Елена Нестерина
ПУДЕЛЬ БРОДИТ ПО ЕВРОПЕ

 
 

Глава I Школа – место для самых стойких

 
 
   Этой солнечной морозной зимой школы косила эпидемия.
   Не успели закончиться зимние каникулы, как стало известно, что к занятиям приступит далеко не каждый ученик – по причине свирепствовавшего в городе гриппа. После первой недели занятий руководством школ города стало все чаще произноситься страшное для учебного процесса, но радостное для ребят слово «карантин». Карантин – это значит: на уроки не ходи, делай что хочешь, гуляй, смотри телевизор, в общем – СВОБОДА!
   Но пока на занятиях присутствовало количество учеников, умещающееся в тот процент, по которому определяется отметка карантина, школа не закрывалась.
   Точно так же обстояли дела и в школе номер семнадцать, которая находилась в одном из районов на окраине города. По особому распоряжению директора ученика, чихнувшего больше пяти раз за урок, необходимо было немедленно освободить от занятий и отправить домой. Этим многие пользовались – старательно чихали, сморкались и кашляли, тяжело вздыхали и жалобно возводили глаза к потолку. «Нет, не надо нас, страдальцев, жалеть, – без слов говорил учителям их скорбный вид, – мы, конечно, посидим тут, на уроках, помучаемся. А то, что состояние наше – предсмертное, так это неважно, мы ради знаний на все готовы, ах, апчхи!..» Ну как не отпустить домой такого больного ребенка? Учителя отпускали, тем более что отличить симулянта от действительно заболевшего было трудно. Пусть, думали они, разрешая очередному ученику уйти с уроков, посидит дома, так, может, хоть не заразится.
 
   Арина Балованцева очень любила прогуливать уроки. Но строить из себя больную, тем более когда это делают многие, стремясь улизнуть с занятий, она не желала. И даже наоборот – гордо сидела на всех уроках, демонстрируя, что поступать, как все, она не будет.
   «Дешевый трюк! Это не наш метод», – так сказала гордая Балованцева своему другу Вите Рындину, когда тот предложил ей тоже прикинуться больными и несчастненькими, уйти из школы и отправиться в овраг кататься на крутой горке, залитой водой из лопнувшей трубы отопления.
   – После уроков туда и наладимся, – заявила Арина.
   На горку ей тоже очень хотелось – ведь еще утром она увидела, как блестит на солнце лед. Вода таким мощным потоком хлынула из трубы и устремилась вниз к склону оврага, что, казалось, ее не остановить. Но ремонтная бригада подкатила к месту аварии очень быстро, воду перекрыли и начали латать прорвавшееся место. А вода моментально застыла на двадцатиградусном морозе – и теперь на замечательной ледовой горе уже наверняка катались первые счастливчики!
   – Мне стыдно, Витя, прикидываться больной бедняжкой, – добавила Арина, косясь на свирепую училку по прозвищу «Овчарка», которая в ватно-марлевой повязке на морде вышагивала вдоль классной доски и тыкала острой указкой в ужасные по своей непонятности надписи вдоль сторон нарисованных на доске треугольников. – Если обманывать, то уж по-крупному и красиво. А это мелкий позор. Что мы, не отмучаемся геометрию и еще три оставшихся урока?
   – Отмучаемся, – согласился Витя.
   Свирепая Овчарка грозно гавкнула на них из-под своего намордника, ребята переглянулись и замолчали. Витя уставился на доску с наводящими тоску треугольниками и попытался услышать, а если повезет, и понять то, что по поводу этих треугольников вещала Овчарка. А Арина даже и пытаться не стала. Геометрию она не любила, а потому положила голову на свою шапку, что лежала на парте, сладко вздохнула и закрыла глаза. Шапка навевала нежный сон, а спины одноклассников, хоть строй их и значительно поредел, все-таки надежно загораживали Арину Балованцеву от взора злобной училки. Девочка пригрелась на мягком мехе, на лице ее появилась довольная улыбка.
