Зинка Фокина поправила очки, откашлялась и стала читать ужасно противным голосом:
   – «Бабочки – одно из интереснейших явлений в мире насекомых…»
   Я остановился на минуту, чтобы передохнуть, и с новыми силами поволок обрывок газеты через дорожку (самое опасное место! Как бы не заметили!). Перетащив бумагу через дорожку, я залез в траву и оглянулся. Всё было как будто бы в порядке. Костя Малинин продолжал как ни в чём не бывало хра-петь во сне. Девчонки сидели смирно. Фокина продолжала бубнить:
   – «…Большое значение бабочки имеют и для хозяйственной деятельности человека…»
   – Ой, Зиночка! Бабочка! Бабочка! – закричала вдруг одна из юннаток нечеловеческим голосом. Я повернулся на голос и замер.
   – Где? Где бабочка? Какая бабочка? – загалдели сразу все девчонки.
   – Да вот же! Возле лужицы в траве! Неужели вы не видите?!
   Зинка Фокина закрыла книгу, впилась в траву глазами и насторожилась, как собака-ищейка. Я от ужаса просто вспотел.
   «Всё пропало! – мелькнуло у меня в голове. – Кого-то из нас заметили! Но кого? Меня или Костю?.. Только бы не Костю, только бы не Костю!..»
   Наступила тишина. Я стоял как дурак возле, клочка газеты, утирая лапой пот со лба, и глядел на девчонок. Мне казалось, что они все смотрели на Костю Малинина, а я стоял как дурак и смотрел на них (а что я ещё мог делать?).
   – Так, – сказала Фокина, поправляя очки и глядя куда-то в мою сторону, – капустница из семейства белянок. Не обращайте внимания, девочки! Такая бабочка у нас в коллекции есть!.. – Она снова уткнула свой нос в книгу, а я от радости даже разозлился.
   «У них в коллекции есть такая бабочка, как я!.. Как же!.. Держите карман шире! Юннатики-лунатики!»
   Я сделал лапой «нос» девчонкам, которые после слов Фокиной сразу же потеряли ко мне всякий интерес. Впрочем, теперь мне это было на руку, теперь я мог, не привлекая к себе внимания, в два счёта загородить Костю клочком газеты от глаз девчонок.
   На счёт «раз» я подтащил бумажный клочок к Косте, на счёт «два» я стал поднимать клочок на ребро. Но взявшийся неизвестно откуда ветер вырвал бумагу из моих лап и понёс над травой.
   – Ой, Зиночка! – снова заверещала одна из юннаток, как будто её змея ужалила. – Вы только посмотрите, какая бабочка! По-моему, у нас такой в коллекции нет!
   – Девочки! Вы перестанете отвлекаться? – сказала Фокина недовольным голосом. Она отвела свой взгляд от книги и так и застыла с вытаращенными глазами. – Что такое?.. – зашептала она испуганно. – Не может быть! Ой, девочки! Я, наверное, сплю! Ущипните меня!.. Ой, девочки! Да ведь это же ма-ха-он! Самый настоящий Мааков махаон из уссурийского края… Как же он здесь очутился? Махаон в нашем городе? Вот чудеса! Поразительное явление! Целое открытие! Тема для научного доклада!
   Бормоча эти слова, Фокина успела тихонечко взять у одной из девчонок сачок, подняться, сделать шаг вперёд и застыть на одной ноге.
   Итак, случилось то, чего я боялся больше всего на свете: кружок юннатов во главе с Зинкой Фокиной обнаружил спящего махаона, то есть не махаона, а спящего Костю Малинина, и сейчас моему лучшему другу грозила, быть может, самая смертельная опасность из всех опасностей, каким мы подвергались с ним все э-т-о в-ре-м-я…
* * *
   – Девочки! – скомандовала шёпотом Фокина остолбеневшим юннаткам. – Окружайте, только тихо… Чур, ловить буду я сама!..
   Молча, с сачками на изготовку, девчонки стали окружать спящего Малинина, того самого Костю Малинина, которого они, по своему неведению, считали Мааковым махаоном, чудом, залетевшим в наш город из далёкого уссурийского края!..



