– Костя! – орал я на бегу. – Малинин! Подожди! Не в ту сторону наступаешь! Куда ты? Убьют! Костя! Остановись!
   Но Костя Малинин на мои крики не обращал никакого внимания.
   – Вперёд! На врага! Бей фашистов! – визжал он, размахивая дубинкой и прибавляя ходу. Он мчался вскачь каким-то лошадиным галопом, оставляя за собой целые облака пыли.
   Отряд мирмиков, заметив несущегося им наперерез чёрного муравья, сразу же изменил направление движения. Перестроившись на ходу, мирмики о чём-то быстро посовещались между собой и помчались навстречу Косте Малинину. Сейчас они сшибутся, и голова Малинина, отрубленная страшной челюстью, покатится по траве… Охватив полукольцом несущегося им навстречу Малинина, мирмики тем самым совершенно отрезали нас от своих.
* * *
   Теперь все решала скорость. В три тигриных прыжка я нагнал Костю, схватил его за задние лапы и поволок прочь за холм, к маленькому ручейку. Переправившись через бушующий поток на берёзовом листке, я стащил Малинина за ноги на берег и спрятал в траве в то самое время, когда на противоположный берег высыпали преследующие нас рыжие муравьи. Для большей безопасности я оттащил Костю поглубже в лес и стряхнул его со спины на землю.
   Костя Малинин продолжал сидеть с очумелым видом на траве, глаза у него были выпучены так, будто он всё еще продолжал мысленно мчаться навстречу мирмикам.
   – Эх ты, вояка! – сказал я, с трудом вырывая из Костиных лап сучок-дубинку. – Сейчас как тресну тебя по башке, чтобы ты в другой раз не лез куда не надо! Надо было идти на соединение с нашими, а ты… Эх, Малинин!..
   Я бы, наверное, и вправду влепил Косте оплеуху, если бы в чаще травы в эту минуту не мелькнула спина рыжего мирмика. Я повернул голову. Из кустов высунулась рыжая морда и зверски пошевелила огромными челюстями. Справа и слева тоже показались рыжие муравьи… Вот тебе раз! Значит, им тоже удалось перебраться через ручей, и не только перебраться, но и окружить нас с Костей со всех сторон.
   – Лезь на цветок! – тихо шепнул я Малинину. – Моментально сосредоточивайся и немедленно превращайся в человека!
   – А ты?
   – Я буду прикрывать твой отход. Сам видишь, в какое положение попали. Лезь!
   Костя шмыгнул по стеблю вверх, я – за ним. Мирмики услышали шорох и задрали вверх морды. Один из них, чтобы лучше видеть, встал на задние лапы.
   – Лезь выше, – шепнул я Косте, – заметили, гады! Лезь на самый цветок и там скорее превращайся…
   Пока Малинин карабкался на верхушку цветка, мирмики окружили стебель и стали молча один за другим подниматься вслед за нами.