   В этой шапке Арина пришла сегодня в школу первый раз – и сразу же шапка стала центром внимания. Арину обступили девчонки, гладили шапку, играли с ее большими пушистыми помпонами, примеряли ее по очереди. Арина была не против.
   – Что за мех такой необычный?
   – Что за мех такой? – интересовались у нее одноклассники.
   – Снежный баран, сказали, – пожимая плечами, без особой гордости за свое имущество отвечала Арина.
   Пусть шапка и вправду была хороша, она относилась к ней как к обычной вещи. Девочкой Арина Балованцева была скромной, наряжаться не любила. А шапулька на самом деле оказалась просто необыкновенной – на алой атласной подкладке, из густого белого меха с рыжими пятнышками. Мех был подстрижен ровными симметричными волнами – и казалось, что это пушистое меховое море подернулось мелкой рябью. Эту шапку несколько дней назад подарил Арине откуда ни возьмись объявившийся одноклассник отчима Константина Александровича – некий дядя Валера, коммерсант. Он пришел к Константину Александровичу, владельцу и руководителю банка, чтобы попросить выдать ему особо выгодный кредит по старой дружбе. Дядя Валера заявился в их дом не просто так, а с дарами: очаровывая мадам банкиршу, в смысле Аринину маму, он преподнес ей муфту из настоящего лемура мадагаскарского, капризную дочурку Ариночку, о которой был откуда-то наслышан, он осчастливил вот этой шапкой из «снежного барана». А еще одну женщину в доме – бабушку Настю, мать Константина Александровича, коммерсант не учел, лишь, с трудом сгибаясь из-за шарообразного живота, поцеловал ей ручку. И принялся тарахтеть комплименты уже всей семейке в целом.
   Арине все это ужасно не понравилось, она забросила подарочную шапку куда-то в кладовку и тут же забыла и о ней, и о дяде Валере, который скоро скрылся в кабинете Константина Александровича и продолжил свое льстивое бормотание уже там.
   Но о шапке из драгоценного меха вспомнила Аринина мама. Она отыскала ее и заставила Арину непременно пойти в ней в школу – чтобы не мерзнуть на морозе и не подхватить грипп. Мама собственноручно надела на дочь-семиклассницу эту красивую пушистую шапку, завязала бархатные веревочки помпонов.
   Так что деваться было некуда. Арина направилась в школу. Белые помпоны весело качались в такт шагам – как будто какой-то пушистый неведомый зверюшка бежал на мягких лапках вместе с Ариной. Девочке это даже понравилось. И к шапке она стала относиться лучше.
   Но лишь до того момента, пока она не стала вызывать к себе такой повышенный интерес. Сейчас же, на нудном уроке геометрии, Арине казалось, что пожадничал дядя Валера, – нужно было ей спальный мешок из этого снежного барана дарить, а не шапку. В мешке-то уж точно уютней спать…
 
   …Витя Рындин перехватил взгляд Димки Почечулина, который сегодня все уроки и перемены бросал на Арину странные взгляды. И сейчас у этого Димки взор был какой-то ну совсем уж тоскливый.
   «Чего это он так к Балованцевой неравнодушен? – ревниво подумал Витя. – Влюбился, что ли? Нет, наверное, просто заболел. Ну, если заболел, тогда прощаю».
   От этой мысли, как ни странно, Вите стало полегче.
   Так получилось, что пока грипп не подобрался ни к Арине, ни к Вите, хотя болела почти половина их класса. Сидела дома Зоя Редькина, сама себя лечила чесноком и горчичниками (родители никогда всерьез не интересовались ее проблемами), болел и Костик Шибай – вот ему-то доставалось лечения по полной программе. Мама его очень любила лечить сынишку. И сейчас он неподвижно, чуть ли не привязанным лежал в постели и каждые полчаса принимал какое-нибудь лекарство или процедуру. По-хорошему, как поняли Арина, Витя и Антон Мыльченко, навещая своих друзей, Зою с Костей надо бы поменять местами – отдать Костиковой маме как следует подлечить дохленькую слабенькую Зою и отпустить практически здорового Шибая на свободу. Но это было, понятное дело, нереально – поэтому ребятам пришлось лишь узнать названия лекарств, которыми пичкали Костика, и купить точно такие же для Зои.
