– Ну? – сердито сказал король. – Кто же убил маркиза?
   Хайме стоял у балюстрады, прижав руки к груди. Его мутило после дуэли, неприятно колотилась жилка у виска… Услыхав вопрос короля, он вздернул голову. Увидел за королевским плечом белое лицо отца, ужас в его глазах…
   – Я, ваше величество, – тихо сказал Хайме.
   – Вы? – Король нахмурился. – Прискорбно. Что произошло между вами?
   Хайме молчал. Почему-то в эту минуту он вспомнил тоскливый взгляд Басилио, отцова работника, – взгляд, устремленный' в дальнюю даль, в безвестность… в недостижимость…
   – Ваше величество… – Вперед выступил пожилой фидальго, откашлялся в кулак, надувая щеки. – Я видел все с самого начала. Дуэль была по всем правилам. Они дрались честно, по-рыцарски.
   И он, покашливая, рассказал подробности.
   – Благодарю, дун Сесар. – Король почесал лоб.
   Положение было затруднительное. Он не поощрял дуэли, даже наказывал за них, но все равно, вспыльчивые и чванливые фидальго частенько дрались, ничего с этим нельзя было поделать.
   Белладолинда тихонько всхлипывала. Вдруг она заметила кровь, проступившую меж пальцев Хайме, прижатых; к груди.
   – Он ранен! – воскликнула она и подбежала к Хайме.
   – Ерунда, царапина, – пробормотал тот.
   – Прискорбно, виконт до Заборра, – сказал король. – Весьма прискорбно. Вы заставляете волноваться прекрасную донселлу и вашего будущего тестя – посмотрите на дуна Альвареша, на нем лица нет. И ваш почтенный отец, который проявляет столько рвения на королевской службе… Я недоволен вами. Граф, увезите его домой и прикажите сделать примочку из этого… Ну да, колотые раны излечиваются колючим, значит, лучше всего – отвар шиповника. Объявляю вам, виконт, месяц домашнего ареста. Видеться с вами разрешаю только вашей невесте.
    Так король распорядился. И, конечно, до Заборра не заставил дожидаться исполнения приказа. Крепко взяв под руку сына, он повел его из зала, мимо герцога, который все стоял оцепенело в голубом своем кафтане, мимо дуна Альвареша, плачущей Белладолинды, мимо прочих дам, фидальго и лохматых музыкантов. А великий инквизитор проводил их мрачным взглядом. Хайме шел, отцом влекомый, ничего вокруг не видя, как во сне. И беспокойно мысль тревожная блуждала… вне просторов океана…

14

   Росалия, шурша юбками, вбежала в гостиную.
   – Проснулся! – выпалила она.
   Дун Абрахам вздохнул с облегчением. Двадцать семь часов кряду проспал Хайме, сынок. Он не просыпался даже когда ему меняли примочку из настойки шиповника и остролиста. Опасались горячки, но, слава всевышнему, обошлось без нее.
   В доме, пока Хайме спал все ходили на цыпочках. Дважды дун Альвареш присылал справляться о здоровье. А сегодня утром заявился сам к дуну Абрахаму в служебный кабинет, оторвал от составления меню королевского блюда, повел любезный разговор о петушином бое, о государственных финансах, пожаловался на малые доходы от имения. Но дун Абрахам видел лукавого царедворца насквозь. Тонкими намеками дал понять, что приданое за донселлой Белладолиндой намерен взять сполна и не потерпит утайки. Договорились, как только Хайме оправится и встанет на ноги, устроить помолвку.
   Все шло на лад, королевская милость снова внесла покой в дом дуна Абрахама.
   Услышав, что Хайме наконец проснулся, дун Абрахам немедленно распорядился отнести ему еду – жареного цыпленка, спаржу, сладкого вина для подкрепления сил. А спустя полчаса и сам поднялся к сыночку.
   Хайме полулежа доедал цыпленка. Под распахнутой рубашкой белела на смуглом торсе полотняная повязка.
   Дун Абрахам сел у него в ногах. Осведомился о самочувствии, Хайме ответил, обсасывая косточку, что чувствует себя хорошо, только саднит немного рана, нельзя ли снять примочку?
   – Нельзя, – сказал дун Абрахам, – никак нельзя без примочки. Потерпи, сынок. – И добавил, помолчав: – Твои портуланы и компассо у меня. Следствие по доносу закрыто, и мне все вернули в полной сохранности.
   – Это хорошо, – сказал Хайме.
   Он вытер жирные губы, выпил вина и откинулся на подушки.
   – Прислать их тебе?
   – Как хотите, отец.
