* * *
   Планируя битву с греками, Филипп предполагал, что первый натиск врага будет и самым страшным. Он не сомневался в том, что его ветераны выдержат вражескую атаку, но переживал за сына, который остался один на один с грозной фиванской фалангой. Сражение царь не начинал, изначально отдавая инициативу неприятелю, чтобы враг, двинувшись вперед, смешал свои боевые порядки. Желая спровоцировать афинян, Филипп дал команду на отступление, и правый фланг македонской армии начал медленно пятиться назад. Сариссофоры отходили медленно, сомкнутым строем, старались не расстроить ряды и не разорвать фронт – это был очень сложный маневр, выполнить который могла только дисциплинированная и хорошо обученная армия. И царь не ошибся в своих предположениях – строй афинян пришел в движение, заколебался и двинулся вперед. Чем ближе они подходили к македонской линии, тем сильнее увеличивали шаг, а приблизившись на расстояние броска копья, издали боевой клич и перешли на бег. Когда афиняне приблизились совсем близко, над македонским строем пропела труба и фаланга остановилась: сариссофоры теснее сдвинули щиты и целый лес пик опустился навстречу врагу. Афинские ряды ударились о македонский строй и битва при Херонее началась. Между тем грамотный и аккуратно проведенный отход достиг своей цели – македонская армия сохранила единую линию фронта, а афиняне, вырвавшись вперед, свою линию разорвали, между ними и фиванцами появилась брешь. Это заметил Александр и дал сигнал к атаке – македонское левое крыло пошло в наступление. Сам царевич, в рогатом шлеме, верхом на Буцефале, занял место впереди клина тяжелой конницы и, взмахнув копьем, повел своих всадников в атаку.
   Навстречу македонской кавалерии двинулся «Свя-щен-ный отряд» – закрывшись большими щитами, фиванцы шли плотными рядами, их тяжелые копья были нацелены в грудь вражеским лошадям. Элитные воины, не дрогнув, приняли на щиты и копья царских всадников, раненые и убитые кони падали перед строем на землю, македонцы перелетали через головы своих лошадей и катились под ноги вражеским гоплитам. Сбитых на землю врагов фиванцы пронзали копьями, рубили сплеча кописами, били окованными железом краями щитов. Стремительная конная атака не сумела с ходу прорвать боевой строй отряда, командиру фиванцев Феагену удалось вновь сплотить ряды, и битва перешла врукопашную. Вот здесь Александр действительно проявил все свое мужество – дрогни он, и вся атака захлебнется, всадники развернули бы коней и помчались назад. Но царевич отбросил в сторону сломанное копье и, рванув из ножен махайру, врубился во вражеский строй, а за ним в фиванские ряды вломились его телохранители, за которыми шел остальной клин. В это время со страшным грохотом столкнулись фиванская и македонская фаланги, и рукопашная пошла по всему фронту.
   А Александр наращивал кавалерийскую атаку, македонский клин упорно прорывался сквозь строй отряда, стремясь выйти во фланг и тыл фиванской фаланге. Но «Священный отряд» стоял насмерть! Копьями они сбрасывали македонских всадников на землю, страшными ударами кописов рубили и подсекали ноги лошадям, и те валились в пыль, увлекая за собой лихих наездников. Принимая на щиты удары македонских пик и мечей, уцелевшие фиванцы сдерживали бешеный натиск царской кавалерии, умирали, но не покидали своей позиции. Сейчас они сражались не за Фивы, и даже не за Афины – они сражались и погибали за всю Элладу, последние герои свободной Греции. Их командир Феаген был убит, но никто не побежал – сдвигая изрубленные щиты, они вновь смыкали разорванные ряды и продолжали неравный бой. И лишь когда последний воин «Священного отряда» рухнул на истоптанную копытами и залитую кровью землю, македонская конная лавина обошла фиванских гоплитов и ринулась с фланга и тыла на их ряды. Царская тяжелая пехота вклинилась в брешь между афинской и фиванской фалангой, и единый строй армии союзников был прорван. Фиванские воины рубились отчаянно, однако атакованные со всех сторон дрогнули и начали отступать; македонский натиск все усиливался и в конце концов эллины обратились в бегство.
