– Кто вам такое сказал?! – как за себя лично обиделся представитель, и в его бегающих мышиных глазках потухли только что родившиеся электрические огоньки. – Все определяют законы экономики. А покупать производство, чтоб потом заморозить – невыгодно. Но я о другом. О том, что если наш комбинат подлатать и обновить, то вы зарплату не в рублях, а в долларах получать будете. И это главное. И это решается именно сейчас: придет ли настоящий хозяин на наш комбинат или не придет? И во многом от вас самих это зависит.
   – То есть, если я правильно въехал, – сказал парень, что примостился рядом с дедом, – если мы не захотим, то комбинат америкашкам продан не будет?
   – Ну конечно, все не так, – тяжело вздохнул представитель, словно добрый врач в палате для тихихдушевнобольных. Он убил столько времени, а базар вернулся на старые дрожжи. Агитатор посмотрел на часы. – Меня еще ждут в литейном цехе. Давайте, я завтра вернусь к вам и мы продолжим этот разговор.
   – А чего ж не поговорить с дельным человеком? – за всех согласился дед Михей. – Давайте.
   – Значит, на завтра договорились? – к неудовольствию чувствуя, как саднит надорванная глотка, заторопился представитель. – Значит, я завтра вернусь к вам снова. А сейчас не покажет ли мне кто-нибудь, как пройти в литейный цех?
   – Слышь, паря, – толкнул дед Михей в бок локтем рослого соседа. – Проводи человека в литейку, а то еще заблудится, – говорил он эти слова без всякой подначки. Сразу было видно, что честно заботится.
   – А че ж не проводить? У меня, кстати, пара вопросов по теме имеется, – оторвал зад от подоконника парень и двинул на выход, играя налитыми плечами. Не тот выход, которым попал в цех представитель, а в другом конце ста квадратных метров.
   Стараясь не зацепиться об со всех сторон торчащие зазубрины и заусеницы на металлических болванках, осторожно переступая через горы радужной стружки, вжимая голову, чтобы не долбануться о крюк кран-балки, представитель последовал за проводником.
   – Не-а, – сокрушенно тряхнул седыми усами дед. – Чует мое сердце, не вернется он к нам завтра, – сказал это дед Михей вполголоса, чтоб не обидеть пришлого человека. Усы деда Михея грустно поникли, как моржовые клыки.
   А пришлый человек, то есть представитель брокерской фирмы, следом за рослым парнем вышел из цеха. Было где-то три часа пополудни. Солнце продолжало бодаться с тучами с переменным успехом. Снаружи нефтяная вонь першила в горле сильнее, чем в цеху.
   Место, куда представитель попал, ему сразу не понравилось. С одной стороны стена в колючей проволоке поверху, с другой – груды, горы, Пиренеи стружки. Синей стружки, витой, как волосы у негра; белой стружки, начесанной, как рыбья чешуя; желтой стружки, собравшейся в тугие диванные пружины.
   И тут рослый парень с разворота зарядил представителю в пятак. Только из сопатки сопли пополам с кровищей чвыркнули бахчисарайским фонтаном. И представителя унесло в колючие и острые груды, горы и Пиренеи стружки. А парень еще пару раз пнул ногой, расстегнул штаны и помочился на выпавшие из новенького портфеля бумаги.
   – Неубедительно агитировал, – как бы в оправдание своим действиям и совершенно беззлобно (точно так же беззлобно, как выступал дед Михей) сообщил парень распятому на стружках представителю и вернулся в цех.
 
* * *
 
   «…При расследовании причин, приведших к смерти начальника Виршевского управления внутренних дел Ивана Ивановича Удовиченко, родившегося в Степанакерте 23.06.47, результаты экспертизы можно трактовать двояко. Зарегистрированное главврачом Виршев-ской районной больницы Вахташом Шотавовичем Габуни отравление питьевым спиртом при повторном вскрытии трупа подтвердилось. Однако на теле потерпевшего обнаружены следы неоднократных побоев, имеет место и черепно-мозговая травма…»
   Из докладной записки лейтенанта Готваника на имя начальника специальной комиссии подполковника Среды.