СОБЫТИЕ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ


В морилку, потом в сушилку… и в распрямилку…


   – Сейчас мы его поймаем! – прошипела Фокина, качаясь на одной ноге и боясь спугнуть Костю. – Поймаем – и в морилку, потом в сушилку, потом в распрямилку…
   – Хр-р-ы… – донёсся до меня голос сладко спящего Малинина.
   Костя спал и даже не предполагал, какую страшную гибель готовила ему староста нашего класса Зинка Фокина.
   Нельзя было терять ни одной минуты, ни одной секунды.
   Тем более, что вернувшиеся с улицы ребята тут же присоединились к Зинке Фокиной и тоже выразили самое горячее желание поймать Костю Малинина, то есть махаона, и посадить его в морилку. Появившиеся вместе с ребятами Венька Смирнов и Генка Коромыслов тоже решили принять участие в этом ужасном деле. Венька растолкал девчонок, взглянул на Костю Малинина и заорал: «Да мы же этого типа с Генкой недавно на улице ловили!..»
   Зинка Фокина, вместо того чтобы сделать Смирнову и Коромыслову выговор за опоздание на воскресник, только зашипела на Веньку, а девчата, воспользовавшись суматохой, оттеснили всех ребят в кусты и стали осторожно сжимать вокруг Кости Малинина смертельный круг.
   Что же делать? Что делать?
   Я выпорхнул из травы, налетел на Зинку Фокину и стал виться вокруг её правого уха и умолять её, чтобы она оставила в покое Костю Малинина.
   – Зиночка! – кричал я. – Остановись! Это же не бабочка! Это человек в виде бабочки! Не махаон это! Это Малинин!
   Но Зинка Фокина отмахнулась от меня, как от надоедливой мухи.
   – Девочки! Да что же вы делаете! – кричал я изо всех сил.
   Но они все словно оглохли и ослепли: они меня не видели и не слышали, словно я и вообще не существовал на свете.
   Страшное кольцо продолжало сжиматься вокруг Кости Малинина все тесней и тесней.
   Я заметался, потом взлетел вверх; оставалось только одно: сбить спящего Малинина с камня – взять его на таран! Быть может, он хоть от удара проснётся. Сложив крылья, я ринулся вниз, скользнул над травой и что есть силы ударил Костю головой в бок. От сильного удара в голове у меня все помутилось и перед глазами поплыла радуга, а Костя сорвался с камня, подпрыгнул, подлетел, проснулся в воздухе и как очумелый закрутил глазами, – Костя! Делай свечку! Свечку делай! – заорал я не своим голосом.
   – Какую свечку? – сказал ничего не соображающий Костя Малинин, протирая заспанные глаза.
   Тогда я схватил его за лапу и потащил за собой в небо круто вверх. И откуда у меня только сила взялась? В одну секунду я поднял Костю Малинина, как на лифте, выше кустов.
   Внизу, где-то там, под нами, раздался дикий визг девчонок.
   – Это что, большая перемена? – спросил меня Костя одуревшим от сна голосом и закрыл глаза.
   – Какая ещё перемена? – сказал я и наподдал Косте сзади лапой, чтобы он хоть немного пришёл в себя. В глазах у меня все ещё продолжало сиять какое-то северное сияние. – Ты что, ещё не проснулся, что ли?
   – Сейчас, сейчас! – сказал Малинин. – Сейчас я наемся нектара и сяду за геометрию… А этому Мишке надо крылья оборвать…
   – Какому Мишке?
   – Яковлеву… из семейства отличников. Чтобы он не соглашался другой раз заниматься с нами в воскресенье…
   Малинин хотел сказать что-то ещё, но вдруг перестал махать крыльями, громко захрапел и начал валиться в кусты, в самую гущину листьев.
   – Костя! Не засыпай! Пропадёшь! – рявкнул я и стал валиться вслед за своим другом в кусты сирени, цепляясь на лету крыльями за сучки и листья.
   От удара о ветку Костя опять проснулся. По ветке взад-вперёд ползали муравьи; они мельтешились у меня под ногами, и мне пришлось двум из них дать хорошего пинка, чтобы они не путались не в своё дело в такой, можно сказать, критический момент.
   – Сейчас же превращайся из бабочки в трутня, слышишь? – сказал я Косте, разгоняя муравьёв.
   – В какого трутня? Из какой бабочки? Ты что, Баранкин, свихнулся, что ли? – сказал Малинин и повалился на бок.
   Вероятно, у спящего Малинина так всё перепуталось в голове, что он уже вообще ничего не соображал. Тогда я его приподнял за крылья:
   – Превращайся в трутня! Слышишь, Малинин?
   – Как это может человек превратиться в трутня? Ты, Баранкин, фантазей… из семейства чело-веев… то есть, че-ло-ве-ков… то есть, я спать хочу, – сказал Малинин и повалился на другую сторону.
   Было слышно, как по саду с криками и визгом продолжали рыскать девчонки. Если они заметят в кустах яркие крылья Кости-махаона, мы пропали.
   – Ты превратишься в трутня или нет? Последний раз тебя спрашиваю! – я снова поднял упавшего на бок Малинина, при этом я успел лягнуть задними лапами двух нахальных муравьёв, которые намеревались заползти мне под самое пузо.
   – Ладно, Баранкин! – промычал Костя. – Если уж тебе так хочется… Только я сначала посплю…
   – Нет! Сначала ты превратишься в трутня, а потом будешь спать! Слушай мою команду! – Я схватил Костю за передние лапы и стал изо всех сил трясти его, приговаривая:
   – Повторяй за мной! Повторяй за мной!

