Вскоре он стал директором канцелярии о раненых. Дослужился сначала до статского, а потом даже и до тайного советника. Но самое главное, что Чернышёв во всю свою бытность министром стоял за Политковского горой и никому не давал его тронуть.
   А засылавшиеся время от времени в комитет военные аудиторы, страшась министерского гнева, давали о деятельности канцелярии самые что ни есть восторженные отчёты. О настоящем ревизовании и думать тогда никто не помышлял, ведь Чернышёв являлся для военного министерства тем, кем Николай Павлович был для российской империи, то бишь абсолютным монархом…
   Так, под охраною Чернышёва, Политковский и процветал целые два десятка лет, и никто его не смел тронуть. Однако государь Николай Павлович не пожелал потом ничего этого вспоминать, ибо Чернышёв был его личный друг, ибо Чернышёв во многих отношениях усмирил мятежников, когда состоялось восхождение Николая Павловича на престол, ибо Чернышёв был предан государю безмерно.
   На самое упоминание имени Чернышёва в связи с делом Политковского было наложено наистрожайшее табу.
   Ведь ежели бы пришлось в ходе следствия хотя бы просто назвать, кто именно на протяжении целых двадцати лет выдвигал и пропихивал негодяя Политковского, то пришлось бы отдавать светлейшего князя Александра Ивановича Чернышёва под суд, и никак не менее.
   Вот его в 1853-м году и обошёл совершенно стороной грозный и неудержимый императорский гнев. И весь удар за гнусные деяния Политковского пал лишь на одних членов комитета о раненых.
   А ведь если бы они в своё время посмели только заикнуться хотя бы, или просто засомневаться в достоинствах или в честности директора канцелярии комитета о раненых, то их ждали бы сильнейшие неприятности и разнос, полученный от самого министра.
   И вот члены комитета благоразумно помалкивали, за что впоследствии и пострадали, а председатель комитета даже смертельно пострадал. Да, смертельно пострадал в самом прямом смысле слова.
   Однако всё это произошло именно потом, когда Чернышёв уже не был военным министром.

Глава четвертая. В которой светлейший князь Чернышёв бесповоротно исчезает

   Светлейшему князю Чернышёву, впрочем, всё-таки тоже достался удар, но то был удар совсем иного свойства, ибо он был апоплексический.
   Богатырь, красавец, виртуознейший танцор, гроза замужних дам, самоуверенный говорун, вдруг начал передвигаться с трудом, с усилием закидывая недвижную ногу, и голос его стал каким-то отвратительно-булькающим.
   Да и голова Чернышёва уже была совсем не та в смысле внутреннего её наполнения, было уже в ней весьма много тумана, и соображать светлейший стал, ясное дело, крайне туго.
   В общем, попросился Александр Иванович в отставку с поста военного министра (произошло это почти что на исходе 1852-го года). Военное министерство – это ведь, строго говоря, целое государство в государстве, туда относятся и резервные части, и военные поселения, и кадетские корпуса и аудиторское училище, да и военная академия, и ещё много чего. Чтобы всем этим управлять, нужна ясная голова и всеобъемлющий ум, и просто физическая подвижность, а всего этого Чернышёв уже лишился.
   А вот с поста председателя государственного совета светлейший не ушёл, ведь это была скорее почётная должность, так, для красоты и величия, а с величием своим эта живая развалина расставаться никоим образом не собиралась.
   Интересно, что Чернышёв умер от второго удара, когда через пять лет новый император Александр Николаевич возвёл Михайлу Семёновича Воронцова в звание генерал-фельдмаршала. Александр Иванович необычайно сильно разволновался по этому поводу. Тут его и хватил второй и окончательный удар. Так что, даже став живой развалиной, Чернышёв продолжал думать о своей карьере и мечтал о новых восхождениях.
   Но вот что сейчас крайне важно для нас: удар, случившийся со светлейшим князем Чернышёвым в конце 1852-го года, означал для нашего Политковского полную и непоправимую катастрофу, кошмарную катастрофу.
   Сей апоплексический удар был не чем иным, как прямой дорожкой к концу Политковского, и, позорному концу.
   Александр Гаврилович, можно сказать, тут же превратился в дом, открывшийся вдруг всем ветрам, или – можно сказать и так – превратился в сироту, коего каждый может обидеть.