   Дун Абрахам всмотрелся в лицо сына. Хайме осунулся за последние дни, щеки запали, буйно разрослись давно не стриженные черные волосы. Но лицо выглядело спокойным, даже умиротворенным. Вот только глаза были какие-то потухшие. Не нравились дуну Абрахаму его глаза.
   – Экспедиция отменена, – сказал дун Абрахам. – Падильо и Кучильо намерены выкупить каравеллу у остальных пайщиков, чтобы возить товары из Венеции и Александрии. Но у меня возникла мысль… Может быть, я выкуплю каравеллу. Как ты думаешь?
   – Это хорошо, отец.
   – Конечно, будет нелегко. Придется заложить имение. Но за два-три плавания расходы, полагаю, окупятся. Ну вот… Если захочешь, ты сможешь плавать по Средиземному морю на своей каравелле.
   – Спасибо, отец, – сказал Хайме все тем же вежливо-безучастным тоном. – Если можно, пришлите ко мне цирюльника. Л то оброс я очень.
   Дун Абрахам поднялся, хрустнув суставами.
   – Непременно пришлю, – сказал он хмуро и дернул себя за бородку.
   Тут прибежала запыхавшаяся Росалия.
   – Извините, отец! – выпалила она скороговоркой. – Я случайно выглянула в окно… Там подъехала карета, и вышла донселла Белладолинда! Я и пустилась бежать… предупредить братца…
   – Пусть войдет! – выкрикнул Хайме, садясь в постели. – Пусть войдет!
   Дун Абрахам увидел, как вспыхнул румянец на лице сына, как заблестели его глаза.
   Странно устроен человек!
   Исполнились самые заветные мечтания дуна Абрахама. Хайме, сын и наследник, женится на одной из знатнейших невест Кастеллонии, будет приближен к королевской особе, займет положение при дворе. Он не уйдет в океан, в пугающую неизвестность. Долгие безоблачные годы ожидают его…
   Почему же так беспокойно на душе у дуна Абрахама? Что томит его? Или он не доволен, что сбылись его желания?…
   Странно, странно устроен человек. Вот ведь: полагал дун Абрахам, что прочно, навсегда забыл свое прошлое, но стоило только ему, прошлому, напомнить о себе…
   Чем занимался он столько лет, на что истратил жизнь? Угождал королевскому брюху, изобретал соусы и приправы… А жизнь – она ведь дается один только раз, бренная земная жизнь. Господи! – мысленно воззвал он. – Как поступил я с твоим даром – со своей жизнью?…
   Часами сидел он, задумавшись, над портуланами, разглядывал океанскую синь и красные линии курсов, устремленные в неведомое. И перед мысленным взглядом вставали картины былого, которые – вот поди ж ты! – нисколько не изгладились за многие годы из памяти. Он видел бесконечную водную равнину и пылание заката, когда по океанской зыби пробегает огненная дорожка. Белым облаком нависает над корабельным носом тринкетто – нижний парус передней мачты, а над ним рвется вперед парункетто – верхний парус, округлый и белый, словно грудь молодой женщины.
   А он, дун Абрахам, опершись на перила балкона, смотрит, как нос каравеллы режет воду, как зеленая вода, превращаясь в белую шипящую пену, вскидывается вверх, и брызги приятно холодят лицо, и ноздри вдыхают неповторимую свежесть океана… И никаких интриг и нашептываний… Только скрип снастей да вольный посвист ветра…
   Ах ты ж, господи!..
   Душа дуна Абрахама колебалась влево-вправо, как коромысло весов, на которых взвешивают на том свете плохие и хорошие дела. Влево-вправо, влево-вправо…
   Однажды вечером не выдержал: в ранних зимних сумерках поехал в гавань. Встречный ветер пахнул близкой весной. Скороход с фонарем бежал впереди, и слабый прыгающий свет выхватывал из сгущающейся тьмы неровности дороги, каменные стены, лужи и кучи мусора на пустыре. Там, на пустыре, пылали костры, вокруг них тесно сбились бездомные, бродяги, которых видимо-невидимо развелось в процветающем кастеллонском королевстве. Тянуло скверным запахом нищенской похлебки. Запах голода преследовал его до самого порта.
   Толкнув дверь (протяжно простонали ржавые петли), дун Абрахам вошел в портовую таверну. Гомон и гогот оглушили его, и он чуть не задохся от душного чада.
   – Эй, ваша честь! – подскочил к нему пьяненький рыжий матрос, расплескивая вино из кружки. – Выпейте с нами! За морского епископа!
   От хохота, вырвавшегося из матросских глоток, у дуна Абрахама заколебалось перо на шляпе. Он покачал головой, медленно пошел меж дощатых столов, скользя взглядом по лицам, не пропуская ни одного. Он слышал грубые хриплые голоса, обрывки пьяных разговоров вперемежку с руганью.