   Видя полный успех на левом фланге, Филипп дал приказ идти в атаку и своим войскам, его ветераны стеной пошли на врага, поражая афинян сариссами. Насколько стремительным было афинское наступление, настолько же стремительным оказалось и бегство – бросая оружие и снаряжение, эллины побежали, преследуемые торжествующими победителями. Разгром был полный, афинян было убито более 1000 человек и 2000 взято в плен.
* * *
   По поводу потерь фиванцев Диодор ограничился замечанием, что «кроме того, многие из беотийцев были убиты, а немало взято в плен». Ликующий победитель объезжал поле битвы, остановился он и там, где сражался и погиб «Священный отряд». «Существует рассказ, что вплоть до битвы при Херонее он (отряд) оставался непобедимым; когда же после битвы Филипп, осматривая трупы, оказался на том месте, где в полном вооружении, грудью встретив удары македонских копий, лежали все триста мужей, и на его вопрос ему ответили, что это отряд любовников и возлюбленных, он заплакал и промолвил: «Да погибнут злою смертью подозревающие их в том, что они были виновниками или соучастниками чего бы то ни было позорного» (Плутарх). С побежденными врагами Филипп обошелся по-разному: «Афинянам, которые выказали особую враждебность по отношению к нему, он без выкупа возвратил пленных, передал тела убитых для погребения и даже предложил им собрать все останки и положить их в гробницы предков» (Юстин). И здесь дело не в том, что царь испытывал к ним жалость – скорее всего он просто по-прежнему восхищался их великим городом и считал его самым славным в Элладе и украшением Ойкумены. И что характерно, демонстрируя к ним свое дружелюбие, он отправил в Афины для заключения мира Александра и своего полководца Антипатра.
   А вот с фиванцами царь обошелся жестоко: «С фивян Филипп, напротив, взял выкуп не только за пленных, но даже за право похоронить павших. Самым видным гражданам он велел отрубить головы, других он отправил в изгнание, а имущество всех их забрал себе. Тех, которые были изгнаны несправедливо, он вернул в отечество» (Юстин). Очевидно, царь так и не смог им простить того, что они без всякого повода с его стороны вступили в войну с Македонией. А после этого Филипп занялся наведением порядка в Греции – для начала он велел себя именовать эллинам не царем, а гегемоном и вообще вел себя по отношению к Элладе крайне осторожно. «Он показывал всем свою добродетельность в частной и общественной жизни и представлял городам привилегии, с которыми он хотел бы обсудить вопросы, представляющие взаимный интерес» (Диодор). Филипп ведет себя очень грамотно, царь старается, чтобы греки забыли, что он их враг, теперь он представляет себя их верным союзником и выдвигает идею, которая, по его мнению, могла бы сплотить вокруг него греков. «Он распространил известие, что он хотел бы вести войну с персами на стороне греков с целью наказания за осквернение храмов, и этим обеспечил для себя преданную поддержку греков» (Диодор). «Война возмездия» – что может быть привлекательнее для страны, которая только что потерпела поражение в войне и теперь в союзе с победителем может сполна рассчитаться с другим врагом! На общегреческом съезде в Коринфе Филипп говорил с посланцами эллинских городов о войне с державой Ахеменидов и в итоге получил что хотел – его выбрали полномочным стратегом Греции. Все эллинские государства, кроме спартанцев, решили принять участие в «Войне возмездия» и поход на Восток стал лишь вопросом времени, началась усиленная его подготовка. К этому моменту Филипп, величайший политический деятель своего времени и крупнейший полководец эпохи, стал личностью поистине легендарной:«Он известен как тот, кто опирался на скудные средства в своих притязаниях на престол, но завоевал для себя величайшую державу в греческом мире, в то время как укрепление его позиций происходило не столько из-за его доблести на войне, сколько от его ловкости и радушия в дипломатии. Филипп сам, как говорят, испытывал гордость за свою стратегическую хватку и свои дипломатические успехи, чем своею отвагою в реальной битве. Каждый солдат его армии получал долю в успехе, которым была победа в поле, но только он один получал выгоды от побед, одержанных путем переговоров» (Диодор).
