Ирина Мазаева
Тетрис с холостяками

Глава первая,
Которая знакомит нас с Эллочкой Виноградовой

   Эллочке Виноградовой исполнилось двадцать восемь, и она решила, что в жизни непременно надо что-то поменять. Поменять что-то гораздо более значимое, чем занавески, стрижку или привычку встречаться по пятницам с подругами в кафе напротив театра. И Эллочка с редкой для дам ее положения решимостью подала заявление об уходе из школы. Из той самой школы, где учительствовала целых пять лет после окончания вуза.
   Директор очень удивился: Эллочка была хорошим педагогом. Она до самозабвения, до сладкой дрожи любила русскую литературу. Она читала и перечитывала старенькие томики не столько из-за требований программы, сколько из-за вот этой, настоящей, действительной любви к литературе. Любила она и русский язык, могла так и эдак вертеть самое заумное предложение, чтобы сделать его понятнее пятнадцатилетним оболтусам. С оболтусами Эллочка быстро находила контакт. Когда надо, была требовательна, когда надо – сближалась до фамильярности, многое им позволяла и не прощала только одного – пренебрежительного отношения к любимому ею предмету. С этой точки зрения уход Эллочки казался странным: ведь она же была на своем месте? Но, с другой стороны, и директор это понимал отлично: чтобы жить на учительскую зарплату, требовалось нечто большее, чем просто любовь к своему предмету. Получив диплом, выпускники спешили проститься с альма-матер и броситься в мутные воды коммерции, бизнес-ланчей, дорогих авто и черт еще знает чего, но очень красивого. Более того, в свое время директор и сам бросился, но то ли не глубоко нырнул, то ли не рассчитал силы, но его быстренько прибило обратно, в тихую школьную гавань, где, по крайней мере, всегда можно рассчитывать на свой скромный кусок. Директор отнесся к Эллочке по-отечески, можно сказать, благословил ее на поиски прекрасной жизни, а про себя сказал: «Баба с возу...» – и немного взгрустнул, что не видать ему больше полной Эллочкиной груди, колышущейся в любимых им вырезах редко, но надеваемых ею открытых джемперов.
   Коллектив дружно проводил Эллочку. Выпили, как полагается. Пожурили, что не дотянула до конца учебного года. Эллочка потупилась. Она хотела было начать объяснять, что у каждого в жизни наступает такой час, когда что-то там в кладовых судьбы происходит, запоры слабнут и, если поднатужиться, можно ухватить себе что-нибудь, о чем давно мечталось. Когда приходит такой час, тогда главное – сориентироваться, отдаться на волю этого самого часа, и пусть он решает за тебя, а ты только помни, помни, чего ты на самом деле хочешь. Эллочка не была решительной женщиной, авантюристкой, она просто почувствовала канву своей жизни и вдруг ясно увидела ту дырочку, куда именно в этот момент нужно было нырнуть.
   Посмотрим внимательней, что собой представляла Эллочка Виноградова в свои двадцать восемь. У нее был диплом об окончании филфака и пять лет педагогического стажа за спиной. Как уже говорилось, Эллочка любила русскую литературу и жила в вычитанном из книг мире балов, прекрасных дам и галантных кавалеров. Даже проверяя сочинения, она между строк видела себя в белом платье со шлейфом, в белых перчатках, с хлыстиком – с каким хлыстиком?! – с букетом роз, а рядом – молодого человека со свежим румяным лицом и печатью ума на челе, декламирующего ей стихи о любви...
   Любовь – вот о чем грезила Эллочка Виноградова. Не находя ее в жизни (по крайней мере, не находя той любви, о которой она мечтала), Эллочка искала ее в книгах, и книги щедро показывали ей любовь. Ее не смущал тот факт, что большинство героинь нашей классики были брошены своими возлюбленными, начиная от карамзинской Лизы и заканчивая благородной Аглаей, оставленной князем Мышкиным ради беспутной Настасьи Филипповны.
   Мир грез Эллочки Виноградовой был прекрасен. Едва прикоснувшись щекой к подушке, едва закрыв глаза, скромная невзрачная учительница слышала стук копыт под окном, скрип рессор и снизу, из передней, голос швейцара: «Карета подана!» Она смотрелась в зеркало и видела себя совсем другой – такой, какой она была, как ей казалось, на самом деле: в бледно-сиреневом атласном платье с глубоким декольте и затянутой корсетом талией, с глазами глубокого синего цвета, с высокими скулами, с волосами, собранными в пышную прическу... Лепила кокетливую мушку над верхней губой – я свободна, я готова к любви! – и срывалась в шуме нижних юбок, и бежала, стуча каблучками, вниз, к карете, на бал – навстречу своей судьбе...