   Вчера вечером Арина занесла таблетки и витаминки в жилище Редькиных – и теперь надеялась, что скоро Зоя пойдет на поправку.
   Самой же болеть ей очень не хотелось. И Арина верила, что не поддастся гриппу ни за что.
   Но ему поддавались другие. После геометрии был урок физкультуры, который вел классный руководитель Арининого седьмого «В», красавец-мужчина Петр Брониславович Грженержевский. Он-то и сообщил в конце урока, что после физкультуры занятий больше не будет – заболели сразу две учительницы. Так что можно с чистой совестью всем домой отчаливать.
   Моментально собрав вещички, седьмой «В», довольный жизнью, тут же вылетел из раздевалок и устремился на волю.
   Мимо Арины Балованцевой прошел Дима Почечулин, снова посмотрел на нее грустным долгим взглядом, вздохнул, впал в задумчивость и отправился вперед по коридору. Теперь уже Арина поймала его взгляд.
   – Чего он так на тебя смотрит? – шепнул Арине Витя, кивая вслед Почечулину.
   – Да он уже давно такой, – ответила Арина.
   А ведь и правда, Димка вот уже месяц ходил грустным, поначалу даже с заплаканными глазами. Его собака, огромный красноглазый сенбернар Харитоша, вдруг пропал. Его весь седьмой «В» хорошо знал и любил – Димка Почечулин жил у самой школы и часто гулял с Харитошей поблизости. На сенбернаре можно было верхом кататься, он, как слоненок, таскал на себе ребят, любил всех людей без разбора, обожал пробежки на далекие расстояния, наматывал по нескольку кругов по кварталу, но всегда возвращался. Но однажды не вернулся, и напрасно Димка и родители много часов подряд носились по улице, звали Харитошу, опрашивали прохожих. Даже дали объявление в газету. Но пес не нашелся.
   – Жалко Почечулина, – вздохнул Витя, вспомнив о беде Димки. У самого Вити никогда никаких животных дома не было. Разве что у дедушки в деревне – те, что шли в конечном счете на дальнейшую переработку: куры, утки, поросята.
   – Жалко, – согласилась Арина, вместе с бурным потоком одноклассников устремляясь к выходу.
   Пролетая мимо Петра Брониславовича, который стоял в коридоре у раздевалок и давал напутствия своим питомцам на дорожку, Арина Балованцева вдруг заметила, что и тот как-то необыкновенно грустен, хоть и старается выглядеть задорным бодрячком.
   – Петр Брониславович, а вы случайно тоже не заболеваете? – спросила она, выруливая из толпы. – Скажите, вам чихается или кашляется?
   – Эх, к счастью, нет, Ариночка, не заболеваю. Не кашляю и не чихаю… – печально вздохнул он.
   – Так это же хорошо! – бодро воскликнула Арина.
   Но Петр Брониславович обреченно пожал плечами и ссутулился. Такую картину можно было наблюдать крайне редко – осанка у учителя физкультуры, в прошлом прапорщика регулярной армии, была отменной. А если уж он позволяет себе сутулиться – значит, плохо дело, прямо-таки дело швах…
   Увидев, что Арина заглядывает Петру Брониславовичу в лицо и что-то заинтересованно у него выспрашивает, Витя Рындин, появившийся из раздевалки мальчиков, тоже подошел.
   – …Значит, у вас что-то случилось, – тем временем говорила Арина. – Ведь случилось, и что-то неприятное, так ведь?
   – Эх… Случилось, – в очередной раз тяжело-тяжело вздохнув, произнес Петр Брониславович.