СОБЫТИЕ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЕ


Десять больших на двух маленьких и паутинка-самолёт


   – Эх, вы! – крикнул я, свешиваясь с листика. – Десять больших на двух маленьких… Не стыдно?
   В полном молчании мирмики продолжали подниматься по стеблю все выше и выше. На расстоянии двух-трёх сантиметров от меня они остановились и заскрежетали челюстями. «Интересно! Успеет превратиться Малинин в человека или нет? – подумал я, перехватывая дубинку из одной лапы в другую. – А ничего он без меня и не сумеет и не успеет…»
   – Ты, рыжий, – крикнул я самому здоровому мирмику, – давай один на один! Я тебя вызываю!
   Рыжий верзила, не говоря ни слова, сделал шаг вперёд и раздвинул челюсти. Я размахнулся и изо всех сил двинул его сучком по башке. Мирмик покачнулся и, не издав ни звука, молча свалился на землю. Место сбитого моментально без шума заняли двое рыжих муравьёв.
   Я уже приготовился их хорошенечко встретить, вдруг слышу – сверху раздаётся голос Малинина:
   – Юрка! Осторожней! Третий мирмик тебе со спины заползает…
   Взобравшись на лист, я тремя ударами сбил трёх мирмиков со стебля и крикнул:
   – Малинин! Ты почему не превращаешься в человека, почему не выполняешь моего приказания?
   – А я без тебя всё равно не буду ни в кого превращаться! – зашипел сверху Костин голос.
   – Нет, будешь! – заорал я, отбиваясь от наседающих на меня мирмиков и влезая на самый венчик цветка.
   Все! Дальше ползти было некуда. Внизу, под нами, были мирмики, вверху – небо, посередине – мы с Костей Малининым.
   – Это почему же ты не будешь превращаться? – заорал я на Малинина, но в это время из-за лепестка показалась рыжая голова и свирепо завращала глазами. – Малинин, превращайся сейчас же! – Я ударил мирмика палкой по черепу.
   Мирмик скрылся.
   – Если превращаться, так вместе! – сказал Малинин.
   Из пропасти с другой стороны опять вылезла голова мирмика.
   – Вместе не успеем! – Я кольнул муравья сучком, словно шпагой. Муравей спрятался.
   – А один я не буду! – сказал Малинин. Я размахнулся изо всех сил, чертыхнулся и съездил высунувшегося мирмика с такой силой, что сучок переломился. Мирмик полетел на землю, а у меня вместо грозной дубинки остался в руках какой-то жалкий обломок.
   Мы отступили с Костей к самой середине ромашки. Защищаться больше было нечем, и мирмики словно догадались об этом. Четыре рыжие головы одновременно высунулись с разных сторон. Мы с Костей обнялись.
   – Пропали! – сказал Малинин. – Прощай, Ба-ранкин!
   Я даже не стал успокаивать своего лучшего друга, потому что всё было похоже на то, что мы с Костей Малининым действительно пропали. Внизу были мирмики, вверху – небо, между мирмиками и небом – мы с Костей. Хоть бы перескочить на соседний цветок, да не допрыгнешь – далеко… Ещё можно спрыгнуть с цветка на землю, но мирмики, кишевшие в траве, только этого и ждали. А ведь столько раз нам с Костей удавалось избегать смертельной опасности, можно сказать, чудом, но ведь удавалось! Неужели на этот раз я не найду выхода из положения, неужели нам с Костей суждено погибнуть так глупо вот здесь, на цветке ромашки, в нескольких шагах от настоящей человеческой жизни? Неужели ВСЕ, ВСЁ, что мы узнали, пережили и перечувствовали, пропадёт зря?!
   – Держись, Малинин! Сейчас мы покажем этим мирмикам, как погибают настоящие ребята!
   Я поднялся на задние лапы, чтобы встретить как полагается этих мирмиков – и ударился головой о туго натянутую под ветром паутину: она зацепилась за лепесток и болталась над цветком, словно ниточка из волшебного ковра-самолёта.
   – Малинин! – заорал я на Костю, и Костя на этот раз понял меня без слов.
   Он шмыгнул по паутинке вверх, я – за ним. Осталось только перекусить паутинку… И я её перекусил. И паутинка полетела, полетела в ту минуту, когда четыре мирмика одновременно бросились на нас со всех сторон. Мирмик, целившийся откусить мне голову, только полоснул челюстью вскользь по ноге.
   Четыре челюсти, каждая из которых походила на капкан, щёлкнули ещё раз, но было уже поздно. Маленькая ниточка из паутинного ковра-самолёта уносила нас с Костей все дальше и дальше от цветка в сторону муравейника. Я взглянул вниз и не поверил своим глазам: оказывается, пока мы с Малининым отбивались на цветке от численно превосходящих сил рыжих противников, чёрные муравьи успели наголову разгромить мирмиков и вернулись к своим обычным занятиям.
* * *
   Война кончилась так же неожиданно, как и началась, и только одни раненые муравьи да носильщики трупов, утаскивавшие убитых подальше от муравейника, напоминали о том, что всего несколько минут назад на этих полянках шло самое ужасное сражение, о котором нам когда-нибудь приходилось слышать с Костей Малининым.

 
Ни ночью, ни днём
Не хочу быть муравьём! —

 
   запел я громко, во весь голос.

 
Я хочу навеки, —

 
   подхватил Костя Малинин, —

 
Быть Человеком!..

 
   И в это время за моей спиной раздался какой-то ужасный свист. Плотная волна воздуха толкнула меня в бок, перевернула вверх тормашками, завертела волчком и сорвала с паутинки. Кувыркнувшись несколько раз через голову, я успел заметить, как огромный стриж на всём ходу склевал Костю Малинина и взмыл в небо…
   Когда я понял, ч-т-о случилось, мне стало дурно, я потерял сознание и свалился без чувств на землю…




ЧАСТЬ ПЯТАЯ


БАРАНКИН, БУДЬ ЧЕЛОВЕКОМ!