   А что касается Александра, то он получил то, к чему стремился, – общегреческую славу как победитель фиванцев, любовь армии за мужество в бою и уважение отца. Ему даже удалось побывать в Афинах и увидеть то, о чем рассказывал ему Аристотель. Величайший город Эллады, славный не только своей историей, но красотой, вне всякого сомнения, произвел на наследника македонского трона неизгладимое впечатление.
   А в XIX веке был найден лев, установленный над могилой «Священного отряда» у Херонеи, и по приказу турецкого султана его должны были вывезти в Стамбул. Но не успели – в Греции вспыхнула война за независимость, и туркам стало не до культурных ценностей Древней Эллады. Однако опасность подкралась к нему с другой стороны – по приказу командира одного из повстанческих отрядов его разбили на куски, думая, что внутри спрятаны сокровища. Сокровищ, естественно, не нашли, а льва чуть не сгубили – лишь в 1902 г. он был восстановлен греческими археологами. Так и стоит он на своем историческом месте, напоминая о подвиге воинов, павших за свободу и независимость Эллады.

Отец и сын

   Великий греческий историк Полибий цитирует надпись, которая была на саркофаге Филиппа: «Он ценил радости жизни». Вот уж что-что, а радоваться жизни македонский царь умел, причем радовался так, что слава об этом дошла до наших дней. Сказать, что Филипп любил погулять – значит ничего не сказать, оргии правителя Македонии давно стали на Балканах притчей во языцех. Конечно, проводя большую часть жизни в боях и походах, постоянно балансируя на грани жизни и смерти, Филипп изматывал себя страшно, и понятно, что царский организм требовал разрядки – только беда царя была в том, что не знал он чувства меры и не мог вовремя остановиться. И иногда получалось по принципу – праздник каждый день. Ну а где много вина, там, понятно, и другие излишества нехорошие, и в итоге царский двор Македонии пользовался весьма дурной славой. «Если и был кто-нибудь во всей Греции или среди варваров, чей характер отличался бесстыдством, он неизбежно был привлечен ко двору царя Филиппа в Македонии и получил титул «товарища царя». Ибо в обычае Филиппа было славить и продвигать тех, кто прожигал свои жизни в пьянстве и азартных играх… Некоторые из них, будучи мужчинами, даже чисто брили свои тела; и даже бородатые мужи не уклонялись от взаимной скверны. Они брали с собой по два или три раба для похоти, в то же время предавая себя для той же постыдной службы, так что справедливо бы их называть не солдатами, а проститутками». Это отзыв историка Феопомпа, в свое время жившего при дворе Филиппа и лично все наблюдавшего.