   – Может, вы расскажете? – не отставала Арина. – Если это, конечно, не личная тайна.
   – Да, – подтвердил ее вопрос немногословный Витя Рындин.
   Петр Брониславович посмотрел на девочку, на мальчика, которые, задрав головы, сочувственно вглядывались ему в лицо…
   Случиться-то случилось… Рушилась его счастливая семейная жизнь – вот что случилось! Из-за глупой, даже смешной ерунды. Но как рассказать детям о том, что произошло?
   – А! Эх… – Петр Брониславович, точно разгоняя невидимых назойливых привидений, махнул своей сильной рукой. – Слушайте. Может, я и дурак, но что делать, не знаю. А вдруг вы мне и поможете, ребятки…
   И он начал свой рассказ.
 
   Арина и Витя слушали внимательно. Петр Брониславович повествовал о своих горестях, забыв обо всем вокруг; Арина Балованцева острым зрением не отличалась, и поэтому только Витя Рындин заметил, как из-за двери раздевалки мальчишек выглядывает чье-то чуткое и довольно знакомое ухо-локатор. Выглядывает, настраиваясь на прием волны, которая могла сообщить что-то интересное.
   Витю так и подмывало одним прыжком броситься к двери и рассекретить человека-ухо. Однако почти на сто процентов Витя был уверен, что и рассекречивать-то особо нечего. Потому что наверняка прячется за неплотно закрытой дверью и подслушивает не кто иной, как поэт и гражданин, которому до всего на свете всегда есть дело, – Антоша Мыльченко.
   Снова посмотрев на любопытное ухо, Витя Рындин усмехнулся – наивный Мыльченко уверен, что не обнаружен, а потому крут… Но Витя тут же закрыл рот ладонью – не дай бог Петр Брониславович решит, что это он над ним смеется, и обидится. А обижать любимого учителя Вите совершенно не хотелось.
 

Глава II Советы будущим пуделеводам

   Ни для кого в седьмом «В» не было секретом, что совсем недавно их классный руководитель Петр Брониславович женился на молодой женщине по имени Галина Гавриловна. Из-за этого каждый день он бывал теперь на работе в особенно приподнятом и радостном настроении, шутил, часто весьма остроумно, не зверствовал на уроках и вообще был чудо что за учитель.
   Никогда раньше Петру Грженержевскому не попадалось столь веселых, умненьких и шустрых особ женского пола. А тут вдруг, во время экскурсии на мясокомбинат, группу его буйных учеников водило мимо колбасных и сосисочных агрегатов такое прекрасное существо в белом халате и с биркой «технолог», что Петр Брониславович понял: вот она, любовь, где человека может застать! Среди перерабатываемого мяса. Ей, оказывается, все равно, любви этой, где явиться…
   И влюбился.
   Прекрасным существом женского пола, в которое влюбился Петр Брониславович, и была Галина Гавриловна – молодой технолог с мясокомбината.
   После ряда перипетий Петру Брониславовичу и Галине Гавриловне удалось пожениться и счастливо зажить в его уютной квартире.
   И вдруг сегодня, сегодня…
   Галина Гавриловна была немного простужена. Прохаживаясь по цехам своего родного мясокомбината, она несколько раз чихнула, нос ее зачесался, да и кашлять захотелось. Человеком старший технолог Грженержевская была очень ответственным, поэтому она сразу подумала: не имеет права старший технолог слоняться больным по предприятию и чихать в продукцию! А раз так, то Галине Гавриловне ничего не оставалось, как на время изолировать себя от производственного процесса.
   Она отправилась в медпункт комбината и оформила больничный лист.
   На третий день сидения дома Галина Гавриловна заскучала. В кровати ей не лежалось, лекарство не пилось, потому что симптомы болезни сами собой постепенно сошли на нет. Но опасные бациллы наверняка могли затаиться в ее организме и вылететь, как только она переступит порог мясокомбината, так что на работе появляться было рано!