   Отныне и самая жизнь Политковского была под угрозой, и весьма осязаемой.
   Пять лет Чернышёв управлял военным министерством, потом ещё двадцать лет был военным министром. И 25 лет государственные контролёры даже сунуться не могли в министерство, у коего был свой и бесконтрольный властитель, который обходился силами своих же военных аудиторов.
   И вот произошла смена власти. Приход государственных контролёров был теперь уже совершенно неизбежен.
   В права военного министра вступал князь Василий Алексеевич Долгоруков, в прошлом – флигель-адъютант Николая Павловича, а в будущем – шеф корпуса жандармов. Но кем бы по своему положению и по связям ни был военный министр, масштабная финансовая проверка была абсолютно неизбежна.
   Надо было принимать дела по военному министерству, по всем его отделам и комитетам; военное министерство ведь было как государство в государстве.
   Тайный советник Политковский вполне должен был осознавать – не мог не сознавать, – что это его смертный приговор, но сдаваться он всё ж таки не собирался, хоть и понимал, что райской жизни его пришёл конец.
   Он-то был боевой петух, но сие уже не имело ровно никакого значения.
   Судьба Александра Гавриловича отныне была предрешена полностию, хотя в Санкт-Петербурге поначалу никто ещё об этом не догадывался. Нужно было совершенно особое, истинно фантасмагорическое воображение, дабы представить себе всю грандиозность аферы Политковского, продержавшейся почти что двадцать лет.
   Естественно, петербуржцы поначалу не ведали и представить не могли, к чему именно дело идёт, не постигая, как же могло твориться в столице российской империи столь долго такое грандиозное воровство. Но это поначалу. Скоро страшная истина выплыла наружу.
   Интересно, как это всё ж таки император Николай Павлович удержался и не прибил любимчика своего Чернышёва, главного и неизменного покровителя Политковского?!
   Государь ведь прекрасно бы осведомлён, что Чернышёв давно проталкивал Александра Гавриловича наверх.
   Да, военный министр и бывший императорский шпион, похвалявшийся, как он выведывал тайны Наполеона для Александра, оказался истинным ротозеем, честно говоря, даже самонадеянным болваном, другого слова просто и не подберёшь тут.
   Это ведь его в первую очередь дурил и подводил под монастырь Александр Гаврилович! Его, своего первейшего благодетеля! Многократно дурил, чуть ли не каждодневно! На протяжении двух десятилетий!
   Наживался, и как ещё наживался под светлейшим крылышком. И Чернышёв, многоопытный интриган, ни об чём не догадывался?! На протяжении всего этого времени?
   Да можно ли подобное вообразить? Придётся. Во всяком случае Чернышёв не хотел ни об чём догадываться. Военный министр ведь был настоящим властелин, и не мог, как видно, представить, что его гнусно используют. Или закрывал на это глаза.
   В результате казна военного министерства была обкрадена Политковским и его сподручными на миллион двести рублей серебром, ежели не более.
   И военный министр в итоге вовсе не был отдан под суд. Более того: государь Николай Павлович, в предвестии своей кончины, сделал его своим душеприказчиком.
   А ведь на самом-то деле настоящее место сему душеприказчику было на нарах в каземате. Во всяком случае я лично, милостивые государи и всемилостивейшие государыни, в этом свято убеждён.
   Но вот государь, тем не менее, рассудил совсем иначе и не пожелал привлекать любимчика своего к какой бы то ни было ответственности, и не дозволил, чтобы на репутацию его любимчика легла хоть какая-нибудь тень.

Глава пятая. В коей всё ж таки опять появляется светлейший Князь Чернышёв

   Всё-таки ещё хотя бы разок, но всё ж таки придётся вывести мне теперь на сцену военного министра Александра Ивановича Чернышёва. Уж не обессудьте!
   Да, всё-таки как-то выходит, что без этого нам никак не обойтись в настоящем повествовании, хотя я с сей малосимпатичной личностью решил было совсем уж распрощаться. Ан нет! Не получилось.
   Итак, опять Чернышёв. Никак не избавиться от него. Но уж в последний раз – обещаю, друзья мои, и самым определённым образом.
   Хотя кто знает… Ручаться не могу.
