Эта загадочная посудина, бывшая утром под американским флагом, а вечером под английским, с парусами, улавливающими ветер в штиль, исчезла на— всегда. Без всякого сомнения, то был корабль-призрак. Так по крайней мере считали моряки.
   Крейсирование «Эссекса» в Тихом океане во время войны 1812 года вошло в историю флота Соединенных Штатов как необычайное и волнующее плавание. «Эссексу» удалось захватить многие приблудные вражеские суда, посетить отдаленнейшие моря и земли, пришлось томиться в притягательной близости Очарованного архипелага и, наконец, в безнадежном бою уступить двум английским фрегатам в бухте Вальпараисо. «Эссекс» по праву заслуживает упоминания наравне с кораблями пиратов. Имя его тесно связано с Энкантадас. Он долгое время крейсировал среди этих островов, команда его охотилась на черепах и проводила здесь исследования.
   Остается только добавить, что мы имеем пока три свидетельских показания относительно Очарованных островов, заслуживающих упоминания: пирата Коули (1684), Колнетта — исследователя и китобоя (1793), Портера — капитана военного флота (1813). Другие свидетельства, находящиеся в нашем распоряжении, представляют собой бледные, бесполезные ссылки, оставленные случайными путешественниками и компиляторами.


НАБРОСОК ШЕСТОЙ. Остров Баррингтон и пираты



   Покорность низкую презренью предадим;

   Сыны земли, которой нет предела,

   Наследие отцов поделим смело.

   Для каждого — гони достойный куш,

   Владенье скаредов сиятельных разрушь,

   Тех, что сокровища в своих руках зажали!

   Мы — лорды мира, наш удел — свобода,

   Никто нам не указ под небосводом!

   Как смело мы зажили, как весело и бесстрашно, как близко от первопрестольного наследия, как далеко от мелочных забот!