   Но к двадцати восьми годам Эллочка поняла, что всех оболтусов любить литературу не научишь, а любовь в чисто женском коллективе – не считая женатого и многодетного директора – не встретишь. Наверное, это была очень сильная мысль для забитой романтическими фантазиями Эллочкиной головы. К тому же она почувствовала свой час, колокол над ухом, или как оно там ей дало о себе знать? И написала заявление об увольнении. Теперь больше апокалипсиса она боялась признаться в содеянном своим родителям.
   Эллочка жила отдельно от них в завещанной ей бабушкой однокомнатной хрущевке и была совершенно самостоятельной девочкой, но родители упорно не желали этого признавать. Как объяснить им, что она сама хозяйка своей судьбы, Эллочка не знала...
   А родители встретили это известие довольно сносно, почти не кричали. Сказали, конечно, про недальновидность и то, что сначала надо было найти новую работу, а потом увольняться. Тайная канва и предопределенность им не сказали ничего, ведь они не верили в какой-то там звездный час. Больше всего их расстроило, что Эллочка не представляла себе, кем она хочет быть, если не учительницей. И при этом она упорно отказывалась переучиваться на бухгалтера. Но ничего, и это они, родители, пережили. Мама у Эллочки всегда была догадлива – это раз, и очень хотела скорее получить внуков – это два. И она быстро сообразила, что от новой дочкиной работы требовалось в первую очередь одно – наличие коллег-мужчин. И при этом молодых, симпатичных и неженатых. А в бухгалтериях мужчин не бывает...
   Скажем же немного об Эллочкиной внешности. Эллочка была среднего роста, блондинкой. Эллочка не была худенькой. Формы у нее были самое то, самое оно, пожалуй. Руки у нее были красивые: маленькие, мягкие. Будь у нее лицо попроще – отбою бы от мужиков не было. Мечта сантехника Огурцова, так сказать. Но не зря же Эллочка окончила филологический факультет, прочитала всего Достоевского и обыгрывала отца в шахматы. Увы, у нее были все основания считать себя умной, и это как-то само собой отражалось у нее на лице. Плюс очки. Плюс дурацкий учительский пучок на голове (волосы отвлекали ее от умных мыслей). И опять же, как одевалась Эллочка? Неизменный свитер и длинная широкая юбка. Обувь на низком, в лучшем случае – на среднем, но широком каблуке. Пальто, которое ей купили еще в институте. Самое большее, на что ее хватало, – это надеть джемпер с вырезом, чтобы грудь слегка было видно. И тот она надевала, только когда у нее появлялся поклонник, и носила ровно до его исчезновения с ее, Эллочкиного, горизонта.
   Почувствовав дуновение судьбы в затылок, поймав свой час, Эллочка сделала вещь неслыханную, дерзкую, из ряда вон выходящую. Получив расчет, она потратила больше половины немаленькой по Эллочкиным меркам суммы на тряпки. И пошла она за ними не на рынок, а в модный магазин. И обошла за неделю – страшно представить! – треть города, но экипировалась полностью, с ног до головы. Оказалось, что при наличии времени и определенной удачи даже в дорогих магазинах со скидкой можно купить отличнейшие наимоднейшие вещи.
   Эллочка купила себе кожаный пиджачок, кокетливую шляпку – дань книгам (оказалось, что шляпки ей неимоверно к лицу), три пары хорошей кожаной обуви, перчатки и сумочку, а также юбку и блузку, кардинально отличающиеся от того, что она носила до сих пор. Эллочка не стеснялась отдавать предпочтение смелым расцветкам, и апофеозом шопинга стала покупка красного вечернего платья, которое Эллочке решительно некуда было носить.
   Впрочем, внимательный психолог заметил бы преобладание в покупках теплых коричневых оттенков, что говорит о том, что человек настроился или созрел для уютного семейного гнездышка. Что ж, неудивительно, ведь Эллочке исполнилось двадцать восемь, карьеру она не делала и не планировала, стало быть, давно пора заполнить некий вакуум ее жизни семьей. Но для этого Эллочке, хоть тресни, нужна была большая, как в толстых романах, любовь.