 
   Так уж повелось, что каждый год ровно за два дня до Рождества Христова тайный советник и камергер Двора Его Императорского Величества Александр Политковский неизменно прибывал к десяти часам утра на Малую Морскую 10, и прямиком взлетал по громадной мраморной лестнице особняка светлейшего князя Александра Чернышёва.
   Когда-то сей роскошный особняк принадлежал знаменитой Наталии Петровне Голицыной, которую великий наш Пушкин увековечил в образе старухи-графини. Но потом особняк выкупила казна, и он был превращён в резиденцию военного министра российской империи. Но впоследствии, по указанию государя Николая Павловича, бывший особняк старухи Голицыной был отдан Александру Ивановичу Чернышёву и всему его роду в вечное владение.
   И за два дня до Рождества Политковский приезжал поздравить своего шефа и благодетеля со святым праздником.
   Ничего не изменилось в этом смысле и в декабре 1852-то года. Политковский прибыл минута в минуту – к десяти. Только обычно его маленькая пузатенькая фигурка излучала самоуверенность и веселье, а тут директор канцелярии комитета о раненых чуть не плакал.
   Политковский прибыл со своим обычным рождественским даром – белый платок из тончайшего шелка, на коем вышит золотистый лик Спасителя, но только-только народившегося. В сей чудный платок был обернут крошечный портсигар из чистого серебра, весь обсыпанный бриллиантовой крошкой.
   Вручив торжественно свой праздничный дар, толстяк вдруг зарыдал: из глаз брызнули слезы, лицо, напоминающее большой белый блин, вдруг сморщилось, плечи задёргались.
   Узрев это, светлейший князь даже опешил: такого от вечного бодрячка и весельчака Политковского он никак не ожидал. Да ещё в такой день.
   И Александр Иванович загнусавил: говорить после удара ему было крайне тяжело, и звуки с трудом складывались в слова – «Гг…гг…о…лал. уб. ччикк Сс…а. шш. а дд. а чч..т..о ээ. тт… сс тобою… У…сс…пп..о..кк..ой..сс..я».
   Но директор канцелярии продолжал неутешно рыдать, голося в том смысле, что он теперь остаётся совсем один, чистым сиротою на белом свете.
   Чернышёв был смущён и растерян, что вообще случалось с ним крайне редко или даже практически не случалось, а если учесть, что теперь словопроизводство вообще давалось ему с трудом, а ему надо было утешать Политковского, то ситуация складывалась крайне тяжёлая.
   Да, поздравления никак не получалось на этот раз, скорее – наоборот.
   Князь даже начал побаиваться нового удара. Всё же он продолжал утешать Александра Гавриловича, говоря, что бояться тому совершенно нечего, что он отличный, преданный Отечеству работник и что новый министр будет его ценить не менее, чем он.
   Однако Политковский продолжал рыдать, продолжал оплакивать своё сиротство.
   Чернышёвские утешения ничего не давали, да он и не нового министра боялся (он отличнейше знал его – Василий Андреевич Долгоруков был прежде помощником Чернышёва), он боялся, и с полным на то основанием, госконтролёров, появление которых при смене министров было абсолютно неизбежно.
   Меж тем Чернышёву становилось уж совсем худо. Видя это, подлетели адъютанты и откатили его в кресле из кабинета. Политковский, заметя это, тут же примолк и отправился восвояси.
   На набережной Александра Гавриловича ждала карета (всего их у Политковского в конюшне стояло никак не менее десяти, и все были дорогие, помпезные, а были ещё коляски, дрожки, пролётки, но он предпочитал именно кареты, обитые золотом и серебром, а изнутри обшитые роскошными тончайшими шелками).
   Появившись на морозном воздухе, Политковский немного успокоился и тут же отправился на службу – в канцелярию. Настроение было преотвратнейшее, но сдаваться он и не думал. Не из таковских был!
   Князь же Чернышёв с большим интересом рассматривал преподнесённый ему портстигарчик, любовно ощупывал бриллиантики, рассыпанные по его поверхности, и заплетающимся языком шептал сам себе:
   «Вот чудак человек этот Политковский, Ей-Богу! И чего он так тревожится, это ведь зря совсем. Аудиторы моего министерства многократнейше проверяли отчётность комитета, и никогда никаких претензий у него не возникало. Ну, ни единого разу. А бриллиантики, скажу я вам, пресимпатичнейшие! Чудненький портсигар, ничего не скажешь!»