   Около двух столетий тому назад остров Баррингтон был убежищем известной ветви пиратов — выходцев из Вест-Индии, которые после изгнания из вод Кубы ушли за Дарьенский перешеек, грабили Тихоокеанское побережье испанских колоний и регулярно, с аккуратностью современной почтовой службы, подстерегали королевские корабли с казной, курсировавшие между Манилой и Акапулько. После тягот разбойного ремесла они приходили сюда, чтобы помолиться богу, вдоволь повеселиться, извлечь для дележа из захваченных бочонков пиастры и дублоны и измерить азиатские шелка толедскими клинками, отлично сходившими за аршин.
   В то время трудно было сыскать место, более годное для того, чтобы служить одновременно удобным пристанищем и надежным тайником. Острова, которые могли отогнать любого заблудившегося мореплавателя одним только своим негостеприимным видом и которые окружены со всех сторон необозримым, молчаливым и безлюдным морем, тем не менее находились всего в нескольких сутках перехода под парусом от цветущих стран. Страны эти были их жертвами, а морские разбойники обрели на Энкантадас безмятежное спокойствие, которого, увы, совершенно лишились все цивилизованные гавани Тихого океана. Если этим мародерам океанских просторов случалось выбиться из сил в единоборстве со стихией или получить иногда основательную трепку от рук мстительных и жестоких врагов, они с трудом ускользали с богатой добычей от быстрой погони, безбоязненно входили сюда и вольготно располагались на этих берегах. Острова сулили не только тишину, спокойствие и полную чашу удовольствий, но и отлично подходили для других дел.
   Остров Баррингтон во многих отношениях исключительно удобен для килевания, ремонта судов и прочих морских работ, а также для пополнения запасов провианта. Он предлагает не только удобную якорную стоянку с хорошей глубиной под килем и надежно защищенную от ветров высокой громадой Албемарля, но и является самым плодородным изо всех островов архипелага. Он изобилует черепахами — прекрасным продовольствием, деревьями — превосходным топливом и высокой травой, пригодной для изготовления постельных принадлежностей. Кроме того, здесь есть небольшие естественные пастбища, а ландшафт, местами, приятен для глаза. Действительно, хотя географически Баррингтон и принадлежит к Очарованным островам, он настолько своеобразен, что едва ли можно признать между ним и соседями какое-либо родство.
   «Однажды я высадился на его западном берегу, — пишет сентиментальный путешественник прежних дней, — в том месте, где он обращен к черным контрфорсам Албемарля. Я прошелся под кронами деревьев — не очень высоких и не похожих ни на пальмы, ни на апельсиновые либо персиковые деревья; однако после морского плавания гулять под ними было приятно, хотя они не могли предложить никаких плодов. И здесь, на тихих прогалинах и на вершинах тенистых склонов, откуда открывались приятные перспективы, я увидел такое, о чем и подумать было невозможно. Я увидел настоящие ложа, на которых могли восседать только брамины либо президенты общества умиротворения. Благородные, древние останки сооружений, бывших когда-то симметрично расположенными скамьями из дерна и камня. Они несли следы больших затрат человеческого труда и времени. Несомненно, эти скамьи были устроены пиратами. Одна из них походила на длинный диван со спинкой и подлокотниками. Возможно, именно на такое ложе любил опускаться когда-то поэт Грэй с томиком Crebillon в руке».
   «Хотя пираты месяцами смолили здесь корпуса кораблей и пользовались островом как складом запасного рангоута и бочонков, маловероятно, чтобы они когда-нибудь возводили жилища. Едва ли они задерживались на острове дольше, чем их суда, и поэтому, скорее всего, спали на борту. Я говорю об этом, потому что ловлю себя на мысли о единственно возможных мотивах создания таких романтических мест отдыха. Их создание могло быть продиктовано только непогрешимым миролюбием и стремлением слиться воедино с природой. Правда и то, что пираты творили самые гнусные преступления, верно, что некоторые из них были обыкновенными головорезами, однако в их толпе появились Дампир, Вафер, Коули и подобные им. В упрек этим скитальцам можно поставить только их собственные отчаянные судьбы. Мы говорим о тех, кого из христианского мира вытеснили преследования, несчастья, тайные и неотмщенные обиды, которые вынудили их искать забвения в меланхолическом уединении или в преступном морском разбое. Во всяком случае, пока на Баррингтоне сохранятся эти руины, останутся незыблемыми единственные в своем роде монументальные свидетельства факта, что далеко не все пираты были закоснелыми чудовищами».
   «Однако, скитаясь по острову, я очень скоро наткнулся на следы вещей, имевших прямое отношение к диким деяниям, справедливо приписываемым пиратам. Подбери я обрывки истлевшей парусины или ржавые обручи, я имел бы право подумать о корабельном плотнике или бондаре. Я же нашел старые тесаки и кинжалы, ставшие ржавым железом, которым в свое время доводилось щекотать испанцев меж ребер. Эти следы оставили убийцы и грабители. Бражники тоже позаботились о том, чтобы напомнить о себе потомкам. Там и сям по всему пляжу вперемешку с раковинами валялись осколки кувшинов, точно таких же, какие и по сей день употребляются на испанском побережье для винаиписко».
   «С обломком ржавого кинжала в одной руке, с осколком винного кувшина в другой я присел на разрушенную зеленую скамью, о которой уже говорил, и снова погрузился в раздумье — возможно ли, чтобы эти люди, грабя и убивая сегодня, предаваясь оргиям на следующий день, на третий вдруг приходили в себя и превращались в строителей таких сидений, в философов, мыслителей и поэтов, воспевающих природу? В конце концов не так уж невероятно. Вспомните, сколь непостоянен человек; и я, как это ни странно, склонен придерживаться снисходительной точки зрения, а именно — среди этих авантюристов встречались все же благородные, отзывчивые души, способные на проявление истинного миролюбия и добродетели».


НАБРОСОК СЕДЬМОЙ. Остров Чарльза и «собачий король»



   Раздался тут истошный крик,

   Злодеев тысячи, пред ним затеяв свалку,

   Спешат со скал, в пещерах щерят лик —

   Ублюдки, дрань и рвань, кого прибить не жалко.

   Все смертию грозят. Кто тыкал грубой палкой,

   Кто потрясал копьем, кто ржавый нож держал,

   И приближались угрожающе вразвалку.