   А для любви – мужской коллектив. (Не знакомиться же, право слово, по объявлению!) Для мужского коллектива – соответствующая упаковка ее, Эллочкиных, достоинств. Понятно, что достоинства – а у госпожи Виноградовой с самомнением и самолюбием было все в порядке – говорили сами за себя, но одежда в этом случае была призвана сыграть роль рупора, усилителя... Итак, Эллочка экипировалась. Оставалось только ожидать появления на горизонте фирмы, фирмочки, готовой предоставить нашей героине полигон для трудовых подвигов и исключительно мужское окружение.

Глава вторая
Звездный час Эллочки Виноградовой

   Как ни странно, фирма, вернее, огромный завод не заставил себя долго ждать. То ли Эллочка действительно правильно сориентировалась в своей судьбе, то ли безработица в нашей стране резко пошла на убыль, но в первой же открытой газете она увидела набранное крупным шрифтом объявление: «Крупному предприятию в корпоративную газету требуется работник. Высшее образование, навыки литературного творчества, знание русского языка». У Эллочке в головке дзинькнуло. Журналистика – вот он, ее Клондайк. Журналистика – это общение, общение и еще раз общение. С кем общаться, работая в корпоративной газете? С руководителями и специалистами. А кто руководители и специалисты? Мужчины!
   Восемь часов в день общаться с молодыми, симпатичными, неженатыми мужчинами – казалось, это предел мечтаний Эллочки. К тому же с подобной работой у нее проблем быть не могло: все годы учебы она подрабатывала в газетках. Эллочка смело набрала указанный номер телефона. Ей сразу же предложили приехать и предстать пред очи ее возможной непосредственной начальницы.
   То есть непосредственный начальник оказался женщиной. Эллочка немного расстроилась, добираясь транспортом до завода, но решила не отступать. Троллейбус, завезя ее на жуткую окраину, остановился прямо перед зданием заводоуправления, как и объяснили по телефону. Эллочка легко, с видом человека, вступающего в новую жизнь, спрыгнула с последней ступеньки, два раза глубоко вздохнула и широким шагом направилась по аллее, ведущей к центральному входу.
   На входе ей долго выписывали пропуск, кому-то звонили, проверяли документы, но смотрели на нее на всякий случай уважительно, как на будущее возможное начальство. Эллочке было приятно. В новом кожаном пиджаке, новеньких сапожках, вообще во всем модном и новеньком она чувствовала себя каким-то новым и важным человеком.
   Главное, она чувствовала себя защищенной этой дорогой и модной одеждой, как будто та все сразу говорила о своей хозяйке: «Моя хозяйка – богатая, независимая женщина, она по определению не может быть одинокой – за такой женщиной обязательно кто-то стоит». И Эллочка чувствовала себя уверенно. Понятно, что вся эта уверенность должна идти изнутри человека, но народ нынче пошел нечуткий, и обмануть его можно было легко. Куда ни глянь, маленькие, слабые и пугливые люди выходили из дорогих машин, неся на плечах дорогую одежду, и все покупались, считали их большими, сильными и уверенными и даже завидовали им.
   Маленькой, слабой и пугливой Эллочка, однако, не была. Она вовсе себя не знала: кто она, что она и что она сама от себя могла ожидать. Точнее, до того она уже сама о себе напридумывала (после все тех же красивых романов и романтических красавиц), что только окончательно запуталась. Но, сидя перед своей возможной будущей начальницей, к которой ее наконец допустили, Эллочка чувствовала себя цельной и сильной личностью. Неважно, кем она была, важно то, что ей удалось произвести впечатление. Эллочка показалась Ирине Александровне Драгуновой девушкой умной, знающей себе цену, умеющей постоять за себя, но в то же время послушной и, где надо, беспринципной, что для журналиста едва ли не основное достоинство. Ирине Александровне понравились представленные Эллочкой заметки, ее стиль, язык, а также новые сапожки, о которых уже два месяца задумывалась сама Ирина. И Эллочка была принята на работу. С испытательным сроком и более низкой зарплатой, конечно, но поскольку и эта пониженная зарплата была выше учительской, Эллочка Виноградова была счастлива.
 
   Так началась новая Эллочкина жизнь. И даже первые неприятности на новой работе были новыми и особенными: не такими, как в школе.