   А Александр Гаврилович тем временем прибыл к себе в канцелярию и тут уже устроил совещаньице закрытое с ближними сотрудниками – помощником по комитету титулярным советником Путвинским, казначеем надворным советником Рыбкиным, и начальником счётного отделения коллежским советником Таракановым.
   Совещаньице (то бишь откровенная, живая беседа с сообщниками, которые его подбадривали, как могли), совсем уж успокоило Политковского, и к концу затеянного разговора он приобрёл свой прежний самоуверенно-наглый вид, нахрапистость и какую-то совершенно особую вальяжность.
   И после пяти часов пополудни Александр Гаврилович заторопился за очередной порцией любовных утех к очередной своей балеринке.
   К девяти надо было ещё ему к себе домой поспеть – у Политковского на тот вечер был приём, а вернее, серьёзная карточная игра. Ожидались гости, и среди них несколько весьма важных птиц из военно-дипломатического мира, и даже сам генерал Дубельт, Леонтий Васильевич.
   Неприятное утро как будто стало забываться. И директор канцелярии комитета о раненых опять был, как обычно, необычайно бодр, показывая всем окружающим и себе самому в том числе, что неискоренимо верит в собственную звезду и в благосклонность к себе председателя комитета о раненых Павла Николаевича Ушакова, прославленного военачальника и генерал-адъютанта самого императора.
   Но в то же время было совершенно очевидно, что на душе Политковского явно скребли кошки, а в голове роились самые дурные предчувствия.
   Ведь не идиот же он был? А был очень даже умным человеком, чрезвычайно умным и многоопытным, хоть и излишне самонадеянным, коему успехи давно вскружили голову.

Глава шестая. Великая канцелярская битва началась

   За рождественскими хлопотами плохие предчувствия Александром Гавриловичем, кажется, совсем забылись.
   И вообще, по свойству своей необычайно жизнерадостной натуры, Политковский не мог долго отчаиваться. Да он в принципе и запрещал себе волноваться: будучи человеком весьма круглых форм (он был малоросл и очень напоминал шар), чрезвычайно боялся апоплексического удара.
   С другой же стороны, Александр Гаврилович не мог не знать, что масштабная и доскональная проверка всей его канцелярии отныне совершенно неизбежна, и этого не личное желание нового военного министра, отнюдь нет, это обусловлено самим порядком вступления его в новую должность.
   Но, видимо, Политковский рассчитывал, что приход государственных контролёров не может произойти посредь рождественской суматохи, и наступит уж хотя бы в новом году.
   Работа ведь предстояла обстоятельная и кропотливая, и самое малое требовала хотя бы одного месяца. В общем, он ждал некоторой отсрочки. А за это время рассчитывал придумать, как бы выкрутиться из создавшегося катастрофического положения.
   Однако ожиданиям Политковского так и не осуждено было сбыться. В самый канун нового 1853 года нежданно-негаданно, без малейшего предупреждения, явилась в комитет раненых целая орава аудиторов. И были они уже не из военного министерства, как водилось при Александре Ивановиче Чернышёве, а из государственно-контрольной службы.
   Гражданские. Почти всё титулярные советники, мелочь, юнцы, но какие злые, кидучие, дотошные, и никакого почтения ни к должности директора канцелярии, ни к самому военному министерству. Даже и сам Александр Гаврилович, хоть ему палец в рот и не клади, опешил поначалу.
   Что уж об его чиновничьих крысах говорить – дрожали, не переставая. Правда, был у него один смельчак – Путвинский, помощник по канцелярии, но тут и ему привычная наглость вдруг напрочь изменила: побледнел и как в рот воды набрал.
   Правда, Политковский очень быстро пришёл в себя. Стал топать ногами, орать, трясти орденами, стал вертеть пред контролёрами своим камергерским ключом, с яростью выкрикивая, что он лично знаком с императором Николаем и пользуется его благосклонностью. И опять топал ногами. Кричал: «Вон! Вон!»