 
Ни ночью, ни днём
Не хочу быть мотыльком!
Всех на свете лучше
Быть, конечно, трутнем!

 
   – Вот он где спрятался! – взвизгнул невдалеке голос Зинки Фокиной. – Я так и знала, что он далеко не улетит! Девочки! Окружайте куст!
   «Все! Нас обнаружили! Мы пропали! – подумал я. – И Малинин опять заснул! И теперь я с ним уже ничего не смогу поделать!»
   У меня при одной этой мысли опустились крылья, и я даже не стал распихивать муравьёв, которые опять наползли с разных сторон.
   «Пусть ползают, – произнёс я мысленно, – теперь все равно…»
   И вдруг именно в эту минуту раздался смех Кости Малинина.
   Я с ужасом посмотрел в его сторону – уж не сошёл ли он во сне с ума от всех этих переживаний – и вижу, как два муравья ползают возле его брюха и щекочут Костю своими усиками. Они его, значит, щекочут, а он, значит, смеётся, тихо, правда, но смеётся, спит и смеётся. Вот, балда, как же это я забыл, что Костя Малинин больше всего на свете щекотки боится. Я ещё в лагере его сколько раз будил при помощи щекотки. Вот спасибо муравьям, что надоумили. И, не теряя больше ни секунды, я всеми четырьмя лапами сразу стал щекотать Костю под мышками. Тихий смех Кости-махаона сразу же перешёл в хохот, и он проснулся. Сразу же проснулся! И глаза открыл и совершенно спать перестал.
   Трясётся весь, хохочет, заливается как сумасшедший, лапами за живот хватается и говорит, захлёбываясь от смеха:
   – Ой, Баранкин! Ха! Ха! Зачем ты меня щекочешь? Ха! Ха! Ха!
   – Ха! Ха! Ха! – отвечаю я Малинину.
   Меня тоже в эту минуту разобрал смех, во-первых, на нервной почве, во-вторых, очень уж я обрадовался, что Костя проснулся от этого ужасного сна и окончательно пришёл в себя. Я от этой нервной радости даже на время забыл о той смертельной опасности, которая ещё продолжала грозить Косте Малинину. А главное, хоть Костя и проснулся, я все равно продолжал его щекотать. Кто его знает! Перестанешь щекотать, он возьмёт и опять заснёт.
   – Да ну вас! – сказал Костя Малинин мне и муравьям, отталкивая меня и их от себя. – Расщекота-лись здесь! Ха-ха! А что это там за шум? Ха-ха-ха!
   И здесь я снова с ужасом вспомнил о том, что грозит моему лучшему другу, и не только вспомнил, но и понял, что, судя по голосам, Зинка с девчонками уже начали окружать наш куст.
   – Малинин! – заорал я на Костю. – Сию же минуту сосредоточивайся и начинай превращаться в трутня!
   – Почему в трутня? В какого трутня? – спросил Костя, сладко потягиваясь.
   – Потому что там Зинка Фокина с юннатками. Они тебя как махаона хотят запрятать в морилку! Потом в сушилку! Потом в распрямилку!
   – Как – в морилку? Зачем в морилку? – заорал Малинин.
   – Для коллекции! – заорал я.
   При слове «коллекция» с Малинина сон, видно, окончательно как рукой сняло, и он, очевидно, сразу все, все, все вспомнил, понял все, все, все, понял и осознал весь ужас положения, в которое мы с ним попали. Ещё бы! Что такое коллекция, Костя знал хорошо, ведь он сам был когда-то юннатом и у него у самого когда-то была такая коллекция, в которую так хотела сейчас упрятать его Зинка Фокина.
   – Что же ты меня сразу не разбудил?
   – Я ещё тебя не разбудил?! Скажи спасибо мурашам. Это они меня надоумили… В общем, скорей повторяй за мной!
   Я стал орать Малинину заклинание в самое ухо, а сам вижу, что он меня совсем не слышит, он, очевидно, при слове «коллекция» от ужаса обалдел и вообще перестал понимать, что я от него хочу.
   Я ору изо всех сил:

 
Всех на свете лучше
Быть, конечно, трутнем!

 
   А Малинин все молчит, потом вдруг как заорёт:

 
Ой, мамочка!
Я не хочу быть бабочкой!
Бабочке нехорошо!
Хорошо быть мурашом!

 
   Я сначала даже не понял, что на этот раз мы с Малининым начинаем превращаться в совершенно различных насекомых и наши пути, как говорится, расходятся в разные стороны. Я хочу стать трутнем, а Малинин хочет связать свою жизнь с муравьями! Зачем он это делает? Неужели он не соображает, что там его ждёт? Да нет, он сейчас, по-моему, вообще ничего не соображает. Он сейчас соображает только одно, что лучше уж быть живым трудящимся муравьём, чем мёртвой бабочкой.
   Как вы думаете, мог я оставить Малинина одного в такой ситуации? Мог я сам стать долгожданным трутнем, а Малинину позволить превратиться в рабочего муравья? Конечно, не мог! Отвечаю я за Малинина или не отвечаю? Отвечаю, и ещё как отвечаю, головой своей отвечаю! Ведь это я его втравил в эту историю, а не он меня.
   В эту минуту за кустами, в довершение всего, раздался прямо какой-то лошадиный топот. Треск ломаемых сучьев. За листвой со всех сторон замелькали разноцветные сачки, несколько девчонок взгромоздились с сачками даже на дерево и тем самым отрезали нам с Костей последний путь к бегству.
   Все! Мне ничего больше не оставалось делать, как набрать в лёгкие побольше воздуха и вложить все свои последние силы в заклинание, которое в горячке придумал этот псих Малинин.

 
Ой, мамочка!
Я не хочу быть бабочкой! —

 
   затараторил я вслед за Костей Малининым. —

 
Я уверен, хорошо
Быть на свете мурашом!..

 
   Ой, я был в этом не уверен, совсем не уверен! Малинин, что мы с тобой делаем? И зачем только мы с тобой превращаемся в муравьёв?!
   Это была последняя мысль, мелькнувшая в моей измученной бабочкиной голове, разрывавшейся от забот, тревог, ужаса и волнений…




ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ


КАРАУЛ! МИРМИКИ!