   Конечно, нехорошо так сильно злоупотреблять спиртным, особенно когда ты глава великой державы, – о пьяных выходках Филиппа на поле боя после битвы при Херонее была наслышана вся Эллада! Но была у царя еще одна страсть, которая в отличие от пьянства приводила к куда более серьезным последствиям – его необычайное распутство и женолюбие. Складывается такое впечатление, что Филипп не пропускал ни одной юбки, но и это было бы еще ничего, но уж очень ему нравилось жениться. А это, учитывая его статус, было чревато последствиями. И этим, кстати, он будет сильно отличаться от своего сына, который тоже был выпить не дурак, а вот в том, что касалось связей с женщинами, был гораздо воздержаннее, чем его отец. Ритор и грамматик Афиней привел список жен любвеобильного македонского царя: «Филипп всегда брал новую жену на каждой из его войн. В Иллирии он взял Аудату и имел от нее дочь Кинану. Он женился также на Филе, сестре Дерды и Махата. Желая выставить притязания на Фессалию, он прижил детей от фессалийских женщин, одна из них Никесиполида из Фер, которая родила ему Фессалонику, другая была Филинна из Лариссы, от которой он заимел Арридея. Дальше, он приобрел царство молоссов (Эпир), женившись на Олимпиаде, от которой имел Александра и Клеопатру. Когда он подчинял Фракию, там к нему перешел фракийский царь Кофелай, отдавший ему дочь Меду и большое приданое. Женившись на ней, он таким образом привел домой вторую жену после Олимпиады. После всех этих женщин он женился на Клеопатре, в которую влюбился, племяннице Аттала. Клеопатра родила Филиппу дочь Европу». Впечатляющий список, не правда ли? Но подобная ситуация вряд ли могла понравиться Александру, ведь пропорционально царским свадьбам могло увеличиваться и число претендентов на трон. Недаром сохранился его упрек, который он адресовал своему отцу по поводу его побочных детей, на что царь ответил: «Это чтобы ты, видя стольких соискателей царства, был хорош и добр и был обязан властью не мне, а себе самому» (Юстин). Александр совет принял к сведению, и когда пришло время брать власть в свои руки, он действительно был хорош – но не по-доброму.
   А теперь давайте посмотрим на ситуацию глазами царевича: то, что царь-батюшка, бывало, в запой уходил и пирушки устраивал многодневные, вряд ли его сильно напрягало, ведь герои «Илиады» тоже немало времени за пиршественными столами проводили. Другое дело, что Филипп мог бы вести себя на этих мероприятиях поприличнее и посдержаннее как великий царь великой державы. Скорее всего, воспитанника Аристотеля явно коробили те грубости и пошлости, что творились в пиршественных залах царского дворца, но статус наследника обязывал его присутствовать. Гораздо больше его тревожила отцовская любвеобильность, ведь от этого напрямую зависело число конкурентов на царскую корону. То, что Олимпиада постоянно настраивала сына против Филиппа, сомнению не подлежит, и скорее всего главным аргументом в этом было то, что царь при желании может передать трон любому из своих детей. А вот это было для Александра неприемлемо – он был рожден царем, воспитан как царь и никем другим себя не видел. Надо думать, что когда Филипп приглашал Аристотеля, он отдавал себе отчет в том, что ученый будет воспитывать его наследника как будущего царя, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И Аристотель со своей задачей справился блестяще, Александр воспринимал себя как базилевса, который будет править после отца и никак иначе – а все разговоры о том, кто же все-таки будет наследником, воспринимал очень болезненно. Отсюда и стремление к излишней самостоятельности, а в итоге первый конфликт между ним и Филиппом не заставил себя долго ждать.