   И тут один из контролёров, такой же юнец, как и все остальные, ни слова ни говоря, вручил Политковскому смятый листок. На нём была нацарапана спешно карандашом лишь одна фраза:
   «Дозволяю полную проверку всех бумаг, содержащихся в канцелярии комитета о раненых». И подпись: «Павел Ушаков, генерал-адъютант Его Императорского Величества».
   Да, сам Павел Николаевич Ушаков дозволил, директор комитета о раненых военного министерства. Политковскому ничего не оставалось, как самому выйти вон из канцелярии, а проверяющие остались творить свои «безобразия».
   Правда, они на сей раз были в канцелярии совсем недолго, и добычу забрали с собой совсем небольшую (текущие кассовые книги). Тем не менее Политковский был в бешенстве, которое никак не мог в себе укротить.
   Непрошенные гости ушли уже, а он все ещё продолжал изрыгать проклятия в их адрес и доказывать невесть кому, что он камергер Двора Его Императорского Величества и что государь чрезвычайно милостив к нему.
   Как я уже сказал, контролёры, в первую очередь, изъяли из канцелярии комитета о раненых текущие кассовые книги.
   Буквально на следующий день стало известно, что в арестованных кассовых книгах обнаружена недостача в десять тысяч рублей. Весть тут же облетела всю столицу, но никому и в голову тогда ещё не могло прийти, что имеет место расхищение гигантских казённых сумм.
   Поначалу решили, что это случайность, результат нерасторопности чиновников Политковского или путаницы. О том, что имеет место именно воровство, никто не помышлял ещё.
   Понимаете, десять тысяч для комитета о пенсиях – это вообще не деньги.
   У комитета был колоссальный многомиллионный бюджет, судя по всему.
   Кроме выплаты инвалидных и пенсионных пособий, на что выделялись весьма значительные суммы, в комитете ещё и оприходовались поступления от разных благотворительных организаций.
   И, кроме того, Политковский мог бы с легкостию покрыть недостачу в десять тысяч рублей, без особого ущерба для себя. Денежки у него всегда водились.
   Александр Гаврилович был необычайно удачливый карточный игрок, и все это знали. Частенько выпадали дни, а точнее вечера, когда он выигрывал не менее тридцати тысяч рублей золотом (!!!). Вообще жил он на чрезвычайно широкую ногу, и выложить десять тысяч рублей ассигнациями мог бы совершенно запросто. но он этого отчего-то не сделал.
   Сам Политковский недостачу объяснил чрезвычайно просто и убедительно: годовой баланс на момент проверки ещё не был свёрстан, когда же он будет свёрстан, то исчезнет и недостача.
   Так, во всяком случае, он заявил директору комитета генерал-адъютанту Ушакову.
   – Ну так сверстайте! – сказал Павел Николаевич, энергично потряхивая небольшой лысиной на самой макушке.
   Политковский отвечал с не меньшим запалом, а пожалуй, ещё и с большим:
   – Но как же мы можем сверстать, ежели кассовые книги за текущий период изъяты у нас?! Пусть вернут то, что забрали, то бишь кассовые книги.
   И затем Александр Гаврилович произнёс бурную и гневную филиппику, направленную против государственного контроля, что, мол, они манипулируют цифрами, и не более того.
   Генерал-адъютант Ушаков поглядел весьма растерянно на директора своей канцелярии и промямлил, что пробует уговорить, дабы изъятые кассовые книги были поставлены на место. Как видно, речь Политковского на Ушакова произвела впечатление.
   И началась самая настоящая канцелярская война, жестокая, беспощадная. Но и бессмысленная.
   А на самом деле Политковский просто тянул время, рассчитывая, что пока суть да дело, он наткнётся на какую-нибудь спасительную уловку.
   Тем не менее стремительное и катастрофическое падение всесильного директора канцелярии комитета о раненых неотвратимо приближалось.
   И Александр Гаврилович это, несомненно, понимал гораздо более, чем окружающие, которые даже и представить себе не могли, что же на самом-то деле происходило в комитете о раненых военного министерства. Понимал-то понимал, но спасительная уловка всё не находилась никак.
   В общем, оглушительное падение Политковского и его воровской команды становилось всё более и более осязаемым.
   Да, Политковский как бы выигрывал во времени, но это, по сути, абсолютно ничего не давало ему, только совсем чуть-чуть оттягивало катастрофу, сохраняло лишь какие-то дни жизни, но никак не более того.