СОБЫТИЕ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТОЕ


«Загробный» голос


   Не знаю, сколько времени мне пришлось проле-жать без памяти в траве, наверное, очень долго, но, когда память стала постепенно возвращаться ко мне, я все равно продолжал валяться словно без памяти. Я лежал и бредил. Всё, что мы пережили с Костей, все-все в чудовищной непоследовательности снова мелькало перед моими глазами. Я попробовал открыть глаза, но от этого ничего не изменилось – или вокруг была ночь, или я ослеп… Тогда я стал думать о Косте. Костя погиб, но в моей памяти он был совсем-совсем живой. Моя память, хоть ненадолго, воскресила моего лучшего друга, и от этого мне стало немного легче. И почему только этот проклятый стриж склевал не меня?.. Ведь я же втравил Костю в эту историю, и вот я живой, а Костя погиб, погиб как муравей, не успев даже превратиться в человека! Сначала эта мысль мне показалась правильной, а потом я подумал ещё немного, и эта мысль мне показалась не правильной. Что значит – Костя погиб как муравей, не успев превратиться в человека? Да Костя, в кого бы он ни превращался, он всё равно по отношению ко мне оставался че-ло-ве-ком! И на помощь муравьям Костя бросился как человек! И меня в беде не оставил! И один без меня не захотел ни в кого превращаться! И перед мирмиками не струсил! Да если бы Эрка Кузякина видела своими глазами, как бесстрашно себя вёл Костя Малинин на войне, да она бы ему одному весь номер стенной газеты посвятила, а Алик Новиков, если бы он был муравьиным корреспондентом, да он бы на него всю плёнку исщелкал. Нет, Костя Малинин всё ЭТО время был человеком, и погиб он как человек. И не надо было ему шептать никаких волшебных слов, и не надо было ему желать по-настоящему превратиться в человека, потому что он уже давно превратился! Да! Костя Малинин, безусловно, превратился в человека, а я?.. Конечно, самому о себе мне трудно говорить, и вёл я себя по отношению к Косте Малинину как человек, или нет, мне тяжело самому судить… Может быть, я как был муравьём, так и остался?.. Может быть… Только я тоже, честно говоря, я тоже старался не подгадить… Мне ведь тоже из-за Кости Малинина мирмики сколько раз голову чуть-чуть не оттяпали. Хорошо, что в последний раз ещё промахнулись да вместо головы в лапу вцепились, а лапа до сих пор вон как болит и ноет.
   Верхней лапкой я осторожно погладил ту, что прокусили мирмики, и дёрнулся… Нет, нет, на этот раз я не лапкой гладил муравьиную лапку, а рукой, человеческой рукой я гладил ногу, – так мне, во всяком случае, показалось… Тогда я открыл глаза и действительно увидел вместо лапы обыкновенную мальчишескую ногу. Это была моя нога, и только запёкшаяся от крови царапина напоминала о том, что эта нога совсем недавно была муравьиной лапой, и руки у меня были теперь как руки, и голова… И голова на месте…
   Чтобы прийти окончательно в себя, я ещё немного полежал в траве, потом немного посидел, а потом встал, отряхнул штаны и, спрятав руки в карманы, как человек зашагал к дому. Я шёл, не глядя по сторонам, уткнувшись глазами в носки ботинок. В голове у меня шумело, всё тело ныло, словно меня всего исколотили палками, а нога, покусанная мирмиками, так саднила, что на неё было больно наступать. Раз пять или шесть я натыкался на каких-то прохожих, которые каждый раз при этом мне говорили: «Под ноги надо смотреть, мальчик!» – как будто бы я смотрел не под ноги, а по сторонам.
   Не помню, как я добрался до своего двора, потому что всю дорогу я шёл как во сне и очнулся только тогда, когда налетел животом на калитку.
   Не вынимая рук из карманов, я пинком распахнул дверцу, подошёл к скамейке и сел. Во дворе было все по-прежнему. Все так же с акаций то и дело срывались весёлые компании воробьёв, над клумбой порхали бабочки, а по скамейке бегали чёрные муравьи. Всё было на своём месте. Не было только Кости Малинина. Не было и уже не будет больше никогда. Да и самого меня тоже, пожалуй, не было, то есть вообще-то я был, но я был уже совсем какой-то не такой. Я сидел на лавочке сам не свой. Мне всё казалось, что я только что вернулся из какого-то очень-очень далёкого и очень опасного путешествия, в которое я отправился вместе со своим другом Костей
* * *
   Малининым много-много лет тому назад. Отправился вместе с Костей, а вернулся один. И теперь уж всю жизнь буду один, совсем один… Я закрыл лицо руками и заревел, заревел первый раз в своей жизни. Слёзы бежали по щекам, по рукам, по шее и даже по животу. Сижу, реву, а слезы все бегут и бегут. Я даже удивился: откуда у человека может взяться столько слез? С другой стороны, если человек ни разу в жизни не ревел, то у него за всё время слезы вполне могли накопиться в таком большом количестве.
   – Баранкин! Ты это чего разнюнился? – раздался совершенно неожиданно откуда-то сверху голос Кости Малинина.



