— Представления не имею. — С трудом поднявшись на ноги, я в свою очередь спросил:
   — А ты?
   — Гиблое дело. — Я не столько увидел, сколько догадался, что он пожал плечами. — Как только вы остановились, из кузова вышло три или четыре человека. Не знаю, куда они направились. Сам я находился южнее, антенну устанавливал.
   — Рация, Джекстроу! — Я, кажется, вновь начинал соображать.
   — Не беспокойтесь, доктор Мейсон. Она со мной, — серьезным тоном ответил мой друг. — Вот она... Не знаете, почему на вас напали?
   — Нет... Хотя догадываюсь. — Сунув руку за пазуху, я, пораженный открытием, взглянул на Джекстроу. — Пистолет... он на месте!
   — Больше ничего не пропало?
   — Ничего. Запасная обойма... минутку, — произнес я раздельно и принялся шарить по карманам парки. — Вырезка... Газетная вырезка... Я вынул ее из кармана полковника Гаррисона... Она исчезла!
   — Вырезка? А о чем в ней сообщалось?
   — Перед тобой набитый дурак, Джекстроу. — Досадуя на себя, я покачал головой и вновь поморщился от острой боли. — Я даже не прочитал проклятую статейку.
   — А если в прочитали, то поняли, зачем ее у вас похитили, — вслух рассуждал Джекстроу.
   — Но зачем... какой смысл? — удивился я. — Откуда им было знать? Я мог прочитать ее уже раз десять.
   — По-моему, им было известно, что вы ни разу в нее не заглянули, веско произнес Джекстроу. — Иначе бы они догадались об этом. По вашим словам или действиям, которых они от вас ожидали. Но поскольку вы ничего не предприняли, преступники сообразили, что они в безопасности. Должно быть, им позарез нужно было заполучить эту вырезку, и они пошли на риск. Очень жаль.
   Вряд ли вы увидите эту статью вновь.
   Пять минут спустя я обработал и забинтовал рану на лбу. В ответ на вопрос Зейгеро я со злостью ответил, что стукнулся о фонарный столб. При свете восходящей луны мы с Джекстроу пошли прочь от трактора. Сеанс связи начали с опозданием. Однако едва я подключил приемник к антенне, как послышались позывные Джосса.
   Выдав «квитанцию», я без околичностей спросил:
   — Есть какие-нибудь известия из Уплавника?
   — Целых два, доктор Мейсон, — ответил Хиллкрест каким-то странным голосом. И вовсе не из-за искажения динамиком. Казалось, он говорит нарочито бесстрастно, чтобы не дать волю гневу. — Уплавник связался с авианосцем «Трайтон». Тот движется проливом Девиса. Корабль поддерживает постоянный контакт с адмиралтейством и правительством. Во всяком случае, я так предполагаю. Получены ответы на ваши вопросы. Во-первых, список пассажиров, представленных американским филиалом компании ВОАС, еще не изучен. Однако из газетных сообщений известно, что на борту самолета находились Мария Легард, звезда музкомедии, американским сенатор Хоффман Брустер и некая миссис Филлис Дансби-Грегг, по-видимому хорошо известная в светских кругах Лондона, Тому, что я узнал, я не особенно обрадовался. Мария Легард никогда не была в числе подозреваемых. Что касается миссис Дансби-Грегг и ее служанки, то, если в отношении их у меня и были какие-то сомнения, значения им я не придавал. Ну а о том, чтобы сенатор Брустер, или лицо, выдавшее себя за него, являлся одним из убийц, и речи быть не могло.
   — Во-вторых, следующее. Адмиралтейство не может или не желает сообщить, почему преступники заставили экипаж самолета совершить вынужденную посадку.
   Однако, насколько я могу понять, у них были на то веские причины. Уплавник предполагает, не знаю, правда, на каком основании (может, какие-то сведения просочились из официальных источников), что один из пассажиров самолета, должно быть, располагал какими-то важными сведениями. Настолько важными, что их следовало сохранить в тайне. Что это были за сведения, не знаю. Может, микрофильм, может, какая-то формула или иные данные, которые надлежало хранить в памяти. Все это звучит фантастично, но, похоже, так оно и было.
   По-видимому, сведениями этими располагал полковник Гаррисон.
   Мы с Джекстроу переглянулись. Тип, который недавно оглушил меня, человек отчаянный. Я осознал окончательно то, о чем и прежде догадывался. Я действую вслепую, пытаясь обнаружить преступника — или преступников, которые гораздо умнее меня. Они знали, что Джосс не мог починить рацию.