(Гибель Малинина)





СОБЫТИЕ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЕ


Неприятное для Зинки Фокиной и спасительное для нас с Костей


   – Зиночка! – прошипела какая-то девчонка за кустом. – А если полетит капустница, что с ней делать?
   Говоря о капустнице, девчонки, конечно, имели в виду меня, Баранкина. Поэтому для меня этот вопрос прозвучал так: «Зиночка, а если полетит Юрка Баранкин, что с ним делать?»
   – Тоже в морилку! – ответила Зинка Фокина. – Махаон у нас будет экспонатом, а на капустнице я буду учить вас работать с распрямилкой.
   «Дождался, Баранкин!» – подумал я про себя, прислушиваясь к звукам, долетавшим из-за куста. Судя по всему, там шли последние приготовления к штурму куста сирени: звякали флаконы, шуршали коробки для упаковывания бабочек, доносились страшные вопросы и ещё более ужасные ответы.
   – Зиночка, а если махаон попадёт в сачок, можно его за крылья брать?
   – Ни в коем случае! Нужно, чтобы у бабочки были непотертые крылья… Приготовьте морилки! Нина, у кого булавки для накалывания?..
   – У меня.
   – Приготовь булавки!
   – Ой, я боюсь!
   – Катя! Возьми булавки ты!.. Зоя, веди наблюдение!..
   – Я и так веду!..
   – Все готовы?
   – Всссе! – зашипели девчонки, как змеи.
   – Открыть морилки!
   Морилки были открыты – в воздухе запахло табаком. Кто-то громко чихнул. Кто-то сказал: «Ой, я боюсь!» Одна девчонка обожглась о крапиву и заойкала. На неё все зашикали. Раздался треск осторожно раздвигаемых сучьев. Вопросы:
   – Где они?
   – Вон они!..
   – Где? Не вижу! На нижней ветке, что ли?
   – Да нет! Выше! – Выше?
   – Ниже!
   – Ещё ниже! Правее! Теперь левее! Вон сухой лист, а рядом две бабочки!..
   – Ой, девочки! Действительно!..
   – Тише вы там!
   Шорох раздвигаемых веток усилился, и раскрасневшееся лицо Зинки Фокиной, исцарапанное и покрытое паутиной, показалось в самых дремучих зарослях сирени; глаза, как у безумной, забегали по листьям.
   – Ну, что там, что там, что там?.. – зашипели со всех сторон девчонки.
   – Никого… – сказала Зинка Фокина растерянным голосом. – Никого!
   Конечно, если бы Зинка Фокина повнимательней пригляделась к тому месту, на котором она сама, своими глазами, несколько минут назад видела двух бабочек, то она при желании могла бы заметить двух маленьких чёрненьких муравьёв, вцепившихся всеми шестью лапами в шероховатую кору сирени, но Зинке Фокиной было не до муравьёв. Она ещё раз пошарила печальными глазами по веткам и, глубоко вздохнув, произнесла:
   – Как сквозь землю провалились… Никого!
   – Как это – никого?.. А мы кто такие? – прошептал один муравей другому.
   Голубоглазый муравей рассмеялся, пошевелил усиками и стукнул лапой по плечу муравья с тёмными глазами.
   Черноглазый муравей посмотрел на расстроенное лицо Зинки Фокиной, тоже пошевелил усиками, но ничего не сказал.
   – Не может быть! – прошептала Зинка Фокина. – Я же своими глазами видела… Не могли же они сквозь землю провалиться!.. – Она ещё раз обшарила весь куст мокрыми от слёз глазищами и сказала:
   – Чёрт побери! Вот чёрт побери!
   – Ругается! – обрадовался голубоглазый муравей (это был, конечно, Костя Малинин. Привет!). – Ругается! – сказал он, потирая лапы. – Зинка Фокина чертыхнулась два раза! Вот красота!
   Костя подкрутил свои усики, хлопнул муравья с чёрными глазами по спине (это был, конечно, я, Баранкин! От меня тоже привет!) и весь так и затрясся от беззвучного смеха.
   Зинка Фокина сделала шаг назад. Ветки со свистом сомкнулись, и мы с Костей остались одни на раскачивающемся сучке сирени.