СОБЫТИЕ ТРИДЦАТЬ ПЯТОЕ


Мы существуем!


   – Костя, – сказал я, перестав всхлипывать и обливаться слезами. – Это ты?
   – Я! – сказал голос Кости Малинина сверху, голос был глухой и далёкий, словно он шёл с неба.
   – Ты уже… т-ам?
   – Где – т-а-м?..
   – Ну где там, на т-о-м свете, что ли?
   – На каком на т-о-м свете?.. Я на заборе, а не на том свете, чего это ты городишь?..
   – Ну что ты меня, Малинин, обманываешь? Я же сам видел, как тебя съел стриж. А раз он тебя съел, то ты не можешь сидеть на заборе.
   – Кого съел стриж? Меня?.. Он тебя съел, а не меня, я своими глазами видел.
   – А я тебе говорю, он тебя съел!
   – Как же он меня съел, если я живой и невредимый сижу на заборе? Открой глаза и убедишься!
   – «Открой»! А если я боюсь?
   – Чего ты боишься?
   – Я глаза открою, а ты не существуешь, – сказал я и снова пролил целых два ручья слез.
   – Хорошо, – сказал сверху голос Кости Малинина, – сейчас ты убедишься, существую я или не существую.
   Вверху что-то завозилось, зашебаршило и затем прыгнуло мне на плечи.
   Я свалился на землю и открыл глаза. Костя Малинин был жив, никаких сомнений и быть не могло. Он сидел на мне верхом, тузил меня кулаками и приговаривал:
   – Ну как, существую я или не существую? Существую или не существую?
   – Существуешь! – заорал я, и мы вместе с Костей покатились по траве, устланной жёлтыми листьями. – Костя Малинин из семейства Малининых существует!!! Уррра!!! Уррра!!!
   – Значит, с-у-щ-е-с-т-в-у-е-м?
   – С-у-щ-е-с-т-в-у-е-м, значит!
   – А как мы с тобой существуем?
   – Как люди!
   – Как ч-е-л-о-в-е-к-и!
   – Урра!!! – крикнули мы на радостях в один голос и снова бросились обнимать друг друга.
   – Постой! Постой! – сказал я Косте. – Дай-ка я на тебя посмотрю…
   – Да что ты, Юрка! – засмеялся Костя. – Что ты меня раньше не видел, что ли?..
   – Не видел! – сказал я. – Раньше я тебя не видел и ты меня тоже по-настоящему не видел… А главное, что я раньше сам себя не видел и ты сам себя не видел…
   И мы стали молча смотреть друг на друга. Костя смотрел на меня, а я смотрел на Костю и не просто смотрел, а рассматривал всего, с ног до головы, рассматривал как какое-то потрясающее чудо природы. Некоторое время я, например, тараща глаза, разглядывал Костины руки, покрытые боевыми ссадинами и царапинами. Раньше я, конечно, ни за что бы не обратил внимания ни на свои, ни на чужие руки. Руки и руки… А сейчас я не мог оторвать от них глаз. Вот это да! Это вам не какая-нибудь муравьиная лапка или воробьиное крылышко! Вы тоже никогда не обращали внимания на свои руки? Нет, из ребят, может быть, кто и обращал внимание, а девчонки определённо не обращали, потому что они обычно обращают внимание только на своё лицо.