   Галина Гавриловна поднималась ни свет ни заря, намывала и надраивала полы, мебель, посуду, перестирывала все вещи, пересаживала в другие горшки комнатные растения. Даже портрет своего знаменитого дедушки – изобретателя колбас «Солидарная», «Южнопортовая», «Серые глаза» и сосисок «Прием» врезала в более красивую и модную рамку.
   И на этом – все… Заняться ей больше было нечем. Петр Брониславович уходил с утра на работу, и Галине Гавриловне становилось скучно сидеть в одиночестве в пустой квартире. Ей хотелось на работу, но было нельзя – санитария и гигиена труда дороже всего!
   Вот так и сегодня: щедро намазывая своему драгоценному Петру Брониславовичу масло на хлеб и укладывая сверху этажами сырок и колбаску, Галина Гавриловна произнесла в предчувствии скорой разлуки (на работу муженек отчаливал):
   – Да, Петюня, повезло мне с тобой, голубчик. Кому бы еще я такой большой бутерброд сделала? Кто бы его осилил? А ты молодец, съешь и добавочки попросишь!
   Петр Брониславович заулыбался и даже смутился.
   – Это мне с тобой, Галиночка, повезло так повезло, – проговорил он, получая гигантский бутерброд, – ну какая еще женщина так понимает меня. И еду готовит такую прекрасную.
   – А это все потому, Петечка, – сказала Галина Гавриловна, – что мы с тобой просто идеально друг другу подходим. Вот и ссор у нас поэтому с тобой нет никаких, и стычек…
   Петр Брониславович, прожевывая большой кусок бутерброда, чуть не поперхнулся.
   – Скажешь тоже, Галиночка, – стычек! Что ж мы с тобой – демонстранты какие-нибудь?
   Но Галина Гавриловна продолжала гнуть какую-то свою, известную только ей линию.
   – Я в другом смысле, – покладисто проговорила она. – И все-то у нас хорошо, и всем мы довольны, и не ругаемся никогда…
   – И все есть, – добавил весело Петр Брониславович. И хотел продолжить перечисление счастливых явлений их совместной жизни.
   Но тут Галина Гавриловна твердым голосом оборвала его:
   – А вот и не все у нас есть, Петюня.
   Петр Брониславович отложил бутерброд и удивленно уставился на свою супругу.
   – Не понял, – по-армейски заявил он. – А чего у нас нету, Галиночка? Вон и ковер новый купили, и машину стиральную. Скоро денег накопим – и легковую машину приобретем…
   – Да ну ее, Петюня, легковую эту машину… – срывающимся голоском проговорила Галина Гавриловна. – Это уж как-нибудь потом…
   Петр Брониславович обхватил голову руками и принялся думать. Но уже через минуту он вновь обратился к супруге:
   – Я заинтригован, Галиночка… Чего же это тогда у нас все-таки нету?
   – А радости у нас в доме мало… – кротко пролепетала Галина Гавриловна, незаметно для супруга внимательно следя за его реакцией.
   А реакция оказалась бурной. Петр Брониславович вскочил со стула и удивленно развел руками.
   – Позвольте, Галина Гавриловна! – громко воскликнул он, – это в каком же смысле мало?
   Ведь действительно, развлекались они, по его понятию, на всю катушку.
   – Зарядку мы по утрам под самую веселую музыку делаем! – широко взмахивая руками, принялся перечислять Петр Брониславович. – Да, под веселую и задорную, мне мои ребята ее специально подобрали: рэп, хип-хоп и этот… как его, черта… латинский панк! О! Неужели тебе не нравится, Галиночка, эта музыка?
   Галина Гавриловна тоже вскочила и попыталась усадить своего атлета-мужа на стул. А то ведь как сейчас ненароком смахнет какую-нибудь вещь со своего места – порча имущества получится.
   – Хорошая музыка, хорошая! – забормотала она.
   – Ну тогда хочешь, Галина, мы с тобой еще раз «Веселые старты» проведем? – не унимался Петр Брониславович. – Теперь, правда, будем благоразумнее: попросим соседей снизу на время выехать из квартиры – и повеселимся на славу!
