катастрофа, стопроцентный форс-мажор! Что же с ним происходит, с ее мальчиком? Ей, наоборот, казалось в последнее время, что он успокоился, даже преподавать пошел в музыкальное училище. Правда, обмолвился как-то, что нет там ни одного талантливого исполнителя и в помине, что скучно и неинтересно ему.
   Уже поставив машину в гараж и ступив на крыльцо дома, Лиза поняла, что так и не ответила ни на один мучительный вопрос. И так и не решила – говорить Лёне или нет, где видела его сегодня. Спросить или не спросить, что он там делал? Может, пока не стоит? Обидится еще, скажет, что следила.
   Как всегда, она решила действовать по обстановке. Из жизненного опыта знала, что с Лёней ничего нельзя загадывать заранее. Сейчас она посмотрит на его настроение, поговорит, подластится и сама все поймет, увидит и решит проблему – если она есть, конечно. Уж что-что, а жизненные проблемы Лиза умела решать. И не только свои, но и чужие.

3

   Потоптавшись около крыльца в противной, начинающей подмерзать кашице из жидкого снега и пытаясь таким образом хоть как-то очистить от грязи обувь, Лиза подумала, как быстро в природе все свежее и нежно-красивое превращается в обыкновенное надоедливое недоразумение: еще утром так было празднично и бело, а к вечеру – все, ничего такого больше нет. Ничего, кроме грязи и гриппозно-нехорошего промозглого сырого воздуха. Ну что за жизнь…
   Открыв дверь, она шагнула в сухое спасительно-комфортное нутро дома, плюхнулась на диванчик в просторной прихожей и с удовольствием вдохнула в себя знакомые вкусные запахи: теплого дерева, хорошего кофе, Татьяниных горячих ежевечерних плюшек. А еще чего-то необыкновенного, из детства, что не имело, конечно же, никакого особенного запаха, но, тем не менее, тоже радостно и нетерпеливо встречало ее в прихожей, витало над головой и с удовольствием опускалось на плечи, как темно-синяя ажурно-пуховая бабушкина шаль со сказочно блескучей, вкрапленной в рисунок золотой нитью. «Дом-то у тебя намоленный, видать, Лизавета, – однажды совершенно точно выразилась Татьяна. – Уж больно дышится в нем легко да весело. Видно, добрые души тут обитали да много от себя хорошего оставили. Чуешь, как воздух ласково позванивает? Я иногда колокольца эти так ясно слышу».
   Лизе и самой казалось, что дом хранит и оберегает ее от всего плохого и злобного. Что стоит только войти внутрь, закрыть дверь поплотнее, и оно, это плохое и злобное, останется там, снаружи, и не посмеет даже и шагу ступить в эту домашнюю «намоленность» и «уютность», устроенную годами стараний родителей и бабушки с дедушкой. Вот если бы так же можно было за порогом страхи свои сегодняшние оставить…
   – Ну чего расселась как клуша? – выглянула в прихожую сердитая Татьяна. – Устала, что ль? Так иди в ванную, в бане своей смешной попарься. Придумали тоже занятие – баню в дому соорудить… Да и разве это баня? Так, смехота одна… Прости меня, господи, грешную – все у вас не так. То воду в ванне ходуном ходить под собой заставят, то в клетушке какой в пару сидят…
   – Татьяна, а Лёня давно домой пришел? Ужинал уже?
   – Не-е-е… Не ужинал еще. Недавно заявился, на такси приехал. Балуешь его, Лизавета! Где ж это видано – столько денег на такси тратить! Этак никогда на него и не напасешься! Другие-то мужики своих баб везде на машинах возят, а ты сама за рулем, как и не баба вовсе…
   – Да не любит он за рулем сидеть, что с этим поделаешь. А не любит – не надо. И вообще, не ворчи. Помоги лучше сапог снять. Кажется, что нога у меня в него вросла намертво…
   С трудом стащив с Лизы мокрую обувь, Татьяна посмотрела на девушку молча и жалостливо, потом расстроенно махнула рукой и ушла по своим делам – на кухне что-то страстно шипело и сердито шкварчало на сковородке, требуя срочного хозяйского пригляду. Всяческих новомодных штучек вроде таймеров да микроволновок Татьяна не терпела, готовила по старинке, вкусно и по-деревенски запашисто-наваристо: уж если борщ, то с настоящими шкварками, если котлеты, то с румяно-поджаристой корочкой, и даже щи томить и варенец деревенский она умудрялась делать, хотя русская печь на кухне большого, перестроенного на современный лад дома давно была разобрана и выброшена. Лизе ее стряпня нравилась. Даже очень. Все было настоящее, глазу видное, от земли, от воды да от огня, а не какое-то суррогатно-переработанное и вредными искусственными модифицированными белками обильно сдобренное.