   А настоящего спасения ниоткуда не было, и не предвиделось.
   И надо быть форменным идиотом, чтобы не понимать этого. А Политковский был личностью необычайно смышлёной.
   Так или иначе, он с упорством бился за каждый день необычайно подлой, преступной своей жизни.
   Оттягивал, как мог, неотвратимо приближавшуюся расплату.
   Но вот что интересно: готовился к смерти или всё же на что-то продолжал надеяться?
   А вот ответа на этот вопрос, пожалуй, что и нет у меня.
   Думаю всё же, что, в силу своего предельно жизнерадостного характера, Александр Гаврилович Политковский думал до последнего, что как-нибудь да выскочит из западни.
   Он ведь ко всему был ещё крайне самонадеян и верил в свою фортуну.

Глава седьмая. Канцелярские интриги

1

   После того, как контролёры изъяли несколько кассовых книг из канцелярии комитета о раненых, Политковский наистрожайше запретил пускать их впредь на порог канцелярии до той самой поры, пока не будут возвращены все изъятые кассовые книги. И никак не раньше.
   При этом Александр Гаврилович направо и налево рассказывал всем, что он и его сотрудники не в состоянии сверстать годовой баланс комитета без недостающих – по вине контролёров – кассовых книг. Соответственно получалось, что недостача десяти тысяч рублей не может быть объяснена именно по причине незаконных действий контролёров.
   Вообще говорить о недостаче нельзя без сведения годового баланса, а он не может быть свёрстан из-за атаки контролёров, которые и оказывались вдруг во всём виноватыми.
   Ничего не скажешь – придумано было весьма ловко.
   Но только контролёров этими рассуждениями Политковского о несвёрстанном годовом балансе было не обмануть. Они-то знали, что наличность в кассе всегда должна соответствовать приходно-расходной книге, и никаких исключений тут просто не может быть.
   А кассовые книги они отказывались возвращать в комитет, ибо совершенно справедливо подозревали, что, в случае возврата, Политковским и его сподручными в них будут сделаны те или иные исправления, и тогда результат будет подогнан к правильной цифре.
   Итак, контролёры наотрез отказались вернуть Политковскому кассовые книги.
   На самом-то деле это идеально устраивало Политковского, ибо бухгалтерия комитета о раненых тем самым оказывалась как бы под арестом и не могла продолжать работу.
   Все затягивалось, что только радовало Александра Гавриловича, коему надобно было максимально протянуть время. Вот он его и тянул, как мог.
   Он-то знал, что свёрстка годового баланса ничего не изменит в судьбе пропавших десяти тысяч. И продолжал играть в оскорблённого, не пуская контролёров к себе в канцелярию.
   Итак, суммируя, замечу, что создавалась весьма пикантная ситуация, и она полностию была на руку Политковскому, коему надобно было оттянуть час своей гибели, максимально оттянуть.
   Контролёры держали у себя изъятые документы и требовали допуска к остальным, дабы можно было проверить отчётность прежних периодов в деятельности канцелярии. Политковский же не пускал контролёров и требовал незамедлительного возврата кассовых книг, отлично зная, что ничего ему возвращено не будет.
   При этом контролёры не могли продолжать проверку, а комитет не мог нормально работать, что делало пройдоху Александра Гавриловича наисчастливейшим человеком. Но временно, временно, конечно.
   Эта канитель продолжалась весь январь, за что Политковский благословлял Небо и свой ум.
   Он выиграл целый месяц жизни.
   Между тем действия Политковского были явным нарушением закона и превышением власти. Он и сам знал это, но до поры до времени помалкивал – это было в его же интересах.
   В общем, он не имел никакого права не впускать контролёров. Он обязан был представить все требуемые бумаги, без каких-либо исключений.
   Будь на месте Политковского кто-то другой, не покровительствуемый Чернышёвым, хоть и не министром уже, но зато всё ещё председателем Государственного совета, ой досталось бы этому другому. А вот Политковскому сходило с рук аж несколько недель, практически весь январь месяц 1853-го года.
   Между государственным контролем и комитетом о раненых возник на сей счёт целый эпистолярный роман, дабы наконец-то можно было выйти из тупика, хитроумно созданного Политковским.