   А голова!.. Я на свою голову тоже раньше не обращал особенного внимания. Голова и голова… Есть на плечах, и ладно! Нахлобучишь кепку – и хорошо! Пофантазируешь – и довольно! А теперь, теперь… После всего-всего, что я пережил, уж я-то точно знал, что если руки человека это чудо, то уж го-ло-ва это самое расчудесное чудо из всех расчудесных чудес. Даже голова Веньки Смирнова это тоже чудо. Только он ещё не знает об этом, а во-вторых, не умеет этим чудом пользоваться. А таких, как Венька, на земном шаре может, наверное, много человек набраться. И в Америке есть свой Венька Смирнов, и во Франции, и в Англии… И везде есть такие ребята, которые ни о чём не думают, и такие, которые думают совсем не о том, о чём надо думать, – такие тоже есть. Например, я и Костя Малинин! Но теперь-то я точно знаю, отчего это все происходит: оттого, что не все ребята знают о том, как это замечательно интересно – думать вообще и особенно думать о том, о чём нужно думать. Думать и соображать! И опять же не как-нибудь, так, инстинктивно, как говорится, по-муравьиному, а по-настоящему думать – по-че-ло-ве-че-ски!!!
   Не знаю, сколько бы ещё времени просидели мы с Костей вот так на траве, думая об одном и том же…
   Мне Костя, конечно, не говорил, но я готов был дать голову на отсечение, я чувствовал, я слышал, честное слово, слышал, что Костя Малинин думает слово в слово о том же, о чём думаю я, но только в самый разгар наших размышлений с дерева на спину мне прыгнуло что-то пушистое и так вцепилось сквозь рубашку в искусанное муравьями, исклёванное воробьями тело, что я чуть не заорал.
   – Муська! – закричал обрадованно Костя Малинин.
   Конечно, это была она – наша Муська, та самая Муська, которая два раза хотела меня съесть, когда я ещё был воробьём.
   – Ага, Муська! – закричал я, отдирая Муську от своей спины. – Вот я сейчас с тобой за ВСЕ и рассчитаюсь! Муська! – Я хотел схватить её за ухо, но мне помешал это сделать Костя Малинин.
   – Ладно, Баранкин! – сказал Костя. – Прости её на радостях, раз уж всё кончилось хорошо!..
   И здесь Костя, видно, так снова обрадовался, что всё кончилось так хорошо и даже замечательно, что бросился на меня и стал обнимать изо всех сил. Потом я от радости обнял скамейку, ту самую скамейку, на которой мы сидели ещё т-о-г-д-а, потом я обнял забор, который стоял возле берёзы, а потом мы вместе с Костей обняли берёзу, ту самую берёзу, под которой стояла та самая скамейка, на которой мне первый раз в жизни пришла в голову мысль, что я видите ли, устал быть человеком…
   – Я их по всем дворам разыскиваю, а они с деревьями обнимаются! – крикнул Мишка Яковлев с велосипеда, влетая с Аликом неожиданно на своей машине во двор.
   Потом за ними показались Зинка Фокина, Эра Кузякина и все остальные.
   – Мишка! – крикнули мы с Костей в один голос, набрасываясь на Яковлева с двух сторон и заключая его в свои объятья.
   От неожиданности Мишка выпустил руль, и мы свалились на землю. Я и Костя продолжали обнимать и целовать Мишку Яковлева и Алика Новикова.
   – Да вы что, ребята? Вы с ума сошли? Мы же вчера только виделись! Ребята! Да что это вы, как девчонки, прямо! – отбивались от нас и Алик и Мишка.