 
* * *
   По Виршам чуть ли не строем днем и ночью, и в солнце и в непогоду колбасились пришлые менты: без счета и старших, и младших ментов. Сергей просрас Виталию Ефремовичу в этом вопросе. Вирши все-таки стали официальной криминальной столицей Ленобласти. Сергей просрал еще круче – он числился главным подозреваемым по эпизоду о насильственной смерти Ивана Ивановича Удовиченко. Заметут – вышак гарантирован.
   Через полчаса наблюдения за окрестностями из кустов жасмина не заметивший ничего шухарного Сергей отпер дверь квартиры и ступил во мрак. Затравленный, дальше некуда. Завтра он сменит малину, слишком часто здесь мозолился. На самом деле – всего четыре раза. Но сегодня напоследок выспится. Спать ему хотелось до обморока. Так и представлялось – сейчас нашарит выключатель и врубит свет, жрать не станет, только сбросит туфли и прямо в одежде рухнет в койку. И пусть весь мир катится подальше.
   – Не надо включать свет, – спокойный и ровный, словно не человек говорит, а радио, голос остановил руку Шрамова, лапающую стену в поисках выключателя.
   Это было неприятно, будто у тебя на руках очко, а у банкующего два туза; это было нерадостно, будто в спальный мешок залез скорпион; это было стремно, будто по амнистии тебе не списали трешник, а набавили четверик. Спать, мать его, тут же перехотелось навсегда. Сергей Шрамов постарался бесшумно переместиться на пару шагов вдоль стены подальше от выключателя. Пусть тот, кто в темноте прячется, нечетко шарит, где в данный момент находится хозяин квартиры.
   – И рыпаться не надо, – засмеялся с такого дешевого маневра невидимый. – Свет включать не надо не потому, что я прячу свое лицо. А потому, что я сюда попал десять минут назад и обнаружил на кухне включенный газ. В смысле – без огня. Я форточку-то открыл, но не уверен, что уже все выветрилось.
   – Что-то я ни фига не чувствую? – пошмыгал носом Сергей. – А может, все же ты гонишь? А может, на самом деле ты не жаждешь, чтоб я рожу твою узнал? – Незачем было просвещать темноту, что Сергей топтал жасмин полчаса, а с другой стороны сторожил те же полчаса ушлый Макар. Так что «десять минут» – лажа бессовестная.
   – До чего ж с вами, урками, неприятно общаться. Все-то у вас «рожи» да «хари»… Не разглядел бы ты мое лицо даже при дневном свете! Я в приборе ночного видения. И кстати, ствол у меня в руке с глушаком последней модели.
   Шрам мысленно представил, что вот где-нибудь в темноте сидит или стоит человек, нацепив коробку, похожую на противогаз. Так и захотелось сказать: «Ну и рожа у тебя, Шарапов!» Но не сказал – слишком примитивно.
   – Ложил я на все с прибором! – включил нагляк Шрамов, однако свет врубать решил погодить. – Ну-ка говори, что ты за птица?
   – Ну чтоб упростить беседу, объясню – я представляю интересы очень серьезных людей. Их уровень – не разборки, а политика. Слыхал ты что-нибудь про белорусскую мафию?
   – Ага. Героин из картошки вместо крахмала гонят.
   – Зря хамишь. Вот ведь есть мафия хохлов, и никто не удивляется. Есть еврейская мафия, и об этом все знают. А разве это круто, если все знают, что есть такие организованные преступные группировки? На мой взгляд люди, об которых никто ничего не знает, стоят гораздо круче? Согласен?
   – Чтоб я спорил?