   – Урра! – сказал Костя Малинин. – Опасность воздушного нападения миновала! Отбой!
* * *
   Костя Малинин радовался, он радовался как человек, то есть он радовался как муравей, избежавший смертельной опасности, когда он был ещё мотыльком.
   Хотя я тоже, как и Костя, избежал смертельной опасности и успел вовремя превратиться в муравья, но я не очень-то радовался; ведь если мы успели превратиться в муравьёв, то мы с таким же успехом могли превратиться и в трутней. А от муравьиной жизни я абсолютно не ждал ничего хорошего, поэтому я не стал разделять Костиных восторгов, а мрачно сказал:
   – Эх, Малинин! Что ты наделал, Малинин!
   – А что я? – ответил весело Малинин. – Что я, по своему желанию уснул, что ли? Это же закон природы!
   – Да я не про закон природы! Я говорю: «И зачем мы только из-за тебя превратились в муравьёв, а не в трутней?»
   – Если бы тебе грозило попасть в коллекцию, стал бы ты очень выбирать, в кого тебе превратиться…
   Я на это ничего не сказал Малинину, потому что в его словах, безусловно, была доля правды.
   – И вообще, Баранкин, – продолжал Костя, – трутни это ведь вроде муравьёв, только с крыльями, а нам с тобой крылья ни к чему, мы с тобой налетались уж на этих крыльях. Давай уж лучше уползём от всего на свете под землю, в муравейник. Уж там, под землёй, мы с тобой никого не встретим – ни юннатов, ни отличников, ни кошек, ни воробьёв…
   – Очень ты спрячешься в муравейнике, – налетел я на Малинина; его глупые рассуждения меня просто разозлили. – Ты что, не знаешь, что ли, что муравьи – это самые, самые трудящиеся насекомые на всём свете? И что их каждый день заставляет работать… этот, как его, инстинкт?
   – Почему не знаю! – стал оправдываться Малинин. – Очень даже знаю, что муравьи трудящиеся. Но ведь сегодня выходной день!
   Такое заявление со стороны Кости Малинина для меня было совершенно неожиданным.
   – Ну и что, что выходной? – опешил я.
   – А в выходной они, наверное, не работают!
   – Значит, по-твоему, в выходной день инстинкт на муравьёв не действует, что ли?
   – Знаешь, Баранкин! – сказал Малинин убеждённым голосом. – Я вообще считаю, что никакого инстинкта нет.
   – Как – нет? – снова опешил я. – Нам же его преподают в школе?
   – Ну и что что преподают?.. Просто этот инстинкт все учителя придумали, чтобы нам вопросы задавать на уроках! Соображаешь?
   Когда Малинин мне все это высказал, я сразу же стал соображать: а может быть, действительно Костя прав и никакого инстинкта у муравьёв вообще нет, а выходной день, наоборот, есть… А если выходной день у муравьёв есть, тогда нет ничего страшного в том, что мы превратились не в трутней, а в мурашей… Конечно, у муравьёв есть выходной день!.. А может быть, всё-таки нет? Я попробовал представить себе жизнь без выходных дней и не смог. Ещё я вспомнил беседу, которую в школе проводил с нами доктор. Беседа была о том, что надо обязательно отдыхать каждый выходной день. Если людям надо отдыхать каждое воскресенье, то муравьям тем более: они ведь такие маленькие и слабенькие. Нет! Конечно, у муравьёв должен быть выходной день, и он у них, конечно, есть! А если выходной день есть, тогда, пожалуй, всё в порядке. И можно не вешать нос, то есть усы, и можно бежать в муравейник и занять там какую-нибудь отдельную комнату, и начать ходить там на голове, и вообще делать всё, что только тебе вздумается. Здорово я развеселился от этих мыслей.
* * *
   – Малинин! – сказал я, спрыгивая с ветки на землю. – Сейчас мы разыщем с тобой муравейник, займём отдельную комнату, запрёмся, закроем дверь на замок и…