   Пиксодар, сатрап Карии и правитель Галикарнасса, в свете предстоящего похода Филиппа на Персию, решил заключить военный союз с Македонией. А чтобы обозначить всю серьезность своих намерений, решил скрепить дело браком своей старшей дочери и царского сына Арридея – в Пеллу был послан его приближенный Аристократ, чтобы обговорить все детали. В принципе, шаг Пиксодора был логичен: он прекрасно понимал, что правитель такой могущественной державы, как Македония, никогда не согласится на брак своего сына и наследника с его дочерью, а потому принял, как ему казалось, вполне разумное решение – сосватать ее за другого, пусть даже и слабоумного, но тоже царского сына. В принципе, такое решение устраивало всех – и Пиксодора, и Филиппа, но, как оказалось, оно не устраивало человека, к которому не имело вообще никакого отношения – Александра. Даже, можно сказать, не его, а его окружение и, само собой, ненаглядную матушку. «Опять пошли разговоры; и друзья, и мать Александра стали клеветать на его отца, утверждая, будто Филипп блестящей женитьбой и сильными связями хочет обеспечить Арридею царскую власть» (Плутарх). Разговоры, по сути своей, дурацкие и не имеющие под собой ни малейшего основания – такой великий политик и реалист, как Филипп, никогда бы не передал трон Македонии психически нездоровому человеку. Он прекрасно осознавал, чем подобное самодурство может закончиться для страны, и никогда бы такое решение не принял. То, что мать повела подобные разговоры, вполне понятно, ни малейшего повода настроить сына против отца она не упускала. А вот поведение друзей, мягко говоря, удивляет, особенно таких здравомыслящих, как Гарпал и Птолемей. Возможно, в другой ситуации Александр на провокацию бы и не поддался, но вопрос престолонаследия был для него больным, и, не разобравшись что к чему, он сгоряча наворотил дел: «послал трагического актера Фессала в Карию, поручив ему убедить Пиксодара отвергнуть незаконнорожденного и к тому же слабоумного Арридея, а вместо этого породниться с Александром. Этот план понравился Пиксодару гораздо больше первоначального» (Плутарх). То, что план понравился Пиксодару, понятно: одно дело – дурачок без права на трон, а другое – законный наследник, но сатрапу, наверное, и в голову не могло прийти, что царевич занялся самодеятельностью и не согласовал этот вопрос со своим грозным отцом. А вот Филиппу подобное самоуправство явно не понравилось и вывело из душевного равновесия: «Царь горько корил сына и резко бранил его, называя человеком низменным, недостойным своего высокого положения, раз он хочет стать зятем карийца, подвластного царю варваров. Коринфянам же Филипп написал, чтобы они, заковав Фессала в цепи, прислали его в Македонию. Из остальных друзей Александра Филипп изгнал из Македонии Гарпала, Неарха, а также Эригия и Птолемея; впоследствии Александр вернул их и осыпал величайшими почестями». Судя по всему, Александр в этом вопросе так до конца и не разобрался, раз тех, кто его подставил, «осыпал величайшими почестями». А вот Филипп поступил гуманно: вместо того чтобы за подстрекательство – головы с плеч, взял да просто выгнал. Но явно не по доброте душевной, а чтобы не обострять конфликт с сыном. Вроде дело замялось, все утряслось, но тут разразился новый скандал, куда более серьезный, чем предыдущий, – да и последствия были гораздо печальнее.
* * *
   «Однако неприятности в царской семье, вызванные браками и любовными похождениями Филиппа, перешагнули за пределы женской половины его дома и стали влиять на положение дел в государстве; это порождало многочисленные жалобы и жестокие раздоры, которые усугублялись тяжестью нрава ревнивой и скорой на гнев Олимпиады, постоянно восстанавливавшей Александра против отца» (Плутарх). Но самое примечательное, что значительную часть вины за происшедшее в семье несет и сама Миртала – Олимпиада. Когда однажды македонский царь явился исполнить свой супружеский долг и переступил порог спальни, то он был шокирован открывшимся перед ним зрелищем – рядом с женой на простыне лежала громадная змея. Филиппу не было дела ни до поклонения Дионису, ни до культа Кабиров, поскольку его это напрямую не касалось, но он, очевидно, испытал страшное отвращение к тому, что увидел. Осознать, что эти отвратительные ритуалы творятся у тебя дома, да еще в собственной спальне, было очень неприятным открытием. И его реакция на происшедшее была вполне нормальной и предсказуемой – дорогу на женскую половину он забыл. Возможно, ситуацию со временем и удалось бы стабилизировать, но тут вновь Олимпиада сделала глупость – то, что она усиленно распространяла слухи о божественном происхождении своего сына, теперь сыграло против нее. Повсюду утверждая, что Александр – не сын Филиппа, а Зевса, она помимо своей воли заронила в душу царя подозрение в супружеской неверности, ну а ходившая по македонскому двору байка о том, что Филипп лишился глаза, когда наблюдал, как его жена отдается богу, была обидна царю как мужчине. И дело кончилось тем, что его жена стала вызывать у него все большую неприязнь, которая со временем все усиливалась. Ситуация была накалена до предела и тут грянул гром – царь соизволил в очередной раз жениться. Мало того, что Филипп для невесты был староват и годился ей в отцы – поползли слухи, что ребенок от этого брака сможет занять македонский престол в обход Александра. Дело в том, что невеста царя, Клеопатра, была представительницей старой македонской знати, и если бы у царя родился сын, то он был бы чистокровный македонец, а Александр всегда помнил, что он – наполовину молосс. Поэтому враждебность царевича к предстоящей свадьбе понять нетрудно – а мать всячески подогревала его настроения. И в итоге на свадьбе произошел взрыв, все, что долго копилось у всех участников конфликта, вырвалось наружу.