   Следовательно, они поняли, что с Хиллкрестом у меня прямая связь. Из моих слов им было известно, что портативная рация, которую мы везли с собой, имеет радиус действия, не превышающий в обычных условиях 150 миль.
   Следовательно, на связь он выходил с какой-то точки, близкой к нам. Кроме того, я сам сообщил преступникам, что Хиллкрест со своей партией вернется не раньше, чем через две-три недели. Выходит, его неожиданное возвращение было связано с какими-то чрезвычайными и непредвиденными обстоятельствами. Что это за обстоятельства, нетрудно догадаться. Отсюда неизбежный вывод: я захочу выяснить у Хиллкреста причины аварии самолета. Однако преступники сделали и другой, не столько очевидный для меня, вывод, свидетельствовавший об их проницательности. Они предположили, что лица, знавшие причину катастрофы, пока не станут вдаваться в подробности. Вот почему преступники похитили у меня вырезку, служившую единственной ниточкой, которая помогла бы мне выяснить эти подробности, а следовательно, и установить личности убийц.
   Но исправить ошибку было теперь невозможно.
   Я нажал на кнопку «передача».
   — Благодарю. Прошу вновь связаться с Уплавником и сообщить, что нам крайне необходимо знать причины авиакатастрофы... На каком примерно расстоянии от нас находитесь? После полудня мы прошли всего двадцать миль.
   Крайне низкая температура, радиатор дал сильную течь. Прием.
   — Мы за это время прошли лишь восемь миль. Похоже на то...
   Я переключил рацию на «прием».
   — Восемь миль? — поразился я. — Я вас верно понял?
   — Куда вернее, — грубо ответил Хиллкрест. — Поняли, куда по девался ваш сахар? Ваши милые друзья утопили его в горючем. Мы не в состоянии двигаться дальше.

Глава 9
Среда
С восьми вечера до четырех пополудни четверга

   Мы продолжили свой поход в самом начале девятого. Я сначала хотел задержаться на несколько часов. С этой целью я придумал уйму всевозможных причин. Если нужно, был даже готов вывести из строя двигатель. Я решил спровоцировать убийц. Догадавшись, что я намеренно тяну время, они бы предприняли какие-то действия. Во всяком случае, попытались бы это сделать.
   Именно это и входило в мои планы. Час или два спустя Джекстроу должен был вооружиться винтовкой, висевшей у него за плечами, а я — пистолетом.
   Наставив дула на злоумышленников, мы держали бы их под прицелом до тех пор, пока не подоспел бы Хиллкрест. При благоприятных обстоятельствах он должен был догнать нас не позднее полуночи. И тогда наши беды остались бы позади.
   Но обстоятельства оказались отнюдь не благоприятными. Беды продолжали нас преследовать. Вездеход Хиллкреста безнадежно застрял. Видя ухудшившееся состояние старого Малера, наблюдая, как от часа к часу слабеет Мария Легард, я решил не терять ни минуты. Будь я из другого теста или не будь я хотя бы доктором, то, возможно, и сумел бы убедить себя в необходимости пожертвовать Марией Легард и Теодором Малером. Ведь ставки в игре, которую вели преступники — я был совершенно уверен в этом, — были много выше, чем жизнь одного или двух человек. Я мог бы держать на мушке всех или, по крайней мере, главных подозреваемых целые сутки. До тех пор, пока не появилась бы группа Хиллкреста. Но я никогда бы не смог убедить себя в том, что больные пассажиры — это пешки, которых можно сбросить со счетов. Несомненно, я проявил слабость, но этим своим недостатком я даже гордился, и Джекстроу полностью разделял мое мнение.
   В том, что Хиллкрест все-таки догонит нас, я был совершенно уверен. Я кусал губы от досады. Ведь именно я подсказал преступникам мысль высыпать сахар в бензин, сообщив, что у Хиллкреста на исходе горючее. Это был блестящий ход с их стороны. Но не более. Как ни старались убийцы застраховать себя от любых случайностей. Хотя Хиллкрест и был взбешен задержкой, он был вполне уверен, что найдет выход из положения. В просторяой кабине вездехода целая мастерская, с помощью нее можно устранить любую неисправность. Механик-водитель, которому я не завидовал, хотя он и работал в тепле, под тентом, успел разобрать двигатель и очищал поршни, стенки цилиндров и клапана от несгоревших частиц сахара, выведших из строя огромный механизм. Двое его товарищей соорудили импровизированную дистилляционную установку. Она состояла из почти полной бочки с бензином, в верхнюю часть которой был вставлен тонкий змеевик, обложенный льдом и соединявшийся с пустой бочкой. Как мне объяснил Хиллкрест, у бензина более низкая температура кипения, чем у сахара. Поэтому образующиеся при нагреве бочки пары бензина, проходя по охлаждаемой льдом трубке, превращаются в чистый, без примеси бензин.