   – И сам пораскинь умишком – в Питере сто тысяч белорусов. Так неужели эта сила сидит себе, кукует и никак не объединяется? – Голос гостя был предельно серьезен. Серьезен, как у диктора программы «Время». И наверное поэтому мерещилось, что сейчас гость вдруг как заржет и типа скажет: «Ладно, урка, лапы вверх! Ты на мушке у бравого капитана милиции Каталкина!»
   – Допустим, поверил. И что от меня бульбашам надо? И бульбаши, выходит, пасть на нефтекомбинат раззявили?
   – Опять мыслишь как урка. А я же сказал, что мы – сила политическая. И кроме нас есть другие силы, которые за каждым нашим шагом следят зорче Зоркого Сокола и пограничника Карацупы. По паритетному соглашению мы не имеем права претендовать на Виршевский нефтеперерабатывающий. Во всяком случае пока. А вот постараться, чтоб на нефтекомбинате не зацепились неугодные нам американцы, мы в силах. Типа нас устраивает просто расстроить сделку.
   – А не гонишь? – пытаясь представить, где и как разместился в темноте сданной дядькой Макаром квартиры незваный гость, калякнул, абы что-то сказать, Сергей Шрамов. В голосе из темноты в натуре угадывалось слегка вывихнутое белорусское яканье. Или это Шрама спецом заряжают? Чтобы в ложь поверили, она должна быть чудовищна.
   – Мне порожняки гонять некогда. Я к тебе по делу пришел поговорить. И разговор этот тебе больше, чем нам, нужен.
   Вот после этого веского «нам» Сергей Шрамов почти поверил, что гость – серьезный, чуть ли не масштаба ФСБ. Была еще прикидка, что Серегу спецом зашугивают, чтоб потянуть время и подтянуть силы. Типа не будет наивный человек опасно дергаться, услыхав, что его навестили такие важные персоны. На выход не скакнет, считая, что все оцеплено. Но прикидка эта выглядела жидковато. Если эти, кто они там на самом деле, вычислили его хазу, то при желании повязать или вычеркнуть из животрепещущих проблем проблему под названием «Сергей Шрамов» уже бы вычеркнули или повязали.
   – Лады. Верю. Здравия желаю, товарищ капитан. Это у меня продается славянский шкаф. И вам привет от полковника фон Штольца! – Ошибался Шрам, когда решил, что спать перехотелось: Снова усталость навалилась ватным одеялом. Ведь он сегодня весь день, высунув язык… И на комбинате побывал, и перед профсоюзом ободряющую речь двинул. И дважды на ментовские засады чуть не подсел. И бабки стряс с тех ларечников, которые в положенное время прибздели под него становиться.
   – Не юродствуй. К Комитетам Глубокого Бурения мы не имеем никакого отношения, хотя там есть много сочувствующих. И кстати, наша организация – полувоенная. Вроде казаков. И если тебя прет по званию обращаться, то мой чин соответствует майорскому.
   – Одна борозда вдоль и большая картофелина на погонах. Знавал я уже в этом городке одного майора… – А вот в чин Сергей не поверил. Майоры, особенно майоры от политики, по кабинетам сидят, а не через форточки шастают.
   – А что упокой этого майора на тебя вешают, в курсах? – чтоб добиться уважения, тогда блеснул осведомленностью неизвестный.
   – А как же. Второй день на нелегальном положении маюсь. Нормально в кабаке не пожрать. Язву зарабатываю всухомятку и туберкулез по подвалам, гражданин начальник.
   – А то, что сегодня из холодильника Александра Павловича, остывшего до минус двенадцати, вынули. – слыхал?
   – Как? Палыча?! – Ледяное дыхание смерти коснулось и Шрамова. И все подначки, кочки и проверялочки типа «гражданина начальника», которые вплетал в разговор, мигом пустил побоку.
   – Так точно. Именно Палыча. И еще трупы предполагаются.
   – Погоди, Палыча замочили? – Сергей готов был ломать руки, ведь это он виноват. И по фиг на проскользнувшее у собеседника армейское «так точно». Недоглядел, не предугадал. Ведь погиб человек, первым в Виршах пошедший за Сергеем Шрамовым. Поверивший в Сергея Шрамова.