   Мы не хотим трудиться и работать,

   Пусть подлые вассалы платят подать,

   Копаются в грязи и гнут свой горб за хлеб,

   Коль нет мозгов — не жди иных судеб.



   К юго-западу от Баррингтона расположен остров Чарльза. С ним связана история, которую мне довольно давно рассказал судовой приятель, хорошо осведомленный о подробностях заморской жизни.
   Во время успешного выступления испанских провинций против своей матери Испании на стороне Перу сражался некий авантюрист, креол по происхождению, выходец с острова Куба. Благодаря личной храбрости и некоторому везению он добился довольно высокого чина в патриотической армии. По окончании войны в Перу многие отважные джентльмены оказались достаточно свободными и независимыми, но, как говорится, без гроша в кармане. Другими словами, государство не располагало необходимыми средствами для того, чтобы расплатиться с войсками. Наш креол, чье имя я успел позабыть, вызвался получить свое вознаграждение в виде надела земли. Посему было сказано, что он волен сделать выбор на Энкантадас, которые тогда, как, впрочем, и в наши дни, относились к Перу.
   Без лишних слов старый солдат садится на корабль, объезжает все острова, возвращается в Кальяо и заявляет, что согласен на остров Чарльза. Мало того, он просит, чтобы в контракт на право владения было включено условие, по которому остров отныне не только становится его неоспоримой собственностью, но и навсегда отделяется от Перу, как само Перу от Испании. Короче говоря, этот авантюрист фактически производит себя в ранг Верховного правителя острова, стоящего на одном уровне с кровными, державными принцами нашей планеты note 3. Затем он издает прокламацию, приглашающую всех желающих стать подданными его еще необитаемого королевства. Откликнулось около восьмидесяти душ-мужчин и женщин. Снабженные своим предводителем всем необходимым снаряжением и орудиями труда, прихватив несколько голов крупного рогатого скота и коз, они отправились морем, чтобы заселить обещанную землю. Последним на борт корабля перед самым отплытием прибыл креол в сопровождении, как ни странно говорить об этом, вымуштрованного кавалерийского эскадрона — своры огромных псов весьма зловещего вида. Последние, как было всеми замечено, отказали иммигрантам в каком-либо общении во время перехода и жались к ногам своего господина на возвышенной корме корабля наподобие аристократической свиты, бросая презрительные взгляды на толпу, недостойную внимания и теснившуюся под ними (точно так гарнизонные солдаты с высоты крепостного вала разглядывают посрамленных граждан завоеванного города, которых отныне они поставлены держать в повиновении).
   Остров Чарльза не только напоминает остров Баррингтон, будучи пригодным для заселения более чем остальные острова архипелага, но и вдвое превосходит его по площади. Он имеет длину по окружности около сорока — пятидесяти миль.
   Благополучно высадившись на берег, компания приступила к строительству столичного города под руководством своего хозяина и покровителя. Они добились значительных успехов по части возведения стен и выкладки полов из туфа, которые обильно присыпали золой. На холмах, менее лысых, чем остальные, они начали пасти скот; и козлы, предприимчивые от природы, занялись обследованием самых заброшенных уголков острова в поисках скудного пропитания, которое составляла высокая местная трава. В то же время обилие рыбы и черепах удовлетворяло нужду в продовольствии самих иммигрантов.