   Остальное Лизино хозяйство Татьяна вела справно и проворно, даже газоны научилась подстригать, наконец, красиво. Орудовала газонокосилкой так, будто всю жизнь только этим и занималась. Но ворчала при этом все равно громко и сердито, никак не желая смириться своим деревенским умом, что «столь годов земля зазря под парами пропадает, могли бы овоща всякого сколь много нарастить, вместо того чтоб деньги попусту торговкам на рынке спускать…» И в деньгах она была щепетильна порой до занудного безобразия – чуть не силой заставляла хозяйку вникать в нацарапанные карандашом в особой тетрадке отчеты, где до каждой копеечки все потраченное старательно расписано было – что, куда и сколько. И бедной Лизе, с огромным трудом сдерживавшей смех, приходилось постоянно разбирать Татьянины непонятные каракули да читать про то, как «…сахарного песку в кульке было меньше насыпано, чем на бумажке приклеено, сволочи проклятущие, обвешивают все-таки…», или «…где это видано лук-перо за деньги покупать, говорю тебе давно, грядки свои садить надо…»
   В общем, крупно повезло Лизе с Татьяной. Обихожена была ею полностью и облизана, можно сказать, как только что родившийся теленок, и любима к тому же всем простым Татьяниным бабьим сердцем. Если б вот еще и Лёню домоправительница так же полюбила – цены б ей тогда совсем никакой не было!
   Посидев еще немного в темной и теплой прихожей, Лиза нащупала под диванчиком уютные домашние туфли-шлепанцы и решительно поднялась на ноги. Надо подняться наверх к Лёне, узнать, в конце концов, что с ним такое происходит. Да и вообще, соскучиться она по нему за сегодняшний день успела. Если не считать, конечно, того, что днем видела.
   Лёня так и стоял у окна в прежней позе, сцепив на груди руки и нервно сведя худые лопатки. Услышав ее осторожное цоканье каблучков по лестнице, он обернулся на секунду, улыбнулся летуче-равнодушно и снова повернул голову к темному окну.
   – Привет. Ты есть будешь? Татьяна что-то такое вкусное делает! Запах стоит просто умопомрачительный.
   – Нет, не хочу. Ужинай без меня. Ты устала, наверное?
   От его грустного, звенящего на одной минорной ноте голоса снова схватилось и заныло Лизино сердце. А может, и не от голоса, а от вида этой тонкой нервной спины, от длинных и стройных, по-мальчишечьи еще журавлиных ног или от блестящих черных локонов, рассыпанных по прямым плечам. Да и какая, собственно, разница, от чего оно так сладко и счастливо заныло и тут же замерло, остановилось будто. Это значит, оно есть, живое и счастливое. И пусть этот высокий красивый мальчик хоть как с ней разговаривает, сердится, обижается на что угодно. И капризным будет, или талантливым непризнанным гением, или вообще напрочь бестолково-бесталанным – какая разница? Раз уж сердце распорядилось – так тому и быть. Хочет оно сладко ныть, вздрагивать, останавливаться и болеть – значит, ему так надо. И ничего с этим не поделаешь…
   – Да, Лёнь, устала, очень. А скоро еще в Москву ехать. Представляешь?
   – Это по тому делу об усыновлении американцами?
   – Ну да…
   – Надо же, молодцы какие.
   – Кто?
   – Ну, клиенты твои. Так за ребенка борются. Другие давно бы отступились.
   – А… Ну да…
   – Лиза, а ты никогда не хотела иметь ребенка?
   – Я?!
   – Ну да. Почему ты так удивилась?