   – По протоколу – несчастный случай. Сам твой Александр Павлович запер себя в холодильнике. Наверное, железную волю тренировал. – Голос у темной лошадки был не в пример бодрее, чем у Сереги.
   И захотелось до судорог в пальцах ломануть во мрак на ощупь. Поймать весело не у себя дома расквакавшееся горло и сдавить до предсмертного скулежа, чтоб темная личность не чувствовала себя хозяином положения. Только толку-то?
   – И что дальше?
   – Это я пришел тебя спрашивать, Шрам, что дальше?
   – Если вашей… политической силе известно мое реальное погоняло…
   – Известно. Не ерзай. Все известно. И что хакер твой, куда дотянулся, все твои старые подвиги в гувэдэшных компьютерах зачеркнул. И какие круги ты около нефтекомбината пишешь. Я же объяснял, мы – очень серьезная политическая сила.
   – Если после этого со мной разговаривают…
   – Не обольщайся, Шрам. Открыто поддерживать тебя мы не собираемся. Я за другим пришел.
   – Это зачем же?
   – Мне нужна копия кассеты, на которой гувэдэшный майор соловьем заливается.
   – Накося выкуси, – решил поторговаться Сергей.
   – Я ж тебе советовал, Шрам, не рыпайся. Ты вообще сейчас жив потому, что некие люди решили не мочить тебя, а посадить.
   – А кто тогда газ врубил?
   – А ты сам подумай. Неужели у тебя только один враг? У тебя много врагов, как у Черного Абдулы. Например, думаешь, азеры перед тобой искренне полегли и тебе красного петуха простили? Так что гони запись. Кстати, отметь: нам не сама кассета нужна, а только копия. Неохота тебя совсем уж раздевать. Нам нравится, как ты барахтаешься против заокеанских наймитов. И ваше.
   – Для рядовых политиков вы слишком хорошо осведомлены.
   – Ладно, Сергей Владимирович, пошутили и будя, – выдал усталость и в своем голосе незваный гость. – Конечно, никакой я не бульбаш. Но, как и говорил, к ФСБ тоже не имею отношения. Открываю все карты: газ тебе врубили именно азеры. А главный твой враг, некто Виталий Ефремович, пригласил из Питера через старых знакомых профессионального киллера. И если даже хачики тебя вычислили, то профик найдет и подавно, так что вали с этой хаты со сверхзвуковой скоростью.
   – И все-таки, кто это такой добрый, что за меня так трогательно мазу тянет?
   – Я всего-навсего представляю ГРУ. На самом деле нам достаточно наплевать, кто отхватит нефтекомбинат. Хотя, наверное, кривлю душой. Лучше бы комбинат отошел к твоим дружкам. У вас потом его изъять будет проще. С заокеанскими друзьями больше запары – международная огласка, понимаешь?
   В ГРУ Шрам верил, в хачиков и газ – нет. Наверное, пришлый сам конфорку врубил и теперь банально разводит, чтоб крепче жилец со страху жался к кормящей титьке. Или – вообще сказка, ведь Шрам никакого шкодного запаха не учуял. Как задубел в носу аромат жасмина, так и стопор.
   Но азеров все едино при случае не помешает наказать, даже если невиновны. Уже хотя бы за то, что они – азеры.
   А вот другая скользкость – западно или не западло честному вору с гэрэушником контачить? Наверное, не западло. Они – не Министерство внутренних дел, а обыкновенные военные люди.
   – Что, не успели тогда прослушку в моем офисе законопатить? – Шрам представил, как достает из схорона оригинал кассеты, а тут его чик-чик, и в дамки.
   – Был уркой, уркой и останешься. Неохота на тебя давить, но не так трудно твоему Михаилу Геннадьевичу нашептать, почему ты на зоне косил под лоха.