   «Аттал, дядя невесты, опьянев во время пиршества, стал призывать македонян молить богов, чтобы у Филиппа и Клеопатры родился законный наследник престола. Взбешенный этим Александр вскричал: «Так что же, негодяй, я по-твоему незаконнорожденный, что ли?» – и швырнул в Аттала чашу. Филипп бросился на сына, обнажив меч, но, по счастью для обоих, гнев и вино сделали свое дело: царь споткнулся и упал. Александр, издеваясь над отцом, сказал: «Смотрите, люди! Этот человек, который собирается переправиться из Европы в Азию, растянулся, переправляясь от ложа к ложу» (Плутарх). Но дело на этом не закончилось, и пока все не отошли от пьяного угара, Александр, прикинув возможные варианты развития событий, быстренько забрал свою матушку и рванул к ней на родину – в Эпир. Оставив ее под присмотром брата Александра Эпирского, сам он ушел в Иллирию, к царю Плеврату, который являлся врагом Филиппа. За власть Александр собирался драться до конца, даже со своим отцом. А вот царь Македонии оказался действительно в дурацком положении – его сын и наследник, надежда и опора примкнул к его врагам, а это ставило под угрозу весь тщательно подготовленный поход в Азию. Стоит царю уйти с войском – и что помешает Александру объявиться в Македонии, но уже не как наследнику, а как царю? А если с Филиппом что-то случится, то кто примет власть над страной? Детей у царя много, и даже племянник имеется, только о том, как управлять и что делать со страной, они понятие имеют довольно смутное, а этот уже – готовый правитель, спасибо Аристотелю.
   И как ни крути, а Филиппу пришлось идти со своей родней на мировую. «С отцом, который звал его обратно, Александр примирился неохотно и вернулся против своей воли, уступив только просьбам родственников» (Юстин). И возникает вопрос – это каких, собственно, родственников и что за интерес им был мирить Александра с отцом? А этим родственником мог быть только один человек – Александр Эпирский, дядя царевича, и интерес его назывался Клеопатра, дочь Филиппа. Мало того, что царь Эпира был обязан Филиппу троном, он теперь становился еще и его зятем, а это уже несколько другие отношения. Правда, Плутарх приводит несколько иную версию развития событий: «В это время коринфянин Демарат, связанный с царским домом узами гостеприимства и пользовавшийся поэтому правом свободно говорить с царем, приехал к Филиппу. После первых приветствий и обмена любезностями Филипп спросил его, как ладят между собою греки. «Что и говорить, Филипп, кому как не тебе заботиться о Греции, – отвечал Демарат, – тебе, который в свой собственный дом внес распрю и бедыЭти слова заставили Филиппа одуматься, и он послал за Александром, уговорив его, через посредничество Демарата, вернуться домой». Скорее всего обе эти версии имели место быть, так как одна другой не противоречат, а в итоге все царское семейство вновь собралось в Македонии. Филипп затеял грандиозные торжества по случаю свадебной церемонии своей дочери и царя Эпира, а затем планировал выступить в поход против персов. Македонский корпус под командованием Пармениона и Аттала, дяди царицы Клеопатры, уже высадился в Малой Азии и вступил в бой против войск Царя царей. Время поджимало, но Филипп твердо решил сначала провести торжественное мероприятие, которое он планировал превратить в большое политическое шоу, и лишь потом идти на войну. Свадьба состоялась, а вот в поход царь Македонии так и не выступил – боги распорядились иначе.