   – Ну и что? – орал кто-то, потрясая кружкой. – Поднял на мачту все до последней тряпки, увалился кормой под ветер и удирай что есть духу! А если у мавров посудина поменьше, да сидит поглубже от награбленного добра – ну, тут тоже не теряйся! Навались с наветра, марсели на стеньги, забрось крючья – и режь, круши нехристей!..
   За одним из столов спал человек, уронив курчавую седеющую голову на скрещенные руки, обнаженные по локоть. На правой руке синела наколка – изображение пресвятой девы с рыбьим хвостом. Дун Абрахам остановился, ухватившись пальцами за кружевной воротник. Потом решительно подступил к спящему, затряс его за плечо. Тот мычал, бормотал ругательства, не хотел просыпаться. И только когда дун Абрахам с сплои толкнул его в бок – поднял голову, вытаращил грозно глаза, – кто, мол, посмел разбудить?
   – Здравствуй, Дуарте, – тихо промолвил дун Абрахам.
   – А! Это ты… – кормчий Дуарте Родригеш Као громко зевнул. Потом сказал насупясь: – Убирайся отсюда… раз старых приятелей не признаешь…:
   Дун Абрахам, звякнул шпорами, перешагнул скамью, сел рядом.
   – Я не забыл тебя, Дуарте. Только в тот раз мне было недосуг…
   – Не забыл! – Дуарте невесело усмехнулся. – Еще бы тебе меня забыть.
   – Я поклялся тогда, Дуарте, что, если уцелею, никогда больше не выйду в море.
   – Иди ты со своими клятвами, Абрахам… Я, может, тоже замаливать грех в монастырь пошел, только не вытерпел там… Дуарте нагнулся к дуну Абрахаму, заговорил хриплым шепотом: – А что же нам было тогда – подыхать с голоду? А того мерзавца-кухаря, что последние сухари жрал тайком, – за борт, морскому епископу на закуску? У него, клянусь святым Ницефоро, харчей и так хватает…
   – Так-то так, – запинаясь, сказал дун Абрахам. – Но ты заставил меня варить…
   – Ну, верно, заставил. Сунул тебе в руку тесак, пожаловал из матросов в кухари. – Дуарте хохотнул. – А у тебя был талант к готовке жратвы, ржавый ты гвоздь. Варево было хоть куда!
   – Не смейся, Дуарте, над страшным грехом.
   – Зато ты живой. Да вон еще – в графы выбился. А честному католику господь любой грех простит… если молиться как положено. Ну, ладно, хватит про грехи… Где твой сынок, Абрахам? Околачивался, околачивался тут, а теперь и след его простыл, чтоб он коростой покрылся…
   – Перестань, Дуарте, – нахмурился дун Абрахам. – Экспедиция отменена, мой сын не пойдет в океан.
   Кормчий разразился ругательствами и проклятиями.
   – Замолчи, не богохульствуй! – дун Абрахам благочестиво перекрестился. – Скажи-ка лучше, ты полностью набрал команду?
   – Набрать-то набрал, только разбегутся, если прослышат…
   – Сделай так, чтобы не разбежались.
   – А тебе-то что? – Дуарте искоса взглянул на важного собеседника. – Мне твои перья и кружева – тьфу!
   Плевок пронесся мимо щеки дуна Абрахама. Тот пожевал губами, но стерпел.
   – Я выкупил каравеллу у пайщиков, – сказал он сдержанно.
   Дуарте присвиснул.
   – Вон как! Выходит, каравелла…
   – Моя, – кивнул дун Абрахам. – Не распускай команду, кормчий, и жди от меня распоряжений.
   – Послушай, Абрахам, ты что задумал? Уж старому приятелю ты мог бы открыться, черт побери.
   Дун Абрахам опять перекрестился.
   – Открою, когда придет срок. – Он кинул на грязный стол двойной круидор. – Возьми. Это в счет твоего жалования.
   Дуарте живо сгреб тяжелую монету, подбросил на ладони.
   – Ого-го! – гаркнул он, сверкнув шалыми глазами. – Чует мое сердце – будет дело! Давай-ка выпьем, Абрахам. Эй, Паоло! Тащи, куриная твоя голова, кувшин вина! Самого лучшего!
   Дун Абрахам писал медленно и усердно, с раздумьем, бормотал себе под нос:
   – Ниже перечисляю пряности, хранящиеся в моей кладовой при королевской кухне, ключ же от оной кладовой оставляю под подушкой своей постели…
   Покончив со списком, тяжко вздохнул, придвинул чистый лист пергамента. Снова забормотал:
   – Имение, пожалованное мне королем вместе с титулом, в уплату за выкуп каравеллы… каравеллы… а что останется, а именно… Дочери моей, Росалии, в приданое, когда выйдет замуж… Сыну моему, Хайме, виконту до Заборра, все остальное… а именно…
   Прощание было трудным. Супруга рыдала, рвала на себе волосы. Тихо скулила Росалия.