   – Это что, у вас на меня нет ничего более серьезного? – С третьей же «стороны», гость реально прав: Шрам был уркой, уркой и оставался. Не верил в газ, азеров и даже наполовину в ГРУ. Не боялся – реально ничего не боялся, даже сулящую расстрельную статью понаехавшей комиссии. Не он явился в гости к этим не внятным, но грозным людям, а они к нему. А уж он придумает, зачем они ему пригодятся.
   – А больше ничего ты всерьез не боишься. Отвязанный ты человек, Шрам. У нас на тебя даже ставки делают: отцепишь ты комбинат или нет?
   – А ты по какую сторону ставишь?
   – На «нет». Себе ты комбинат не откусишь, слабоват еще, но кровушки иноземцам попортишь. А там, глядишь, и приличный инвестор объявится.
   – Ладно, – покумекав, согласился Сергей Шрамов. – Отдам я вам копию. Через три дня. – Он ждал. Если другую сторону такое предложение устроит, значит, реально от него хотят только копию. Если не устроит, кто-то на Серегу катит бочку неизвестного тротилового эквивалента.
   – Быть посему, – неожиданно устроило предложение ту сторону. – Кстати, насчет эрмитажных списков. Лучше тебе про них вообще забыть.
   – Ну если устраивает подождать три дня, то я выбираю понедельник, вторник и среду на следующей неделе.
   – Ты мне брось эти уркаганские прихваты!…
 
* * *
   «…По оперативным данным, до последнего времени во вверенном регионе действовали четыре преступные группировки. Однако это число резко самопроизвольно сократилось, и в настоящее время слабую жизненную активность проявляет только группировка под руководством некоего Сергея Храмова. Кличка – Храм. Ориентировочный возраст – 35 лет. Ликвидация преступной группировки – вопрос ближайших двух недель.
   Двенадцать членов этой ОПТ, задержанных в первый же день работы комиссии по зарегистрированным еще покойным И. И. Удовиченко заявлениям, пришлось отпустить в виду истечения тридцати часов содержания. Возбужденные дела тают и рассыпаются, как грязный снег в апреле. Пострадавшие один за другим в официальном порядке отзывают ранее поданные заявления, свидетели хором отказываются, от показаний. И даже домкратный нажим на свидетелей и пострадавших со стороны оперсостава не приводит к желаемым результатам.
   Кроме того, число реальных правонарушений действительно сдулось до смехотворных показателей. Если смотреть непредвзято, то Вирши – не криминальный вертеп, а райский утолок…»
 
   Мог косноязычно написать в докладной записке на имя начальника Управления внутренних дел Ленинградской области начальник специальной комиссии подполковник Среда.
   Но не написал. Разве он – дебил? Ясен пень, после такой докладной в управе решат, что Среда облажался по полной, и сошлют Среду на пенсию.
 
* * *
   Не поверил стопроцентно Виталий Ефремович, что особоуполномоченная, чешущая Вирши вкривь и вкось комиссия и все брошенные на утлые Вирши ментовские бригады способны заломать руки одинокому уголовнику Храму. И подстраховался – пригласил из Питера киллера Молчуна, а в поводыри приставил Пырея как сочувствующего задаче. Еле-еле Пырей нашел свободных от столь приятных трудов пару часиков, чтоб отлучиться по личному вопросу.
   К сожалению, далеко не всегда находил Пырей время, чтобы проверить, как там идут дела с постройкой его дворца. Это, в натуре, должен был получиться дворец – двухэтажный, с реальным камином, а не электрической подставой. С гаражом на две машины. Ну там еще обязательно – банька, полы с подогревом и прочие жлобские навороты, чтоб все, как у порядочных людей.
   Пырей размечтался и не заметил, как оказался на месте. Действительность была значительно хуже. Неосторожно подрядившийся на такую несладкую работу Вонг возвел только стены. Крышу еще не положил, ну а о баньке даже не заикался. Понятно, Пырей затянул с проплатой, у него сейчас черная полоса. Но это проблема Вонга, а не Пырея.