   Лёня опустил руки и медленно повернулся. «Вот же гадкий мальчишка», – вспыхнула вдруг у нее в голове противная мыслишка и тут же погасла, как спичка на ветру. Нельзя на него злиться. В рамках держаться надо. Хотя мог бы подумать, прежде чем такие вопросы задавать. А может, он ей больно сделал? Что он вообще знает про нее? За шесть совместно прожитых лет только и делал, что о своих творческих проблемах талдычил… Да и сама она не горела желанием, если честно, о прошлой жизни рассказывать. Она и сама с большим удовольствием занималась его творческими проблемами да свое ноющее и сладко всхлипывающее сердце тешила.
   А жизнь до Лёни у нее была очень, ну очень насыщенной и разнообразной. Во всех планах и разворотах. И что касается огня, и воды, и даже медных труб…
   Она была у мамы с папой единственным, любимым и балованным ребенком. Ее любили все – и родители, и бабушка с дедушкой, и многочисленные родственники, которые с удовольствием и часто собирались в доме. И мамины, и папины сестры и братья почему-то смешно звали себя кузинами и кузенами, а потом и к младшему поколению эти старинные словечки намертво привязались. Они тоже навсегда остались друг для друга этими самыми кузинами. Смешно, а красиво. И словно так и надо… А с кузиной Варварой, дочкой маминой сестры, они вообще в один день умудрились родиться и потом долго росли вместе в этом доме. Как самые настоящие родные сестры. Все между ними делилось с детства поровну, и даже профессию будущую выбрали одну и ту же.
   Сразу после школы Лиза и Варвара рванули в Москву – поступать не куда-нибудь, а только в университет. И только на юридический факультет. А что? Аттестаты у них были практически пятерочные, язык подвешен не хуже московского, и репетиторы по всем нужным предметам выложились на них дочиста – родители целых два года денег на это не жалели. И поступили практически с разбегу – всех сразили своим провинциально-сибирским обаянием да глубочайшим знанием сдаваемых предметов. В те незапамятные времена при поступлении в высшее учебное заведение такого ранга и впрямь всем этим кого-то сразить можно было… И учеба у Лизы сразу заладилась, и жизнь столичная понравилась. Вместе с Варварой они сняли неплохую однокомнатную квартиру в тихом центре и зажили в удовольствие, а вскоре, оглядевшись и попривыкнув, вообще почувствовали себя настоящими столичными штучками. Девушками они были видными – и красотой здорово-сибирской, и ростом, и другими всяческими девичьими прелестями природа их не обидела. И умом хватким да пытливостью к наукам. Уж что-что, а цену себе Лиза всегда знала – родителям за то спасибо, без комплексов всяких выросла, в любви да в уважении к детской личности. И уверена в себе была полностью – все у нее будет как надо. И в любви тоже. Так оно поначалу вроде бы складывалось…
   Еще на первом курсе познакомилась девушка с красивым молодым мужчиной. Не со студентом каким, юношей романтическим, а именно с мужчиной. Лиза приняла поначалу это знакомство за должное, все так и должно было происходить: чтоб к университету подъезжала белая «Волга», чтоб выходил из нее с букетом белых роз красивый импозантный мужчина в белом шарфе, накинутом по тогдашней моде поверх черного длинного пальто, чтоб на виду у изумленных однокашников шел к ней, улыбаясь широко и влюбленно, чтоб галантно открывал перед ней дверцу машины и подсаживал туда, слегка придерживая под локоток. И имя у него было совершенно подходящее, просто-таки до неприличия красивое – Артур… В общем, пока ее однокашницы-провинциалки только присматривались к столичной жизни и пытались робко положить свой красиво подведенный да накрашенный глаз на местных коренных ротозеев с постоянной московской пропиской, Лиза успела закрутить настоящий роман с сопутствующими ему прелестями – ресторанами, дачными пикниками, золотыми колечками да французскими духами. И влюбиться успела в кавалера без ума. И отдалась ему так же – безоглядно, доверчиво и с радостью. И о беременности вскоре так же сообщила с радостью – как раз перед летней сессией после первого курса. Она тогда испугалась немного, конечно, что рановато как-то для ее планов эта самая беременность приключилась, но подумала и решила – ничего. Вот сдаст экзамены, а потом повезет жениха к родителям знакомиться. Это потом уже легкий испуг в настоящий ужас перешел, когда красавец Артур, который, по всем ее девчачьим представлениям, должен был, просто обязан как человек честный и порядочный, до смерти этой беременности обрадоваться и предложить ей руку и сердце, вдруг объявил сердито и раздраженно, что хоть сердце его на сей момент Лизе и принадлежит, но вот с рукой как раз дело обстоит гораздо хуже. Она давно и прочно занята другой женщиной, которая успела, наглая такая, еще до Лизы родить ему двоих прелестных деток, мальчика и девочку, и тем самым в руку эту вцепилась уже намертво и отпускать ее вовсе не собирается. Да и сам Артур особого желания вырваться на свободу не проявлял. Так что девушке следует этот вопрос форсировать быстро и решительно, если судьбу студенческую испортить не желает. Лиза и форсировала. А что было делать? Только так и оставалось – быстро и решительно, сессия-то была на носу.