   Беспорядки, в общем-то происходящие во всех вновь осваиваемых областях, в данном случае возникали из-за исключительного своенравия некоторых пилигримов. В конце концов его величество был вынужден ввести военное положение, заняться охотой на своих мятежных подданных и пристрелить некоторых из них собственной рукой, потому что те посмели тайно удалиться на поселение в глубь острова, откуда крадучись выходили по ночам, чтобы по-воровски, на цыпочках бродить до утра под стенами туфового дворца. Следует заметить, что до принятия таких крутых мер среди мужской части населения были тщательно отобраны люди, составившие пешую гвардию, которая, однако, находилась в подчинении собачьих кавалергардов. Можно себе представить состояние внутриполитических дел этой несчастной страны, если принять во внимание, что всякий, кто не попал в число гвардейцев, рассматривался как самый злоумышленный заговорщик и низкий предатель. Вскоре, по молчаливому согласию сторон, смертная казнь была все же упразднена благодаря своевременному осмыслению того обстоятельства, при котором король Нимрод остался бы почти без дичи либо вовсе ее лишился, позволь он охотничьим приемам отправления правосудия свободно распространиться среди подданных. В результате людская часть телохранителей была распущена и приставлена к работе по обработке земли и выращиванию картофеля, от регулярной же армии сохранился только собачий полк. Псы, как мне рассказали, обладали удивительно злобным нравом, но, пройдя в прошлом суровую школу, верно служили своему хозяину. Теперь наш креол прохаживался по стране вооруженный до зубов и в окружении янычар, ужасающий лай которых заменял солдатские штыки, применяемые для пресечения всяких попыток поднять мятеж или восстание.
   Однако его величество начала сильно беспокоить численность населения, сократившаяся в результате всего происшедшего и невосполняемая за счет добровольных матримониальных наборов. Но так или иначе население должно увеличиваться. Время от времени иностранные китобои заходили на остров Чарльза, чтобы пополнить запасы продовольствия и пресной воды и, кстати, полюбоваться бесхитростными пейзажами. Его величество не преминул обложить капитанов портовыми сборами, что немало способствовало росту его благосостояния. Теперь же в голове креола зрели еще и другие планы. Владея искусством коварства, он изредка обхаживал некоторых гостей, увещевая их дезертировать со своих судов, чтобы затем встать под его знамена. Обнаружив пропажу, капитаны умоляли разрешить поиски, на что его величество, хорошенько припрятав беглецов, охотно соглашался. В результате правонарушители, естественно, никогда не отыскивались, и корабли уходили в море без них.
   Таким образом, благодаря двуличной политике этого ловкого монарха некоторые иностранные державы недосчитались подданных, зато число его людей значительно возросло. Он особенно холил и лелеял этих ренегатов-иностранцев. Но, увы, сколь тщетны попытки честолюбивых принцев осуществить далеко идущие планы и сколь непрочен кичливый ореол славы! Будто преторианцы чужеземного происхождения, необдуманно внедренные в римское государство и тем более необдуманно сделанные фаворитами императора, который вскоре был ими же оскорблен и сброшен с престола, эти матросы, ставшие вне закона, с помощью бывших гвардейцев и остального населения подняли буйный мятеж и отказались повиноваться своему господину. Он выступил против них со всеми псами одновременно. Тут же, на пляже, разыгралась смертельная битва. Она продолжалась около трех часов — собаки сражались с завидной храбростью, а моряки не уступали им в решимости добиться победы. На поле боя остались лежать мертвыми трое матросов и тринадцать псов, а сам король обратился в бегство с остатками собачьего полка. Враг преследовал их по пятам, забрасывая камнями, пока не загнал в непролазную чащу посреди острова. Прекратив погоню, победители вернулись в деревню на берег моря, проломили днища у бочек со спиртным и провозгласили республику. Павшие в бою были преданы земле со всеми подобающими воинскими почестями, а дохлые псы с позором полетели в море. В конце концов под воздействием суровых обстоятельств беглый король спустился с холмов и предложил начать мирные переговоры. Мятежники отказали ему во всем, кроме сдачи на условиях безоговорочной капитуляции. Соответственно следующее же судно, навестившее остров, унесло развенчанную королевскую особу в Перу.