   Так обстояло дело, во всяком случае теоретически. Но Хиллкрест, похоже, не был в нем уверен полностью. Он спрашивал у нас совета, выяснял, не можек? ли мы ему как-то помочь, но я ответил отрицательно. Это было, как я понял позднее, трагической, непростительной ошибкой с моей стороны. Я мог ему помочь, поскольку мне было известно нечто такое, о чем никто не знал. Но в ту минуту я напрочь забыл об этом. И поскольку так случилось, то ничто на свете не могло теперь предотвратить трагедию или спасти жизнь тем, кому суждено погибнуть.
   Я слушал рев трактора, который наклонялся то в одну, то в другую сторону и, лязгая гусеницами, двигался курсом зюйд-вест-тень-вест, и меня одолевали невеселые мысли. Еще недавно ясное небо стало темнеть и затягиваться тучами. Я ощущал, как вскипает во мне ярость, как душу наполняют мрачные предчувствия. Мне казалось, что вот-вот должно произойти какое-то новое несчастье. Хотя, будучи доктором, я понимал, что почти наверняка это психологическая реакция организма на переохлаждение, усталость, бессонницу и голод, а также физическая реакция на удар по голове, я не мог отделаться от мысли: я злюсь оттого, что беспомощен.
   Я был беспомощен и не мог защитить ни в чем неповинных людей, оказавшихся рядом со мной. Людей, доверивших мне свои жизни. В их числе находились больной старик Малер и Мария Легард, робкая немецкая девушка и посерьезневшая Маргарита Росс. Должен признаться, больше всех других меня заботила именно она. Я был беспомощен, не зная, как предотвратить очередной удар, который преступники могут нанести в любую минуту. В уверенности, что Хиллкрест успел сообщить мне все, что меня интересовало, они решат, будто я жду подходящей минуты, чтобы застать их врасплох. Но в то же время они мешкали, не зная наверняка, многое ли мне известно. Пока трактор двигался туда, куда им было нужно, они продолжали вести рискованную игру, готовясь в подходящий момент покончить с нами раз и навсегда. И самое главное, я был беспомощным, потому что не знал определенно, кто они — эти преступники.
   В сотый раз я мысленно перебирал все детали, события, произнесенные слова, пытаясь извлечь из глубин памяти один-единственный факт, одно слово, которое смогло бы указать мне единственно верное решение. Но сделать этого не сумел.
   Шестеро из десяти наших пассажиров, по существу, не вызывали во мне особых подозрений. Маргарита Росс и Мария Легард, несомненно, принадлежали к ним в первую очередь. Единственная претензия к миссис Дансби-Грегг и Елене состояла в том, что я не располагал бесспорными доказательствами их невиновности, хотя был уверен, что они и не нужны. Как, к сожалению, показали состоявшиеся недавно судебные разбирательства, связанные с коррупцией среди американских сенаторов, этим государственным мужам свойственны те же человеческие слабости, в особенности жажда наживы, как и простым смертным. Однако я не допускал и мысли, чтобы сенатор мог быть замешан в убийствах и преступной деятельности такого масштаба.
   Что касается Малера, то я уверен: диабет это еще не гарантия того, что больной не преступник. Он мог вынудить летчиков приземлиться поблизости от того места, где имеется достаточное количество инсулина. Но рассуждения эти были слишком заумными. Во всяком случае, Малера я сбросил со счетов. Мне необходимо было обнаружить убийц, готовых в любую минуту нанести очередной удар. Малер же одной ногой стоял в могиле.
   Преступников следовало искать среди четверых — Зейгеро, Солли Левина, Корадзини и преподобного Смоллвуда. Проповедник же был настолько набожен, что подозревать его в чем-то было просто грешно. Все эти дни он не выпускал из рук Библию. Конечно, каждый обманщик лезет из кожи вон, чтобы ввести своих ближних в заблуждение. Но ведь есть какие-то границы, которые нельзя преступить, не рискуя показаться смешным.