   – Алик и Мишка! – сказал Костя Малинин со слезами на глазах, чмокая Яковлева в ухо. – А что здесь без вас было!..
   – Что было? Где было? – насторожился Алик.
   – Что б-ы-л-о, т-о п-р-о-ш-л-о, – сказал я и так при этом посмотрел на Костю Малинина, что тот прикусил язык.
   В это время нас окружили девчонки из нашего класса.
   – Их по всему городу ищут, – сказала Эра Кузякина, – а они на траве валяются!..
   – Баранкин! – сказала Зина Фокина. – Вы намерены в конце концов заниматься или нет?
   – Зиночка! – сказал я. – Зиночка! – повторил я. – Если бы ты знала, Зиночка, к-а-к мы с Костей намерены з-а-н-и-м-а-т-ь-с-я!
   – И заниматься и работать! – сказал Костя и взял из рук Эры Кузякиной лопату. А я взял лопату у Зины Фокиной.
   – Баранкин! – сказала Эра. – А почему у вас с Костей вид какой-то ненормальный? И поведение тоже… – добавила она.
   – Потому что потому!.. – закричал я.
   – Ну, пошли, – сказал Мишка, – а то и так сколько времени зря потеряли!..
   – Минуточку! – сказал я. – Ребята!.. Я должен вам всем сказать, что ЧЕЛОВЕК – ЭТО ЗВУЧИТ!
   – Баранкин! – сказала Эра. – Ты говоришь не правильно! Нужно говорить: «Человек – это звучит гордо!»
   – Ладно, Эра! – сказал я. – Мы теперь получше твоего знаем, как звучит че-ло-век! Верно, Малинин?
   – Верно, Баранкин!
   Мы с Костей обняли Мишку с двух сторон и побежали по лестнице вверх.
   На площадке я совершенно неожиданно столкнулся носом к носу с Венькой Смирновым. Помните его? Он ещё стрелял в нас с Костей из рогатки, когда мы были воробьями. А когда были бабочками, то он нам хотел крылья оборвать!.. А когда были муравьями, то он муравейник наш разрушил!..
   – Приветик! – сказал Венька, щурясь прыгая сразу через две ступеньки вниз.
   Я успел схватить его за рубаху и остановить. – Ты чего? – спросил Венька. – Вот чего! – сказал я, притягивая Веньку к себе и давая ему подзатыльник.
   – За что? – спросил, щурясь, Венька.
   – Не будешь в другой раз стрелять в меня из рогатки!
   – Когда я стрелял в тебя из рогатки? – Когда я сидел вон на той ветке! – Я показал рукой в окно на тот самый тополь, с которого меня и Костю чуть-чуть не сбил Венька из своей катапульты.
   – Когда ты сидел на той ветке? Что ты городишь, Баранкин, какую-то чепуху?..
   – Чеп-чеп-чепуху, говоришь? А двух воробьёв на тополе помнишь?
   Венька сощурился, соображая, как лучше ответить на мой вопрос.
   – А это тебе за бабочек! Чтобы ты нам, то есть им, в следующий раз крылья не обрывал!.. А это тебе за муравьёв, чтоб лопатой в муравейник не тыкал…
   Я дал Веньке ещё два раза по шее, выхватил из его кармана рогатку с оптическим прицелом, сломал её и бросился догонять Мишку с Костей.
   – Баранкин! – донёсся до меня снизу Венькин голос.
   – Что тебе?
   – А я так ничего и не понял все равно!
   – Станешь ч-е-л-о-в-е-к-о-м, тогда в-с-е п-о-й-м-е-ш-ь! – крикнул я, перегнувшись через перила.