   Озлобленный заказчик неловким жирафом выбрался из машины и по вытоптанной траве подлетел к сидящим кружком у щуплого костерка шабашникам.
   – Я вас заставлю кирпичи грызть! Вонг, собака вьетнамская, почему простой? – Он глянул на «доставшиеся в наследство» часы. – Десять утра, а вы сидите!
   – Все сделана, хозяин, – поднялся с корточек и закивал болванчиком бригадир вьетнамцев. Оттого что он выпрямился, Вонг намного выше не стал. Его желтое щуплое обезьянье личико утопало в воротнике на пять размеров большей фуфайки. И никак за этим бруствером не выделить прячущиеся глаза.
   – Где ж в порядке?! Где ж в порядке?! – Пырей чуть не саданул саботажника в зубы, да только загодя знал – толку от этого не прибавится. Вьетнамцы были равнодушны к боли и живучи, как кошки.
   – Все сделана, хозяин, – будто заведенный продолжал повторять желтопузый. Зачем-то достал из кармана мятую бумажку. Наверное, на ней фиксировал, сколько Пырей задолжал.
   – А ну, веди, показывай! – решил желтой мордой потыкать в несделанное вьетнамца Пырей и поддал под вислый зад в тайной надежде, что бригадир выронит бумажку. Только зря надеялся, эти желторожие обладали цепкостью белок.
   Бумажка вернулась в карман фуфайки, висящей на вьетнамских плечиках, будто соболья шуба. Озорной такой клифт, в другой раз Пырей даже посмеялся бы. А остальным работничкам хоть бы хны. Сидят на корточках, вонючую похлебку из селедки в котелке ложкой помешивают. Глазки-щелочки заказчика не провожают, далеко мыслями вьетнамцы. В родном краю, где рисовые поля до горизонта, а дома пахнут бамбуковым соком.
   И вот Пырей с Вонгом вошли в дверной проем. Здесь полагалась по плану прихожая – наборный паркет, стены испанской узорчатой плиткой…
   – Ты как плитку поклеил?! И кто плитку клеит раньше, чем крышу постелит?! Ты хочешь, чтоб дождь все поливал?! – И от ненависти к низкорослому народцу даже зажившая рука у Пырея заныла ревматической болью.
   На самом деле Пырей не знал, когда положено клеить плитку. Может, ничего от дождя плитке не сделается? Но главное было – наехать. Чтоб Вонг чувствовал себя виноватым и не скулил насчет денег.
   – Так надо, хозяин, – затянул привычную шарманку Вонг. – Еще вчера крышу постелили бы, да материал консился. Рейка консился, кирпич консился, цемент консился… – И опять спрятались обезьяньи глазки за воротник огромной фуфайки.
   Пырей зло отмахнулся и за шкирятник поволок Вонга в следующие апартаменты – по плану трапезная. Оказывается, аккурат посреди трапезной в полу наблюдалась прямоугольная яма метр на два.
   – А это что, урод? – взорвался до предела взбешенный Пырей.
   – Цемент консился, – покорно ответил сложивший щуплые желтые ручонки на груди Вонг.
   – Ну ты – дебил! Вон же в углу три мешка цемента!
   – За тот цемента другой закасьчик платил.
   – Какой еще другой? – отпал в осадок Пырей. Он даже готов был списать услышанное на фиговое знание Вонгом русского языка.
   – Другой закасьчик, – непреклонно стоял на своем вьетнамский бригадир. – Который вовремя деньги платит.
   – Какой еще другой? – окрасился красными пятнами Пырей. Он понял, что дело не в русском языке. Он еще не знал, как именно уроет сейчас вьетнамца, но что уроет, знал точно.
   – Этот заказчик – я! – раздался веселый, смертельно знакомый голос за спиной Пырея. – Отпусти Вонга. Свидетели нам не нужны.