   Подозревать Корадзини были все основания. Он немного разбирался в тракторах. Правда, наш «Ситроен» и машины, выпускаемые его компанией, отличались друг от друга как небо и земля — и по возрасту, и по конструкции.
   Но он оказался единственным, кто был на ногах, когда я проник в пассажирский салон авиалайнера. Именно он, попав к нам на станцию, так дотошно расспрашивал о партии, руководимой Хиллкрестом. Как потом выяснилось, он вместе с Джекстроу и Зейгеро доставал из туннеля бензин и имел возможность высыпать сахар в оставшееся горючее. Однако существовало важное свидетельство в его пользу — повязка на его руке, которую он повредил, кинувшись спасать рацию.
   Гораздо больше оснований было подозревать Зейгеро, а заодно с ним и Солли Левина. Именно боксер спрашивал у стюардессы, когда будет ужин, улика убийственная. Когда приемопередатчик упал, Солли Левин находился рядом и вполне мог толкнуть его — еще одна веская улика. Зейгеро тоже занимался транспортировкой горючего. Хуже того, на боксера он походил не больше, чем Солли Левин на импресарио. Против Зейгеро свидетельствовал и тот факт, что, по словам Маргариты Росс, Корадзини не вставал в самолете с кресла.
   Разумеется, это не значило, что Корадзини не мог иметь сообщника. Но кто этот сообщник?
   Я похолодел от осенившей меня внезапно мысли: поскольку в ход были пущены два пистолета, все это время я считал, что преступников только двое.
   А почему не трое? А если Корадзини, Зейгеро и Левин заодно? Несколько минут я переваривал пришедшую мне в голову мысль и в конце концов почувствовал себя еще более беспомощным. Ощущение неминуемой беды превратилось в убеждение, Я с трудом успокоил себя тем, что тройка эта не обязательно связана между собой. Однако отныне следовало учитывать и такую возможность.
   Примерно в три часа утра, продолжая двигаться вдоль обвехованной трассы, которой, казалось, не будет конца, мы почувствовали, что трактор сбавил ход. Джекстроу, сидевший за рулем, включил пониженную передачу: мы начали подниматься по пологому склону, ведущему к подножию холмов. Впереди нас ждал перевал — извилистая дорога, рассекавшая Нунатаки Виндеби почти пополам. Можно было бы, сделав крюк, обогнуть эту горную гряду. Но тогда мы потеряли бы сутки, а то и двое. А так нам надо было пройти всего десять миль, да еще по четко обозначенной трассе.
   Через два часа склон стал заметно круче, и гусеницы начали пробуксовывать. Однако мы нашли выход и из этого положения: погрузили в кузов вездехода почти весь бензин и снаряжение, до этого находившиеся на санях. Таким образом вес вездехода увеличился, а с ним и сцепление с поверхностью. Правда, продвижение было медленным и трудным. Пришлось идти зигзагом, так что милю, отделявшую нас от перевала, преодолели за час с лишним. Подойдя к нему в начале восьмого утра, мы сделали остановку. С одной стороны дороги, на всем ее протяжении, шла глубокая трещина в покровном леднике. Хотя особых неожиданностей нам не предстояло, путь тем не менее был очень труден и опасен. Поэтому я решил подождать, пока не станет достаточно светло.
   В ожидании завтрака я осмотрел Малера и Марию Легард. Несмотря на то что температура наружного воздуха неуклонно повышалась — было меньше -30°F, — больные не поправлялись. У старой актрисы был такой вид, словно она несколько дней не ела. Лицо ее покрылось пятнами и волдырями — это были следы обморожения. Щеки ввалились. Налитые кровью, с опухшими, красными веками глаза потускнели. За десять часов она не проронила и слова. Все реже и реже просыпаясь, Мария лишь дрожала и невидящим взором смотрела в одну точку. Вид у диабетика был получше, но я понимал, что, как только организм старика ослабнет, наступит конец. Несмотря на все наши усилия, вернее усилия Маргариты Росс, ноги у него окоченели, появился сильный насморк — явление редкое для Арктики. Должно быть, больной успел простудиться еще до того, как вылетел из Нью-Йорка. К недугу, бороться с которым у него не оставалось сил, прибавились чирьи. Дышал он тяжело, распространяя характерный запах ацетона.
   Малер бодрствовал и не утратил способности мыслить. На первый взгляд, он выгодно отличался от Марии Легард, но я знал, что в любой момент может произойти коллапс, предвестник истинной диабетической комы.