   Неприятность главная, собственно говоря, была одна. Эллочку приняли корреспондентом, а редактором был пятидесятилетний некрасивый мужчина по фамилии Козловцев. Фамилия говорила сама за себя. Он был самовлюблен, упрям и туп. Более того, он все не мог понять, что времена уже давно изменились, что в страну пришли рыночные отношения вместо плановой экономики. Он ничего не понимал в компьютерах и, более того, этим кичился. На работе же его держали, видимо, за то, что выглядел он солидно, молчал с умным видом и умел, как никто, почтительно наклонять голову перед генеральным и говорить: «Да-да, как скажете». «Типичный лакей», – подумала Эллочка, увидев однажды его манеру общаться с начальством, и воображение тотчас унесло ее в обжитой мир книжных фантазий.
   Фантазии и стали первым предметом их разногласий. Эллочка работала быстро, все схватывала на лету, ловко печатала на компьютере и потому считала, что имеет законное право отдаваться фантазиям все оставшееся рабочее время. Играть в тетрис, умиротворенно складывать в неизменный стакан любимые загогулинки, палочки и квадратики. Или вот, например, в колор-тетрис, когда стоит сложить три квадратика одного цвета по горизонтали, вертикали или диагонали, как они пропадают... И мечтать, мечтать... Редактор так не считал. И чуть заприметив блаженное выражение на ее лице в рабочее время, выходил из себя и начинал объяснять Эллочке, кто она и что ей надлежит делать. От вида тетриса он просто свирепел.
   – Вы – не Пушкин, – гремел он, подскочив со своего кресла.
   Эллочка и сама ни минуты не сомневалась в том, что она не Александр Сергеевич, а Элла Геннадьевна, но «не Пушкин» в устах редактора значило «вы – бездарность» и подразумевало «работать вам надо в поте лица, чтобы хоть немножко соответствовать занимаемой должности и моему огромному журналистскому опыту». Впрочем, обделяя Эллочку еще и логическими способностями, Козловцев все это подробно ей растолковывал.
   Надо ли говорить, что помощи в освоении по сути новой для нее профессии, а также специфики производства, про которую приходилось писать, с его стороны ожидать не приходилось? Отрываясь от голубого монитора и выходя в цех, Эллочка оказывалась среди чуждых ей гофрировальных валов, котлов-утилизаторов, электродов, дефектоскопистов и главных специалистов непонятного и потому страшного ППО.
   Первый Эллочкин опыт погружения в производство был и вовсе ужасен. Эллочку отправили в «литейку» – литейное производство. Вся такая новая, красивая, воздушная Эллочка впорхнула на второй этаж, пробежалась по коридору, ведущему в цех, и влетела... в ад. По крайней мере, ад ей всегда представлялся именно так: оглушительный грохот, копоть и вонь, черные страшные черти, почему-то жуткий холод и при этом везде призрачные огни. По инерции Эллочка проскочила куда-то в эту темень и гарь. Ноги у нее замерзли, а правую щеку при этом нестерпимо припекло жаром. Эллочка отшатнулась. Справа на толстой черной цепи висел котел с расплавленным металлом, в котором – сразу же представилось Эллочке – уже были заживо сварены с десяток систематических прогульщиков, казнокрадов и непрофессиональных журналистов. Эллочка рванулась было дальше, но ее путь неожиданно преградила красная линия.
   Эллочка замерла. За линией была надпись: «При работающем конвейере – не переходить». Тут только Эллочка заметила конвейер.
   Конвейер – маленькие вагончики с какой-то рудой, как у гномов в их пещерах, – медленно двигался. На площадке стоял черный, как черт, мужик и лениво нажимал какой-то рычаг. Каждый раз при нажатии из котла, висевшего над конвейером, выливалась порция раскаленного металла в очередной вагончик. Эллочка стояла как вкопанная. На заднем плане, как в кино, мерно двигались черные страшные фигуры и вспыхивали огни. Буйному Эллочкиному воображению происходящее тут же напомнило средневековую мистерию, и она задрожала, потому что непосвященным такое видеть не полагается.
   Мужик, впрочем, тоже засмотрелся на Эллочку. И забыл вовремя дернуть рычаг...
   Раскаленный металл перелился через край вагончика, брызнул на пол, разбился на ослепительные осколки, часть которых полетела далеко за красную черту и впилась в симпатичные Эллочкины ножки. Эллочка взвизгнула, как ошпаренный поросеночек, и бросилась бежать сломя голову и не разбирая дороги.