   Ей бы, конечно, сразу после таких грустных событий поумнеть и бежать от своего Казановы безоглядно, да только этого не случилось почему-то. Влюбилась сильно. Успела уже всем глупым организмом к нему прирасти. Даже к родителям на каникулы всего на недельку съездила – и обратно в Москву. Решила – будет бороться за любимого до конца, всеми правдами и неправдами из семьи уводить, потому что негоже на полпути останавливаться, и даже в любви негоже. Оставшиеся годы учебы Лиза в этой борьбе и промаялась, а покинула поле боя совершенно измученная и израненная – и душой, и телом. Дважды еще в ту больницу попадала, чтоб очередные события форсировать. И даже не отреагировала никак на произнесенные грустным врачом последние слова: «…А детей у вас, деточка, никогда больше не будет. Что ж делать – я предупреждал. Мне очень вас жаль…»
   Она даже и особого значения тогда не придала этому «жаль вас, деточка». Чего уж прям – жаль-то? Ну, не будет и не будет. У нее и любви такой больше никогда не будет… Ей казалось, что закончилась она в ней, вытек весь положенный потенциал за пять московских бурных лет. Вернулась в родной сибирский город с университетским дипломом и пустой холодной душой. Но решила жить дальше, как та литературная героиня – раз не нашла любви, будет искать золота. И скоро вышла замуж за самого известного в городе адвоката – старика Сигизмунда Заславского. Он уже тогда по возрасту ей в дедушки годился. Мама с папой только горестно плечами пожали, но не сказали ничего – опять ее выбор уважили. Хорошие были у нее родители. Жаль, умерли рано. И осталась она жить с Заславским, который, к чести его сказать, окружил ее настоящей заботой и последней лебединой стариковской трогательной любовью. Был и мамой, и папой, и терпеливым учителем, и щедрым меценатом: в Англию учиться отправил, в круги какие надо ввел, контору свою адвокатскую ей передал и клиентов хороших и по-дружески постоянных. Все отдал, всему научил и тихо помер.
   А Леня только через год после бедного Заславского в ее жизни появился. Когда она родительский дом перестроила да в него жить вернулась. Не смогла в доме покойного мужа одна жить, тяжело почему-то было, словно обманула его в чем. Но ведь не обманула же – все восемь лет верной женой была. А все равно чувство такое осталось, и все тут…
   Так что с Лёней Лиза начала свою жизнь, можно сказать, с чистого листа. Как будто ничего раньше такого и не было – ни любви несчастной и униженной попрошайничеством, ни расчетливого профессионального брака – ничего. Она, можно сказать, только с Лёней и узнала, какая она есть на самом деле, настоящая любовь. В чистом виде, без лишних телесных страстей, без материального стяжательства. Когда смотришь на тонкую нервную спину в белой батистовой рубашке, и сердце твое поет-надрывается и болит сладко и нежно. Вот все бы, казалось, она любви этой под ноги бросила, даже жизнь свою. Только бы и делала, что все желания Лёнины подряд исполняла. А он взял и про ребенка вдруг заговорил. И что теперь отвечать? Правду? Что родить никогда не сможет? Нет, так нельзя. Надо срочно что-то придумывать, выкручиваться как-то. Только как? И в голову, как назло, никаких хороших мыслей не приходит. И почему она всегда считала, что не надо ему вообще никакого ребенка? Вот дура была! Это ж надо – на глупости такой проколоться! Не подготовиться к такому вопросу заранее…
   – Лиза, ты почему молчишь?