   История властителя с острова Чарльза наглядно показывает, насколько трудно колонизировать голые острова с такими беспринципными пилигримами.
   Ссыльный же монарх, задумчиво погруженный теперь в занятия сельским хозяйством на территории Перу, чье правительство предоставило ему безопасное политическое убежище, еще долгое время следил за каждым прибывшим с Энкантадас, надеясь услышать вести о падении республики и мольбы населения о возвращении законного правителя. Он не сомневался, что этот несчастный эксперимент с республикой должен скоро лопнуть. Но не тут-то было — инсургенты избрали такой тип демократии, который не походил ни на греческий, ни на римский, ни на американский. В сущности то была вовсе не демократия, а постоянно действующая бунтократия, которая процветала, избрав своим единственным законом беззаконие. Вскоре ряды бунтовщиков просто раздулись от притока всякого рода мерзавцев, бежавших теперь с любого корабля, прибывающего на остров, тем более что дезертирам предлагались всевозможные завлекательные приманки. Остров Чарльза был объявлен политическим убежищем для угнетенных всех флотов мира. Каждый удравший матрос превозносился до небес как страдалец за дело свободы и немедленно принимался в число оборванных граждан этой вселенской нации. Напрасно капитаны пытались вернуть скрывающихся моряков. За каждого из них новые соотечественники были только рады навешать любое количество фонарей под глазом кому угодно. Следует отметить, что при всей малочисленности местной артиллерии с их крепкими кулаками нельзя было не считаться. Наконец, дела зашли настолько далеко, что ни одно судно, мало-мальски знакомое с обычаями этой страны, не осмеливалось приближаться к ее пределам, какой бы сильной ни была нужда в провианте. Остров сделался анафемой, морской Альзатией, неприступным убежищем всевозможных сорвиголов, которые во имя свободы творили все, что им только заблагорассудится. Их количество постоянно колебалось. Моряки, дезертировавшие на другие острова или удравшие с судов на шлюпках, толпами правили к острову Чарльза, словно к родному дому; одновременно толпы других, кому надоела островная жизнь, время от времени переправлялись на соседние острова и там, прикинувшись перед неискушенными капитанами жертвами кораблекрушения, частенько умудрялись наняться на суда, отходящие на континент, не отказываясь по прибытии туда от небольшой суммы, предлагаемой им из сострадания.
   Однажды теплой ночью, во время моего первого плавания на острова, когда наше судно лежало на своем курсе, окруженное томной тишиной, на баке кто-то закричал: «Вижу огонь!» Мы начали всматриваться в темноту и увидели примерно по траверзу маяк, горящий на каком-то смутно очерченном берегу. Наш третий помощник, мало знакомый с этими краями, подошел к капитану и сказал: «Должно быть, это потерпевшие кораблекрушение, сэр. Позвольте сходить за ними на шлюпке».
   Капитан мрачно рассмеялся, погрозил кулаком в сторону маяка, крепко выругался и произнес: «Ну нет, дорогие мои. Будь проклята эта ночь, но вам не удастся сманить мою шлюпку. Неплохо придумали, мошенники, но, впрочем, благодарю за предупреждение. Ваш остров, как опасная мель, вполне заслуживает сигнала. Ни один человек, повидавший виды, не станет совать нос в ваши дела и постарается держаться подальше. Это остров Чарльза! Вызовите людей на брасы, господин помощник, и приведите огонь на корму».