 
   ...Потом Эллочка, правда, поговорила все-таки с рабочими, гревшимися у костра, разведенного в бочке. А затем ей пришлось выкинуть еще совсем новое бежевое пальтишко, потому что копоть не взялись очистить ни в одной химчистке. Драгунова же, похихикав, выдала ей – издеваясь? – тулуп специально для посещения литейки. Эллочка же весь вечер пребывала в полной прострации, и ей казалось, что она просто чудом осталась жива.
   Таким было неведомое ей доселе производство, в котором бывшей училке необходимо срочно разобраться. Стать своей.
   Эллочка начала с азов. Завод производил нефтехимическое и целлюлозно-бумажное оборудование. У нее, до сего момента не знавшей, что такое целлюлоза и что бензин получают из нефти, периодически начиналась паника. Своей головы не хватало. Приходилось постоянно всех спрашивать, а ведь не так-то просто, отработав пять лет учителем, вдруг оказаться бестолковой ученицей. И с утра до вечера ей все объясняли очевидные для них вещи, а она продолжала приносить им на вычитку тексты с глупейшими ошибками.
   – Емкости для хранения сжиженного пропана – это не бумагоделательное оборудование, а нефтехимическое, – объяснял Эллочке главный «химик» предприятия Виктор Иванович Мальков и как можно мягче, но с видом человека, пытающегося что-то объяснить недоумку, спрашивал: – Разве для производства бумаги нужен пропан?
   – Нет, – послушно отвечала Эллочка.
   – Правильно, – радовался Мальков, – а что такое пропан, помните? Ну же, с уроков химии?
   Модная одежда не спасала. Эллочка чувствовала свою полную несостоятельность. Ведь от нее все ждали, что она будет скрупулезно вникать в суть их дел, выявлять и безжалостно обличать недостатки, тонко подмечать удачи и успехи...
   Более того, те самые мужчины, которых она так жаждала видеть вокруг себя, оказались в большинстве своем пред– либо уже пенсионного возраста (хотя некоторые были очень даже ничего...), великими специалистами, которые в Эллочке видели всего лишь глупую девочку, дурочку, брали с ней сразу же сюсюкающий тон и пытались объяснять совсем уж очевидные вещи. А Эллочка, проработав пять лет в женском (читай – бабском) коллективе, начисто забыла, как с этими особями противоположного пола обращаться. Эллочка столкнулась с мужским шовинизмом во всей своей красе (правильнее было бы сказать – уродстве). «Почему бы вам не пойти в другую газету, писать о юбочках-помадках?» – постоянно спрашивали Эллочку. Добиться же их внимания – взять у них интервью! – можно было только после звонка Драгуновой. Любые разговоры с Эллочкой начальникам и специалистам казались пустой тратой времени. А надо было как-то правильно поставить себя, завоевать уважение! Ну или хотя бы просто перестать их бояться...
   Эллочка потихоньку впадала в транс.
   ...Высокие блондины, стройные брюнеты, неженатые остряки, нежно любящие детей молодые мужчины, грезившиеся ей в сладких снах, работали, очевидно, на каком-то другом предприятии...
   Вместо них ей приходилось общаться с заводским фотографом Пупкиным – мешковатым мужчиной неопределенного возраста. Пупкин был суетлив и чересчур разговорчив. Что бы он ни фотографировал, выходило страшненько. Котлы-утилизаторы на его фотографиях были неотличимы от корообдирочных барабанов, мужчины и женщины выглядели старше на десять лет. По совместительству он числился в редакции, и Эллочке приходилось его таскать за собой по цехам и кабинетам, контролировать каждое действие, но выходило все равно хуже некуда. А вообще-то он был ничего, милым... Но некрасивым и женатым.
   Пупкин Пупкиным, но и на прочих редких особей мужского пола, которым до пенсии еще оставалось хотя бы с десяток лет, Эллочка реагировала как-то вяло. Были, конечно, какие-то мелкие конструкторишки, компьютерщики, переводчики, чьи-то ассистенты и молодые станочники с фигурами атлетов. Те, кто хотя бы не смотрел на нее, как на дуру. Но это все равно было не то, кто-то не те. Эллочка спокойно смотрела им прямо в глаза, откликалась на шутки, но разговаривала с ними как-то не так, без задоринки, не закидывала ногу на ногу и не играла туфелькой.