   Левая рука Пырея, как ему мнилось – незаметно, потянулась в карман за выкидухой. Правая рука Пырея непроизвольно, типа сама собой, потянулась почесать темя. В правой руке еще сильнее собачкой залаяла ревматическая боль, типа узнала собачка хозяина. Корпус Пырея стал разворачиваться на голос. Ноги Пырея без всякого на то желания задрожали в коленках. Пырей с Молчуном завалили афганца, чтоб Храм в бешенстве наломал дров, но никак Пырей не рассчитывал оказаться попавшимся под горячую руку поленом.
   – Ну как дела, Пырей? – спросил Сергей Шрамов. – Что тебе Александр Павлович перед смертью обещал?
   Бригадир вьетнамцев, будто так и надо, зашагал себе обратно к костру. Маленький, но гордый народец.
   – Это не я запер афганца в холодильнике, – зачем-то соврал Пырей, хотя нутром чуял, не прокатит такая ботва, не пролезть двугорбому верблюду в игольное ушко. И как последний аргумент Пырей выщелкнул лезвие пера. Интересно, сам-то он верил в успех этой безнадежной затеи?
   – Тебя сразу убить или хочешь помучиться? – сделал Шрам шаг вперед.
   Какой-то левой долей мозгов Пырей въехал, что это цитата из фильма. Въехал, что красиво было бы ответить в тему цитатой на цитату. Но Пырей никак не мог пробить – из какого фильма? А тут еще его челюсть встретилась с выкрутасным кулаком врага. А тут еще выбитый вражьей ногой ножик улетел черт знает куда. А тут еще сам Пырей не заметил, как оступился и загремел в прямоугольную могилу. Короче, не до цитат стало.
   А Шрам поднатужился и ухнул в яму на горб барахтающегося вражика пудовый бетонный блок. Квак! И барахтанье сразу прекратилось. И тогда Сергей склонился и снял с беспонтово царапающей неподъемный блок руки знакомые часы марки «Ситизен». И надел себе на запястье:
   – Я эти котлы снимать не буду, пока всех падл не покрошу! Я на этих котлах засекать стану, сколько какая гнида будет мучиться перед смертью!
   А далее Сергей Шрамов внес посильный вклад в строительство Пыреевого особняка. Вспорол лопатой и вытряс в квадратную яму все мешки с цементом, съездил с тачкой к колодцу и вылил сверху на цемент, чтоб взялся, бидон воды. Вьетнамцев к работе не привлекал. Вьетнамцы кружком сидели у костерка и пели, сверяясь с той самой мятой бумажкой, заунывную песню. Это была молитва богу Хе-Нгуну, чтоб он быстрее забрал душу убиенного и не позволил ей бродить оборотнем вокруг честных вьетнамцев.

Глава 12

 
Пацаны, пацаны, вы – пацачики,
И не спится участковому в кичманчике.
Где понты, там и менты, а менты всегда хитры.
Заломали, суки, руки вертухайчики!
 
   В ларек, специализирующийся на тортах и карамельках, с натугой поместились два продавца, не считая продавщицы. – пожилой растрепанной дамы, лежащей на полу в отрубоне. Два здравствующих торговца не столько переживали за спрос, сколько пялились в окошко. Один крепко смахивал на цыгана. Он достал из кармана слишком дорогих для ларечной зарплаты штанов пачку презиков.
   Второй, несмотря на кондитерскую, вредную для зубов, житуху, сохранил в гнилой пасти золотую фиксу. Этой фиксой он разгрыз шелестящую обертку, пальцами брезгливо развернул кондомы до похожести на воздушные шарики и расстелил по телу лежащей в отрубоне дамы. Типа из-за негласного траура торговля встала, а тут типа приходил хахаль, уже дошло до страстных объятий… Но влюбленные повздорили, и хахаль в сердцах огрел подругу, чем под руку попалось. Бытовуха, И пусть когда-нибудь очухавшаяся мадам сколько хочет, доказывает обратное. Тем более не успела разглядеть, кто ее так приголубил по темечку, а касса не тронута.