   – А что? Что такое?
   – Я спросил – ты никогда не хотела иметь ребенка?
   – Ну почему не хотела? Хотела, конечно. Только моему Заславскому уже глубоко за шестьдесят было, когда мы поженились.
   – Ну а усыновить?
   – Усыновить?!
   – Ну да, а что? Ты же женщина. Все женщины, по-моему, хотят иметь детей. Природой им так положено.
   – Ну да. Так оно, конечно, – замялась Лиза и с опаской взглянула на подсевшего к ней на диван Лёню. – Просто странно, почему ты об этом вдруг заговорил… Правда хочешь ребенка?
   – Не знаю. Не в этом дело, хочу или нет. Просто странно, что мы никогда об этом даже разговора не заводили. Как будто эта тема нас вообще не касается. Согласись, это странно как-то, правда?
   Лиза моргнула и замолчала, отвернувшись. Она вдруг очень испугалась. Прямо холодок мерзкий по спине пробежал. Сразу всплыла в голове и утренняя картинка – Лёня, гуляющий с двумя близнецами в чужом дворе… Потом еще и странная маленькая женщина к картинке присоединилась, на мальчика похожая, – кто она такая, интересно? Неужели все-таки соперница? Опять же – не может быть, уж больно неказиста для этого коварного дела. Лёня по жизни абсолютный эстет, не мог польститься на линялое да никаковское убожество. А она, Лиза, и в свои тридцать шесть – писаная красавица! Высокая, статная, всегда свежая да ухоженная, и деловой дорогущий костюмчик сидит, как вторая кожа, будто родилась на свет уже в него приодетая… Нет, не может у нее быть никакой соперницы. Тут что-то другое. Очередной какой-то заскок, наверное, происки пережитой неврастении, издержки талантливой души. Не зря же говорят, что все талантливые люди чуть-чуть, самую малость шизофреники… А может, взять да и спросить у него в лоб, что это за утренняя картинка? Или нет? Почему, собственно, нет?
   Она уже было повернулась к нему, и воздуху в грудь набрала, и лицо себе сделала смешливо-равнодушное, чтоб не рассердить его, не дай бог, своим глупым вопросом, да Лёня опередил ее, грустно проговорив:
   – Понимаешь, я давно хотел с тобой поговорить об этом.
   – О чем? О детях?
   – Ну да. В общем, и о них тоже. И о смысле нашего с тобой здесь существования.
   – Почему же существования? Что тебе не нравится? Разве плохо живем? Нам чего-то не хватает? Мы оба самодостаточные люди, а тебя так вообще бог талантом наградил! Грех жаловаться на жизнь!
   – Ну да, все так. Да только чем дальше, тем больше я себя альфонсом чувствую. Раньше вот не чувствовал, а теперь сам себя стыжусь. Иногда такой ужас накатывает.
   – Лёня, ну ты чего? Да как ты… Опять надумал себе. – Лиза в отчаянии развела руками и горестно покрутила головой, не зная, что еще сказать, как объяснить, какой болью его слова врываются в сердце. Ничего себе, альфонс… А она, выходит, что – старая богатая дура, его покупающая? Да как он может! Лизе вдруг захотелось заплакать, чего она в принципе никогда не делала. Чего плакать-то? Слезы еще никому и никогда ни в чем не помогли. Да и вообще – зачем кожу на лице этой соленостью портить? Дернув головой, она положила ладонь на горло и судорожно сжала его, чтоб прогнать противный спазм и проглотить, наконец, эту обиду, как горькую таблетку. Надо быть мудрее первой обиды – так учил старик Заславский, и был прав. В самом деле, слишком много драгоценных сил и эмоций она забирает, эта первая вспышка обиды. Потом их ничем не вернешь. Снова встряхнув головой, она через силу улыбнулась и спокойно продолжила:
   – Ну не смеши меня, ей-богу! Какой альфонс? Ты же талантливый музыкант! Почти гений! Ты так сегодня утром играл, у меня даже мороз по коже шел…
   – И поэтому ты ушла, не дослушав? Брось! Никакой я не музыкант. Я никто. Понимаешь? Никто. Бесполезный воздушный шарик. Твоя игрушка, играющая в дорогие игрушки. Зачем ты купила мне этот «Стейнвей», Лиза? Для чего? Я играю на нем и чувствую себя абсолютно бесталанным и бесконечно тебе обязанным…
   – Не надо, прошу тебя. И вообще, это у тебя все временно, тоска такая… Она пройдет. Ты и в самом деле очень талантлив. Я знаю. Да ты и сам это знаешь! У тебя еще все будет…
   – Да что у меня будет? Мне тридцать лет! Что у меня может быть? Если сейчас нет практически ничего? Что я еще в жизни делал, кроме участия в дурацких конкурсах? Я не посадил дерева, не ращу сыновей, живу в чужом доме на всем готовом! Я абсолютно бесполезная вещь, Лиза! На свете нет ни одного человека, искренне нуждающегося во мне, в моей мужской силе и помощи!