   Но миновало и это…
   В сопровождении молчаливого Хайме (не вылежал в постели сынок, весь вечер тенью ходил за отцом) спустился в подвал. Басилио, щурясь от света фонаря, сел на постели. Желтые его волосы были всклокочены.
   – Собирайся, Басилио, – сказал дун Абрахам. – Пойдешь со мной в океан.
   – Океан? – Басилио хлопал глазами, не понимая.
   – Ну, в море. Или ты раздумал?
   – В море! – Басилио мигом поднялся, схватился за сапоги. – Да, да, я – идти в море!
   Теперь дун Абрахам был спокоен и деловит. Он поднял на ноги слуг, отдавал распоряжения. Басилио он велел присмотреть за погрузкой жестяных ящиков с мясом на телеги и доставить их на причал.
   Хайме не послушал уговоров, поехал проводить отца. Они ехали стремя в стремя по ночным улицам, впереди бежал скороход с фонарем. У дуна Абрахама в ушах еще звучали причитания супруги, жалобный плач дочери. Жесткая рука расставания сдавила ему горло…
   Он посмотрел вбок, на замкнутое лицо сына. Спросил:
   – Не тревожит рана?
   – Нет, – ответил Хайме.
   Уже подъезжая к причалу, он обратил к отцу бледное лицо, сказал:
   – Вот как получилось… Почему, отец, вы никогда мне не говорили о своем матросском прошлом?
   Дун Абрахам поправил на плече тяжелую кожаную сумку с наличностью.
   – Мое прошлое со мной, – отвечал он медленно. – И тебе о нем знать не нужно. У каждого, сынок, своя дорога…
   Погрузка подходила к концу. Матросы топали по мосткам, сновали взад-вперед, подгоняемые мощным голосом кормчего.
   Еще не поздно, подумал дун Абрахам. Видит бог, еще не поздно остановить все, махнуть рукой… Нет, поздно. Нельзя отступать. Впереди лежал огромный океан, он трубил призывно, плескался в неведомые дальние берега…
   И вот последний жестяной ящик скрылся в трюме.
   Дун Абрахам шагнул к Хайме.
   – Ну, сынок…
   Хайме сжал отца в железном объятии. Щека у него стала мокрой.
   – Иди. – Дун Абрахам легонько оттолкнул его. – Береги мать и сестру. Будь счастлив, Хайме.
   Легко, по-молодому взбежал он по мосткам на борт каравеллы.
   Город еще спал. Но уже начинало светлеть на востоке, и предутренний береговой ветер расправил паруса с огромными черными крестами.
   Дун Абрахам стоял на мостике кормовой крепости, смотрел, как слева плывут редкие огоньки спящего города. Скрип снастей, плеск воды у крутых бортов каравеллы… Его слегка знобило от бессонной ночи, от предрассветной прохлады, от страшного напряжения минувшего дня. Последнего дня обыкновенной жизни…
   «Хорошо бы сейчас кубок вина», – подумал дун Абрахам. Но он не мог заставить себя спуститься в каюту – пока был виден берег родной земли.
   Риу-Селесто плавно поворачивала к западу, и за громадой обрывистого мыса открылся океан. В слабом свете начинающегося утра были видны длинные волны.
   – Руль на ветер, левые брасы подтянуть! – гаркнул Дуарте, стоявший рядом. Опасаясь песчаной косы, намытой отливами, кормчий решил прижать каравеллу ближе к приглубому берегу, к мысу.
   – Что, дун Абрахам, – сказал он, – не пальнуть ли перед дальней дорогой?
   Дун Абрахам кивнул.
   – Носовую бомбарду зарядить холостыми! – крикнул Дуарте, перекрывая рев прибоя у прибрежных скал. – Эй, вы, поживее! Фитиль!
   Грохнула бомбарда. Белое облачко окутало нос каравеллы.
    Если б не было на свете тех, кого неудержимо привлекает Неизвестность, тех, кто видит не Сегодня, а загадочное Завтра, – мир остался бы в пределах ойкумены древних греков. И, хотя на склоне жизни, он подумал, я добился… суета, интриги, зависть и бессмысленное дело – все уплыло, там осталось, позади. Вот только в сердце боль прощанья, скорбь разлуки… За кормой белеет пена, паруса наполнил ветер, и несется каравелла, накрененная под ветер, то ныряя меж волнами, то на гребни поднимаясь, торопясь навстречу новым странам, людям и растеньям, в мир огромный, незнакомый, по путям далеких странствий, на просторы океана…