   Гораздо больше, чем непривычное и постоянное присутствие рядом потенциальных женихов, ее волновали трудности в освоении новой стороны жизни в виде котлов-утилизаторов и корообдирочных барабанов, а также упорный отказ со стороны руководства и главных специалистов признать у нее наличие хотя бы зачатков интеллекта, способного в этом разобраться. Неужели же она, человек, который смог понять все психологические выверты романов Достоевского, не сможет разобраться с котлами и барабанами?! В Эллочке неожиданно взыграло честолюбие.
   Эта новая сторона жизни была реальной в отличие от Эллочкиного выдуманного мира с балами, красивыми тайными пороками, конными прогулками и пикниками.
   Самое интересное, что эта новая, реальная сторона окружающего ее мира – промышленное предприятие, производство, экспортные поставки, экономические расклады, аудиторские проверки и прочее – неожиданно по-настоящему, всерьез увлекла Эллочку. Эллочке стало вдруг интересно вникать в детали производства, в экономику, читать журнал «Бумагоделательное производство» и смотреть политические ток-шоу. «На чем же держится российская экономика? Реален ли на данный момент двойной прирост ВВП? Как работают предприятия? В чем их проблемы?» – такими непривычными для самой Эллочки вопросами вдруг оказалась занята ее голова. Эллочку распирало изнутри. Когда она шагала по территории завода между громадных железобетонных конструкций, среди высоченных кранов, трейлеров, вывозящих пугающих размеров детали, чего-то еще более огромного и монументального, сердце Эллочки трепетало. Она, наша девочка, родилась и выросла в Советском Союзе с гигантскими производствами и свинарниками на десятки тысяч голов, в стране, где каждый человек среди всего этого имел полное право проходить как хозяин. Страна уже давно была не та, а Эллочка со своей нищенской – по меркам развитых стран – зарплатой шагала себе среди корпусов предприятия как хозяйка и радовалась непонятно чему.
   – Ну почему, почему вы не ведете активной работы по поиску новых заказчиков? Почему вы работаете только с теми, кто заказывал у вас еще в советские времена? – вопрошала Эллочка главного «бумажника» Кузнецова, который по совместительству был и директором по маркетингу в своем, бумагоделательном, производстве. Равно как и Мальков – в своем нефтехимическом.
   – Потому что в нашей стране за последние десять-пятнадцать лет предприятия только разваливаются и разворовываются, а не создаются. Поверьте, Элла Геннадьевна, если бы нам удалось сохранить хотя бы прежний круг заказчиков, мы бы жили сейчас припеваючи. Но бумагоделательные предприятия – наши заказчики, – попав в собственность самих рабочих, сейчас уже прибраны к рукам. Если туда пришли наши русские предприниматели, единственная их цель – хапнуть денег, выжать с предприятия побольше и уйти. Они не хотят вкладывать средства в модернизацию производства, покупку оборудования. Им нужна прибыль сейчас, а не стабильная работа в будущем. А на том оборудовании, которое там имеется, можно худо-бедно проработать еще лет пять-семь. Я понятно объясняю? Таким образом, нам интересны только те предприятия, куда пришел иностранный капитал, которые превратились в совместные предприятия. Потому что они работают на будущее.
   Но и это не останавливало Эллочку, не охлаждало ее задор. Замороженные станки, полупустые цеха, злые рабочие пенсионного возраста, получающие копейки за свою работу, – все это проходило мимо Эллочки. Эллочка видела только светлое будущее, увеличение ВВП, подъем в экономике и всеобщую солидарность трудящихся...

Глава третья
О том, как Эллочка обзавелась новой подругой

   Наступила пятница, вторая пятница новой Эллочкиной жизни. В типографию сдали второй номер газеты, где на последней полосе было набрано: «Корреспондент Элла Виноградова». Редактор как уехал с утра в типографию, так, видимо, с концами, и Эллочка неожиданно расслабилась. Две недели непривычного нервного напряжения, новых впечатлений, мужчин, обвинений в бездарности, туфель на умопомрачительных каблуках, попыток добиться уважения, котлов-утилизаторов дали о себе знать. Не то чтобы Эллочка, как в рекламе, сгорела на работе, а, скажем, она слегка подгорела, подсадила свои аккумуляторы да просто устала, чего уж там, выдохлась. Любимый тетрис ее не радовал.