   – А как же я, Лёнь? Я очень нуждаюсь! Ты нужен мне! И этот дом тебе не чужой, он и твой тоже! Зачем ты так? Что ты…
   – Нет, Лиза. Ты не понимаешь меня. Не понимаешь даже, о чем я сейчас толкую. Не нужен я тебе. Ты ведь даже ребенка от меня не захотела родить. А зачем? У тебя уже есть одна игрушка, чтоб ее любить, чтоб ощущать в себе суррогатную к ней привязанность. Нельзя ведь жить без привязанностей, правда? И вообще, мы с тобой ролями поменялись, не заметила? Ты, сама того не ведая, возложила на себя ролевую функцию мужчины-добытчика, а мне что оставила? Место хранителя у костра? Роль украшения домашнего очага? А ты не думала, что мне самому необходимо приносить кому-то еду в клювике? А самое главное, чтоб ее кто-то очень сильно ждал и на нее надеялся, как на спасение от голода, и меня вместе с этой едой…
   – Но я же не виновата, что так получилось! Давай я не буду работать, буду дома сидеть и ждать еды из твоего клювика. Чего ты хочешь? За что ты меня так мучаешь?
   Лицо у Лизы самой собой скривилось и некрасиво задрожало – ну сколько оно могло уже сдерживаться, ее лицо, черт побери! И вообще, мудрость мудростью, а обида – обидой… Но она все равно не заплакала. Просто закрыла лицо ладонями плотно, изо всех сил сжимая красивые пальцы. Пусть думает, что она плачет. Может, перестанет ее мучить, наконец. А что? Другая женщина при таких раскладах давно бы уже на истерику изошла да обрыдалась. Вот же мальчишка – эгоист какой. Только о себе и талдычит! Дерево он не посадил, видите ли. Детей не вырастил…
   Сквозь слегка раздвинутые пальцы ладоней Лиза видела, как Лёня смотрит на нее, растерянно моргая длинными черными ресницами, – впервые за шесть лет, можно сказать, наблюдает такое зрелище: его железная жена – и вдруг плачет. Она заметила, как муж испугался. Вот глупенький! В следующий миг ей вдруг стало отчаянно противно от этого обмана-притворства. Она и в самом деле забыла, каково это – плакать. Непозволительно было, непрофессионально. Нельзя поддаваться эмоциям ни при каких обстоятельствах. Так старик Заславский учил…
   – Лиза, ты что? – удивленно и испуганно выдохнул Лёня. – Прости меня! Сам не знаю, чего наговорил. Это очень обидно, да? Ну прости, я не хотел.
   Он осторожно провел рукой по ее гладко зачесанным в тяжелый узел волосам, привлек неумело голову к своему плечу. Даже попытался ласково ее ладони от лица отодрать, да только Лиза не далась. От проявления к себе мужской жалости она и впрямь чуть не расплакалась – не привыкла к такому. Да и Лёня с ней этого не умел. Он умел только принимать от нее похвалу, восхищение, вкусную еду, незаметный глазу обиход и всякую такую прочую инициативу. Мог и сам всплакнуть, а она его утешала ласково. А чтоб самому приласкать – этого нет, не получалось как-то. Первый раз, можно сказать, неловкую попытку сделал. А что, ей даже понравилось…