НАБРОСОК ВОСЬМОЙ. Остров Норфолк и вдова чоло


   И вот увидели сидящей на песке
   У края вод пристойную девицу.
   Она металась в горе и тоске,
   Звала людей на помощь торопиться.
   И воплям жалобным, казалось, не излиться
   Очи ноченьки чернее,
   Шея всех снегов белее,
   Щеки зореньки алее,
   Нет студенее постели.
   Умер милый —
   Над могилой Кактус-дерево растет.
   Тоска твой образ воссоздаст,
   Слезою должною помянет.
   И Смерть не разлучает нас,
   И Скорбь скорбеть не перестанет.
   Далеко на северо-восток от острова Чарльза, словно отколовшийся от остального архипелага, лежит остров Норфолк. Каким бы малоинтересным ни казался юн путешественникам, в моем сочувственном воображении этот одинокий остров уподобился святому месту благодаря тяжким испытаниям, которым подверглась на его берегах человеческая природа.
   Это случилось во время моего первого визита на Энкантадас. Мы провели на суше два дня, охотясь на черепах, и, поскольку не располагали большим временем для продолжения этого занятия, на третьи сутки, в полдень, приступили к постановке парусов. Мы были готовы вот-вот тронуться в путь-якорь, оторванный от грунта, еще не вышел из воды и плавно раскачивался на канате где-то глубоко внизу, а наше добротное судно, накренившись, начало медленно поворачиваться, приводя остров на корму. В этот момент матрос, работавший со мной в паре на шпиле, внезапно остановился и обратил наше внимание на какой-то движущийся предмет на берегу, мелькавший не у кромки воды, а несколько далее, на возвышенности в глубине острова. Чтобы лучше уяснить смысл этого повествования, следует рассказать, каким образом такое крохотное пятнышко, никем более не замеченное, все же привлекло внимание моего товарища. Дело в том, что, пока остальные матросы, и я в том числе, занятые подъемом якоря, упирались в вымбовки, этот приятель, находившийся в необычайно возбужденном состоянии, словно подстегнутый, вдруг вскочил на макушку шпиля, который с каждым оборотом преломлял напряжение наших мускулов в вертикально действующую подъемную силу, и застыл там в каком-то восторженном порыве, впившись глазами в медленно отступающий берег. Оказавшись таким образом вознесенным над нами, он поэтому и разглядел этот предмет, совершенно недосягаемый для нашего зрения. Возвышение точки наблюдения моего приятеля явилось следствием возвышенного состояния души, по правде говоря находившейся под сильным влиянием перуанского писко из бочонка, тайно предоставленного в его распоряжение нашим стюартом-мулатом в награду за некую услугу. Конечно, писко творит гораздо больше зла в этом мире, но тем не менее в данном случае оно оказалось тем средством, пускай даже косвенным, с помощью которого человеческая жизнь была спасена от ужасной судьбы. Имея это в виду, не следует ли, на всякий случай, отметить, что иногда писко способно принести и добро?
   Взглянув в указанном направлении, я увидел что-то белое на отдаленной скале, примерно в полумиле от берега.
   «Это птица, птица с белыми крыльями, а может… нет, это… это платок!»
   «Точно, платок!» — эхом откликнулся приятель и своим громким возгласом довел этот факт до слуха капитана.
   Теперь уже быстро, словно на учении по приготовлению орудия к бою, на высокий ют из каюты была вынесена длинная подзорная труба и просунута сквозь такелаж бизань-мачты. В трубе ясно обозначилась человеческая фигура, неистово машущая платком в нашу сторону.
   Капитан был неплохой человек и легок на подъем. Бросив трубу, он живо обернулся, сделал несколько быстрых шагов вперед и скомандовал снова отдать якорь, а затем приготовить и спустить шлюпку.
   В течение получаса шлюпка обернулась туда и обратно. На ней отправилось шесть человек, а вернулось семеро, и седьмой была женщина.
   Дело тут вовсе не в писательской беспомощности, но я сожалел, что не владею техникой рисования пастелью, потому что женщина являла самое трогательное зрелище и только пастель своими мягкими, меланхолическими линиями смогла бы передать трагический образ смуглолицей чоло.
   Она рассказала всю историю на странном наречии, но тем не менее была немедленно понята, потому что капитан, давно уже занимавшийся коммерческими сделками на чилийском побережье, прекрасно изъяснялся по-испански.
   Хунилла была чолой, то есть полукровной индейской женщиной из Пайяты в Перу. Три года тому назад вместе со своим молодым мужем Фелиппом, с которым только обвенчалась и в чьих жилах текла чистая кастильская кровь, а также с единственным братом-индейцем Трухильо она села на французское китобойное судно, отправлявшееся под командованием жизнерадостного капитана в какой-то отдаленный район промысла. Судно должно было пройти совсем близко от Энкантадас. Маленькая экспедиция ставила себе целью заняться там выгонкой черепахового масла — жидкости настолько чистой и обладающей таким тонким привкусом, что высоко ценится повсюду, где только известна, особенно вдоль всей восточной части Тихоокеанского побережья. Хунилла и ее спутники благополучно высадились в избранном месте со всеми пожитками: платяным сундуком, инструментами, кухонной утварью, примитивным аппаратом для топления масла, несколькими бочонками сухарей и прочим имуществом, включая двух любимых собак, которых чоло просто обожают. Француз же, согласно контракту, подписанному перед отплытием, обязался подобрать их на обратном пути по возвращении из четырехмесячного плавания в западных водах — этот отрезок времени рассматривался нашими искателями приключений как более чем достаточный для осуществления своих намерений.