   В восемь часов мы с Джекстроу поднялись на склон и вновь связались с Хиллкрестом. Узнав, что за минувшие двенадцать часов они не прошли и двух миль, я пал духом. Там, где находилась их партия, температура на целых тридцать градусов была ниже, чем у нас. Нагреть в такую лютую стужу до кипения восьмигаллоновую бочку бензина, даже пустив в ход печки, паяльные лампы и иные подручные средства, было страшно трудной задачей. Вездеход за минуту пожирал столько бензина, сколько получалось путем перегонки за полчаса. Иных вестей не было: с базы в Уплавнике, связь с которой состоялась у наших друзей час назад, ничего нового не сообщили. Мы с Джекстроу молча упаковали радиоаппаратуру и пошли назад к кабине трактора. Свойственная Джекстроу жизнерадостность начала изменять ему... Он теперь редко разговаривал и еще реже улыбался. Я понял, что надеяться нам больше не на что.
   В одиннадцать часов мы завели трактор и двинулись в сторону перевала.
   На этот раз за руль сел я. Кроме меня на тракторе — ни в кабине, ни в кузове — не было ни души. Малер и Мария Легард, укрытые грудой одежды, ехали на нартах, остальные шли пешком. Дорога оказалась узкой, иногда с уклоном, соскользни машина в пропасть, никто бы из сидевших в кузове не спасся.
   Сначала ехать было трудно. Подчас дорога сужалась до восьми-девяти футов, но нередко попадались довольно широкие, как дно долины, участки.
   Тогда наша скорость резко увеличивалась. Я предупредил Хиллкреста, что в полдень мы пропустим очередной сеанс связи, потому что окажемся в глубине перевала. Успев преодолеть большую его часть, мы только что проникли в самую узкую и наиболее опасную часть ущелья. Неожиданно я увидел бегущего рядом с трактором Корадзини. Махая руками, он подавал знаки остановиться. Он, должно быть, кричал мне, но из-за рева двигателя я ничего не слышал. Да и не видел, поскольку пешеходы отстали, а в зеркало заднего вида я не мог ничего разглядеть.
   — Беда, док, — торопливо произнес он, едва стих грохот мотора. Человек сорвался в пропасть. Пойдемте! Быстро!
   — Кто именно? — Забыв о пистолете, который хранился в кабине у меня на случай защиты от нападения, я спрыгнул с сиденья. — Как это случилось?
   — Немочка, — ответил он, продолжая бежать рядом со мной к кучке людей, сгрудившихся на краю пропасти, ярдах в сорока от нас. — Поскользнулась, наверное. Кто знает? Там же оказался и ваш приятель.
   — Мой приятель! — воскликнул я, зная, что трещина бездонна. — Господи помилуй!
   Отпихнув в сторону Брустера и Левина, я перегнулся через край, жадно вглядываясь в сине-зеленую бездну. Дыхание у меня перехватило. Справа сверкали белые, словно сосульки, стены трещины. На расстоянии семи или восьми футов от нее в черную тьму уходила противоположная стена, образуя похожую на пропасть пещеру, размеры которой превосходили всякое воображение.
   Слева, на глубине футов шести, между обеими стенами я увидел перемычку из снега и льда длиной около двадцати футов. Такие перемычки попадались вдоль всей трещины. Прижимаясь к стене, на ней стоял Джекстроу, поддерживавший правой рукой насмерть перепуганную девушку.
   Как он туда попал, догадаться было нетрудно. Друг наш не из тех, кто приблизится к пропасти, не запасшись веревкой. Он был слишком опытен, чтобы не знать о непрочности снежного моста. Однако он видел, что Елена поскользнулась и упала, пытаясь защитить сломанную ключицу. Не успев прийти в себя от испуга, девушка вскочила на ноги, и Джекстроу, рискуя жизнью, спрыгнул вниз, чтобы не дать ей сорваться в пропасть.
   Хватило бы у меня самого смелости сделать то же самое? Едва ли.
   — С вами все в порядке? — крикнул я.
   — По-моему, я левую руку сломал, — спокойно произнес эскимос. — Прошу вас поторопиться, доктор Мейсон. Перемычка непрочная, того и гляди рухнет.
   Сломана рука, а перемычка вот-вот рухнет... Действительно, от ее нижней части отрывались куски льда и смерзшегося снега. Деловитая интонация голоса моего товарища оказалась убедительнее самого отчаянного крика о помощи. Но я растерялся и сначала не мог придумать ничего толкового. Сбросить веревки? Но Джекстроу не сумеет обвязаться сам, девушка тем более. Надо спуститься и помочь им. И как можно скорее. Пока я глядел вниз, не в силах преодолеть смятение, от края перемычки оторвался кусок фирна и словно нехотя устремился в бездну. Пролетев футов двести, он достиг дна расселины: послышался глухой удар.