СОБЫТИЕ ТРИДЦАТЬ ШЕСТОЕ


Я хочу навеки быть человеком!


   В этот день мы занимались с Яковлевым, наверное, часа четыре подряд. Когда Мишка в самый разгар занятий спросил нас: «Ребята, а вы не устали? Может, хотите отдохнуть?» – мы с Костей в один голос закричали на Мишку: «Нет, нет! Мы не устали! Что ты? Какой ещё там отдых! Ты давай не отлынивай, Яковлев!» – «Я не отлыниваю», – сказал поражённый Мишка и стал объяснять нам следующую задачу, потом он повторил с нами пройденное, потом объяснил ещё одну задачу, потом устроил нам с Костей небольшой экзамен, потом он положил голову на стол и сказал хриплым шёпотом, что больше он с нами заниматься не может, потому что он уже сорвал голос и вообще совершенно выбился из сил.
   Тогда мы взяли лопаты и пошли с Мишкой в сад сажать деревья. Физический труд – лучший отдых после умственного напряжения.
   Когда мы выбежали во двор, то увидели Алика. Он всё это время сидел на лавочке и караулил, чтобы мы не сбежали. Вот чудак! Узнав, что мы добровольно идём работать в сад, он вытаращил глаза и побежал следом за нами, щёлкая на ходу фотоаппаратом. В саду нам сажать ничего не пришлось – все деревья были посажены. Тогда мы стали их поливать, а Алик опять всё время таращил на нас глаза и щёлкал фотоаппаратом. Потом мы вернулись опять ко мне домой и занимались до тех пор, пока и Мишка и Костя не устали окончательно.
   Когда Яковлев и Малинин разошлись по домам, я всё еще продолжал сидеть над учебниками и заниматься самостоятельно. Самостоятельно я занимался до тех пор, пока не заснул за столом. Как я очутился в постели, я не помню, наверное, в постель меня перенёс отец. Зато проснулся я на следующее утро сам, и так рано, что все ещё спали. Я с-а-м застелил аккуратно постель, тихо позавтракал, собрал учебники, на цыпочках вышел из дома и побежал в школу. Сегодня я должен был, я был о-б-я-з-а-н прийти с-е-г-о-д-н-я в школу самым п-е-р-в-ы-м!
   Так я и сделал. Я явился в школу тогда, когда все мои одноклассники ещё крепко спали в постелях – и Зинка Фокина, и Миша Яковлев, и Алик Новиков, и Костя Малинин, – ну, этот-то, наверное, спит без задних ног! Один я из всего класса не спал. И не только не спал, а уже был в школе часа за два до начала занятий. Так рано, вероятно, ещё ни один ученик в жизни не приходил в школу. Каково же было моё удивление, когда я увидел, что по противоположной дорожке к школьному крыльцу за кустами сирени тоже крадётся чья-то фигура. Я остановился. Фигура тоже остановилась. Я сделал три шага к школе, и фигура тоже сделала три шага. Я стал подкрадываться к входной лестнице, и фигура стала подкрадываться. Я высунулся из-за куста, фигура тоже высунула свою физиономию. Мы долго молча смотрели друг на друга, наконец мне надоело молчать.
   – Малинин! – сказал я.
   – Ну?
   – Ты чего это так рано заявился в школу?
   – А ты?
   – Я т-а-к п-р-о-с-т-о… А ты?
   – И я т-а-к п-р-о-с-т-о…
   – Понятно ! – сказали мы вместе.
   Тихо, стараясь не шуметь, мы с Костей поднялись одновременно по каменной лестнице и приникли лицами к холодному и мокрому от росы дверному стеклу и стали молча ждать, когда нас пустят в н-а-ш-у ш-к-о-л-у.
   Мы стояли молча, не глядя друг на друга, стояли и просто ждали, даже не подозревая, что ровно через два часа начнутся такие удивительные события, события, которые потрясут не только весь наш класс, но и всю школу…
   Во-первых. Ровно через два часа и десять минут меня вызовет к доске Нина Николаевна, и я буду ей рассказывать всё, что я знаю о жизни бабочек. И Нина Николаевна мне скажет: «Юра Баранкин! Жизнь бабочек ты знаешь очень хорошо. Садись! Молодец! Когда ты отвечал, мне даже показалось, что у тебя за спиной выросли крылья!..» После этих слов весь класс так и покатится от смеха, и только мы с Ко-стей не улыбнёмся и будем сидеть за партой серьёз-ные-пресерьёзные.
   Во-вторых. Через два дня мы с Малининым Костей исправим по геометрии двойки на четвёрки.
   В-третьих. Через три дня Зинка Фокина заявит во всеуслышание, что будто бы мы с Костей, по её мнению, заболели какой-то загадочной болезнью и что это у нас, вероятно, скоро пройдёт.
   В-четвёртых. Ещё через несколько дней Зинка Фокина вдруг почему-то перестанет при каждом удобном случае говорить мне: «Баранкин, будь человеком!»
   В-пятых. Дней через пятнадцать мой отец будет, как всегда, проверять мой дневник, и первый раз за всю жизнь он при этом ничего мне не скажет и только удивлённо пожмёт плечами и молча переглянется с мамой.
   В-шестых. Ровно через месяц директор нашей школы Василий Васильевич Туркин…
   Впрочем, об этом, пожалуй, говорить ещё рано, ведь это случится через месяц, а сейчас ещё прошло только десять минут, всего десять минут, как мы стоим с Костей на школьном крыльце, просто стоим и ждём, когда же наконец-то откроется дверь и нас пустят в школу, в н-а-ш-у ш-к-о-л-у.