   – Да были уже «Веселые старты»! – воскликнула Галина. – Нет, Петя, знаю я, чего нам с тобой не хватает.
   Добрый и доверчивый Петр Брониславович тут же стал весь внимание, уселся за стол и приготовился слушать свою любимую супругу.
   Галина Гавриловна держала паузу.
   – Ну говори же, Галиночка! – в нетерпении воскликнул Петр Брониславович, который перебрал все варианты того, чего не хватает в их доме для веселья, и теперь действительно был сильно заинтригован.
   Галина Гавриловна, как принцесса крови, посмотрела на Петра Брониславовича и голосом той же самой принцессы произнесла:
   – Хочу я собачку завести. То-то будет радость!
   – Собачку? – переспросил Петр Брониславович, еще не понимая, плохо это или хорошо – собачка.
   – Да. Собачку. Я уже все продумала.
   – И какой же породы, Галиночка? – Петр Брониславович уже успел решить, что и совсем это неплохо – собачка. Раз Галиночка Гавриловна радоваться ей будет.
   Молодая жена счастливо разрумянилась, сложила пухлые ладошки, подняла блестящие карие глаза к потолку и проговорила:
   – Самой лучшей породы, самой красивенькой! Хочу я, Петя, пуделечка иметь – такого миленького, веселого!
   Петр Брониславович чуть со стула не упал. Его воображение уже рисовало ему прекрасные цветные картины: его милая супруга величаво вышагивает по улице, ведя на поводке рыжего и веселого красавца-боксера, или мощного ротвейлера, или горделивую верную овчарку… А тут – нате вам из-под кровати! Пуделечек!
   – Как, Галя, пуделечек? – с трудом проговорил ошеломленный Петр Брониславович. – Зачем, Галя?
   – Как это, Петя, «зачем»? Радость, – сказала Галина Гавриловна весело, но твердо. И уже щебечущим голоском продолжила: – Будет у меня, Петенька, такой кудрявый пуделяшечка! Ах, ах! Ну Петя, у нас же с тобой вкусы полностью совпадают, ведь правда?
   – Да, да… – ответил подавленный Петр Брониславович.
   А Галина Гавриловна, не теряя времени, продолжала:
   – Тогда давай скорее пудю заведем! Я его мыть буду, в холод на улицу в штаниках выводить буду, в попонке!
   Петр Брониславович смотрел на свою жену с ужасом. И не узнавал ее.
   – А у тебя когда-нибудь уже был пудель? – спросил он, надеясь, что Галина Гавриловна все-таки понимает, что говорит.
   – Нет, – ответила Галина Гавриловна, – но, я думаю, будет. Потому что мы с тобой вместе его очень хотим, Петя.
   Петр Брониславович даже не нашелся, что возразить на это. Супруги – это значит вместе. А вместе – так уж вместе. А раз так – Петр Брониславович от своих клятв и обещаний никогда не отказывался. Его слово – это твердое слово солдата. Дорого стоит такое слово… Ведь он же пообещал Галине Гавриловне в ЗАГСе, что теперь все вместе… Нечего было обещать тогда.
   – Мы… Вместе… Да… – через долгую паузу, кивая в такт своим словам головой, начал Петр Брониславович. – А почему же обязательно пудель? Может, овчарку заведем сторожевую, солидную? Вот, я понимаю, собака. А пудель…
   – Как, милый, тебе не нравится? – взвизгнула Галина Гавриловна, бросилась к своему Петру и уселась ему на колени. – Представь только на минуточку: чудный такой пуделяха с челочкой. Мы пуделяшку нашего еще и подстрижем модненько, чтобы на плечиках был пышный такой кудрявый мех, а попка у него чтобы была вся голенькая, на кончике хвоста круглый помпончик, махать им так раз-раз… И на лапках тоже по пушистику – и будет он семенить так забавно: тяп-тяп-тяп-тяп-тяп!