Жертвоприношение

   «Бык увенчан цветами, и близок тот, кто его заколет» (Диодор) – такое предсказание было дано Филиппу прорицателями накануне его смерти. Естественно, царь истолковал его так, как было выгодно ему, подразумевая под жертвенным быком Персидскую державу, и даже на миг не допуская, что этим быком является он сам. Македонское царство его стараниями находилось на вершине могущества, а он сам на вершине славы и успеха. Филипп достиг всего, к чему стремился, и теперь приступал к осуществлению главного дела своей жизни, как он его понимал: походу на Восток. Приготовления закончены, войско под командованием Аттала и Пармениона ведет боевые действия в Малой Азии, и, как закончится свадьба дочери, он присоединится к ним со всей армией. Он и свадьбу-то затеял, чтобы во время своего отсутствия было кому прикрыть с запада рубежи его державы, здесь надежный родственник мог бы очень помочь. Исходя из свидетельств античных авторов, видно, что свадьба была грандиозной, гости съехались со всей Греции в невиданном количестве, но Филипп не был бы Филиппом, если бы не вложил во все политический подтекст. «Он решил предстать перед греками как человек любезный и соответствующий присвоенному отличию, – верховному главнокомандованию, с соответствующим случаю гостеприимством» (Диодор). Саму свадьбу он объединил с торжественными жертвоприношениями олимпийским богам, примешав ко всему и религиозный оттенок, а также еще решил устроить роскошные состязания в честь муз, чем привлек еще больше гостей. «Так большое число людей собрались вместе со всех сторон на праздник, игры и бракосочетание, которые отмечались в Эгах в Македонии» (Диодор). Получается так: не хочешь на свадьбу – приезжай и почти богов, если безбожник – гуляй на свадьбе, а если ни туда ни сюда, то иди и насладись состязаниями. Все авторы подчеркивают огромное количество народа, съехавшегося в Эги, эти торжества должны были стать своеобразным триумфом Филиппа. Македонский царь гулять любил и умел, и поэтому можно представить, что творилось в древней македонской столице. На следующее утро были назначены игры, и еще не отошедшие от обильных возлияний гости затемно потянулись в театр, где должны были проходить состязания. Торжественное шествие в честь открытия началось с восходом солнца, и вновь Филипп решил всех поразить своим размахом. И здесь Диодор приводит один интересный момент, на который стоит обратить внимание. «Наряду со всякого рода выставленными богатствами Филипп включил в процессию статуи двенадцати богов, выполненных с большим искусством и блестяще украшенных, вызванных показать богатство и привести зрителя в трепет, а вместе с ними была пронесена тринадцатая статуя самого Филиппа, изображающая его богом, так что царь самолично возвел себя на престол среди двенадцати богов». Ничего не напоминает? Правильно, его сын тоже объявит себя богом, только произойдет это не в Греции, где на такое деяние посмотрели бы довольно косо, а в Египте, там подобные действия в порядке вещей. Значит, можно сказать и так, что, объявляя себя богом, Александр новатором в этом не был, лавры первооткрывателя и здесь принадлежали его отцу. Другое дело, что македонский царевич это заметил и сумел оценить по достоинству, в дальнейшем взяв на вооружение. А вот что планировал дальше со своей божественностью делать Филипп, так и осталось неизвестным, ибо побыть богом ему было суждено совсем немного времени.