   Я бросился к тракторным саням. Как подстраховать человека, спускающегося вниз? На узкой, всего восемь или девять футов дороге, между краем трещины и скалой уместится не больше трех человек. Сумеют ли они, стоя на скользкой поверхности, удержать, не то что поднять, двоих? Как бы им самим не сорваться. Надо забить альпинистский крюк и привязать к нему веревку. Но сколько времени уйдет на это! И какая гарантия, что лед при этом не расколется? Снежный мост разрушается, а люди надеются на меня. Трактор, вот что нас выручит! Он выдержит любой вес. Но пока станем отцеплять сани, чтобы, сбросив их вниз, можно было подать трактор назад, да еще по этой предательски скользкой дороге, пройдет слишком много времени и может оказаться поздно.
   На глаза мне попались четыре больших деревянных бруса, лежавшие на санях. Господи, я совсем очумел. Как я сразу не сообразил! Схватив моток нейлонового троса, я потянул за брус. Очутившийся рядом Зейгеро взялся за другой. Трехдюймовый, длиной одиннадцать футов брус весил, должно быть, больше сотни фунтов, но я без труда, словно тонкую дощечку, — откуда и силы взялись, — перекинул его через трещину как раз над тем местом, где стояли Джекстроу и Елена. Несколько мгновений спустя рядом с моим лег брус, принесенный боксером. Сняв меховые рукавицы и перчатки, я завязал на конце троса двойной беседочный узел, сунул обе ноги в петли, обвязал себя вокруг талии полуштыком и крикнул, чтобы принесли еще один трос. Привязав свой трос посредине брусьев, я оставил у себя в руках футов двадцать слабины. Затем спустился на перемычку и очутился рядом с Джекстроу и Еленой.
   Под ногами дрогнул снежный мост, но раздумывать было некогда. Извиваясь змеей, вниз спустился еще один трос. Не теряя ни секунды я обвязал его вокруг талии девушки. Да так туго, что она даже застонала от боли, однако рисковать я не хотел. Те, кто находились наверху, не теряли времени: едва я кончил вязать узел, как трос натянулся.
   Впоследствии я узнал, что своей жизнью Елена обязана находчивости Малера. Нарты, на которых находились они с Марией Легард, остановились как раз над тем местом, откуда упала Елена. Крикнув сенатору и Маргарите Росс, чтобы те сели на нарты, он пропустил трос через планки в верхней их части.
   Шаг был рискованный, но риск оправдался. Хотя и было скользко, но веса нескольких человек оказалось достаточно, чтобы удержать худенькую девушку.
   А вот я совершил ошибку. Вторую ошибку за один день, хотя в тот момент я еще не осознал этого. Желая помочь людям, находившимся наверху, я наклонился, чтобы подтолкнуть девушку снизу. А когда резко выпрямился, непрочный мост не выдержал резкого увеличения нагрузки. Услышав зловещий треск, я отпустил Елену, которая, впрочем, уже находилась вне опасности, и, схватив Джекстроу за руку, прыгнул на противоположный край снежного моста. В следующее мгновение часть перемычки, на которой мы только что стояли с гулом рухнула в черную бездну. До предела натянув веревку, я ударился о ледяную стену и обеими руками обхватил эскимоса. Послышался приглушенный стон. Я совсем забыл о сломанной руке друга... «Сколько времени я смогу удерживать его, если обрушится и этот край моста?» — лихорадочно прикинул я. Но каким-то чудом наша часть перемычки была все еще цела.
   Мы с Джекстроу изо всех сил прижимались к стене расселины, боясь не то что пошевелиться, а даже вздохнуть. Вдруг послышался крик боли. Кричала Елена, должно быть ударившись о край пропасти больным плечом. Но взгляд мой был прикован не к Елене, я не сводил глаз с Корадзини. Он стоял у самого края. В руках у него был мой пистолет.
   Никогда еще не приходилось мне испытывать такой досады, отчаяния и, признаюсь, страха. Наступил момент, которого я все это время ждал и опасался. Мы с Джекстроу оказались во власти преступников, И все же, несмотря на страх, больше всего я испытывал ненависть. Ненависть к негодяю, который так ловко заманил нас в ловушку. Ненависть к самому себе за то, что так легко позволил себя провести.