   Живое воображение Петра Брониславовича тут же нарисовало перед ним эту прелестную картину. Кудрявый пудель с бритой попкой, семенящий на тонких голых ножках, оканчивающихся помпончиками…
   – Это подо льва, что ли, подстричь? – поинтересовался Петр Брониславович у супруги?
   – Ага.
   – А на шее бантик небось?
   – Бантик, бантик! – охотно закивала Галина Гавриловна. – Вот как ты все хорошо понимаешь!
   – Фу. – Петр Брониславович снял жену со своих колен и твердо и уверенно сказал: – Это уродец, Галина, а не собака.
   – Уро-о-о-о-о-о-о-о-о-дец? – протянула Галина. – Ах, собака, которую я хочу, – уродец, значит?! И ты еще говорил, Петя, что у нас с тобой полное взаимопонимание!!!
   В ее голосе слышалась страшная обида. И слезы брызнули из глаз. Такого Петр Брониславович еще ни разу не видел. Он бросился успокаивать бедняжку-жену, вытирать ее слезы первым, что попалось под руку (а под руку ему попалась яркая, жесткая мочалка для мытья посуды), бормотать что-то ободряющее:
   – Не волнуйся, Галиночка, зачем волноваться-то? Конечно, полное! Я тебя очень взаимно понимаю!
   Галина Гавриловна, по жизни совершенно не плакса, от этих слов тут же начала успокаиваться, выхватила у мужа и закинула подальше мочалку для посуды, которая изрядно ободрала ей нос и щеки. Но мир так и не наступил.
   – Но вот только на пуделя согласиться никак не могу, – добавил Петр Брониславович.
   И слезы вновь потекли по щекам его жены.
   – Ты совсем игнорируешь мои желания, да, Петруччио? – трогательным жалобным голосом спросила Галина.
   – Я пуделей игнорирую! – честно заявил Петр Брониславович. – Особенно с голой попкой и с челочкой! Уси-пуси, просто срам один!
   Галина Гавриловна горестно уселась на стул и сказала, как будто сама себе:
   – И это говорит он… Боже, за какого бессердечного тирана я вышла замуж! Петр Грженержевский не любит животных, еще он не любит…
   – Люблю! – возмущенный такой несправедливостью, воскликнул тиран Грженержевский. – Галиночка! У меня в детстве хомяк был! И рыбки!
   – Не верю!
   – Ну зачем тебе пудель, душа моя? – взмолился Петр Брониславович, взглянув на часы и сообразив, что уже опаздывает на первый урок.
   – Он мне нужен, нужен, нужен! – точно пудель, взмахивая челкой, мокрой от размазанных слез, твердила Галина. – А ты, Петя, такой бессердечный, не нужен мне совсем.
   Вот этого Петр Брониславович совершенно не ожидал. В растерянности он сел на пол, затем встал, схватил себя за нос, за подбородок, пожал плечами и замер, хлопая глазами.
   – Не нужен? Как же не нужен, Галиночка? Я же хороший, – только и смог сказать бедный Петр Грженержевский, первый раз оказавшийся в такой ситуации.
   – Пуделек тоже хороший, – был ему ответ. – Даже лучше. Ах, ты ничего не понимаешь… Все, Петя, все… Вот и кончилась наша счастливая совместная жизнь.
   – Как же, Галиночка? Почему?.. – Петру Брониславовичу казалось, что мир рушится, исчезает в пасти насмешливого дьявола. И физиономия у этого дьявола такая задорная, дурашливая, с кудрявой челочкой и лопоухая. Совсем как у… Ой, нет, нельзя даже думать!
   – Да потому что, Петя, – отвечала Галина Гавриловна голосом старухи Изергиль, наполненным горечью многочисленных прожитых лет, состоящих сплошь из утрат и лишений, – был у меня такой ма-а-аленький каприз. А ты его проигнорировал… У нас разные вкусы, Петр. И мы с тобой совсем не схожи.