   – У них же нет, наверное, дверей и замков в комнатах, – усомнился Костя.
   – Неважно! – сказал я, развеселившись ещё больше. – Важно, что комнаты есть, а уж загородиться чем-нибудь от всего на свете мы сумеем! Мы с тобой бабочки учёные и воробьи стреляные, нас теперь на мякине не проведёшь!
   Я побежал по земле и на радостях ударил лапой попавшееся мне на пути круглое семечко, напоминавшее по форме футбольный мяч.
   Костя Малинин принял мою передачу и отпасовал семечко обратно. Только здесь, на земле, я разглядел хорошенько Костю-муравья. Он весь блестел так, словно его начистили сапожным кремом, и талия у него была очень смешная – тонюсенькая-пре-тонюсенькая, как у девчонки, и ног было сразу шесть штук. «Очень это здорово, что у муравья шесть ног, – подумал я, – в футбол удобно играть. Особенно бить по воротам со всех шести ног. И в воротах стоять тоже удобно: на двух ногах стоишь, четырьмя ловишь мяч…»
   В доказательство своей мысли я подпрыгнул в воздухе и ловко принял на грудь семечко-мяч всеми четырьмя лапами сразу. В обнимку с мячом я упал на землю и покатился, громко смеясь от удовольствия.
   – Куча мала! – крикнул Костя Малинин и повалился на меня.
   Мы уж совсем начали было кувыркаться, но тут я заметил, что из леса, то есть из травы, навстречу нам вышло человек шесть муравьёв. Я, конечно, очень обрадовался. Вскочил.
   – Здорово, ребята! – крикнул я муравьям, поднимая в знак приветствия все четыре лапы. Потом я ударил по мячу ногой и сказал:
   – Может, по случаю выходного в футбол сыграем, ребята?.. Вас сколько человек? Шесть? И нас двое! Как раз! Разделимся на две команды по четыре! Чур, я – центр нападения!
   Настоящие муравьи как-то странно посмотрели на меня, похлопали друг друга усиками, пошептались между собой, дали задний ход и тихо скрылись в зарослях травы.
   Мы с Костей побежали их догонять, но в соседнем лесу, то есть в траве, уже никого не было, зато совсем рядом внизу, под пригорком, мы обнаружили дорожку, по которой шло самое оживлённое муравьиное движение.
   Муравьи сновали взад и вперёд. Одни из тех, что были поменьше ростом, несли на себе комочки земли, палочки, листики, хвойные иголки. Другие муравьи, широкоплечие, с большими головами и огромными челюстями, волокли гусениц, мёртвых мух и жуков…
   – Что это они, Малинин? – спросил я Малинина, насторожившись. – Работают, что ли?
   – Да что ты, Баранкин, – ответил Малинин, – это они гуляют по своей главной улице.
   – Как – гуляют? – спросил я недоверчиво.
   – Так, гуляют. Сегодня же воскресенье!
   – А зачем же они тащат на себе всякие бревна и камни, если сегодня воскресенье?.. Малинин промолчал.
   – А по-моему, они не гуляют, а работают…
   – Ну что ты, Баранкин, – возмутился Малинин, – какая же работа может быть в выходной день?
   – А бревна на плечах? – спросил я Малинина.
   – А бревна… – ответил Малинин. – А бревна… это у них так принято гулять с брёвнами на плечах!
   – Принято? – переспросил я, потом протёр глаза лапами, уставился повнимательней на муравьёв, и сердце у меня заныло от какого-то очень нехорошего предчувствия.
   Это ощущение возникло у меня и от того, что я увидел, и ещё от фразы Малинина, которую он произнёс, глядя на муравейник.
   – Знаешь что, Баранкин, – сказал Костя, – давай лучше не пойдём в муравейник, давай лучше гулять одни, где-нибудь там… – И Костя махнул лапой в сторону, совершенно противоположную от муравейника.
   Собственно говоря, я это и сам хотел предложить Косте, просто он немного опередил меня с этим предложением, поэтому я, не колеблясь ни секунды, сказал: